Сoniunctio Оppositorum

Дверь особняка захлопнулась за ними с глухим, тяжелым стуком, который эхом прокатился по холлу. Тишина, наступившая следом, была тягучей и пронизывающей до костей. Эмма стояла, не решаясь сделать шаг. Реджина замерла на мгновение, глядя прямо перед собой, ее профиль, освещенный закатным солнцем из окон, казался высеченным и застывшим в вечности. Затем, не произнеся ни слова, Королева медленно подняла правую руку. Изящные длинные пальцы дрогнули — и тяжелый королевский наряд Злой королеву превратился в легкий шелк домашнего платья. Глубокий контур на веках, алая помада — вся тщательно выстроенная броня — исчезла, словно ее смыло невидимой водой. Лицо Реджины стало бледнее, мягче, но печать усталости и внутренней борьбы залегла в уголках губ. Она прошла мимо Эммы, не глядя на нее, ее шаги были бесшумны на толстом ковре, ведущем в гостиную. Эмма вздохнула. Щелчок пальцев — и ее кожаная куртка превратилась в свободный трикотажный кардиган, а волосы, сбитые ветром, послушно легли волной. Спасительная магия быта. Из кухни донеслось позвякивание посуды. Эмма вошла и застала Реджину у стола. Та молча, с механической точностью, нарезала тонкими ломтями яблоко, раскладывая их веером на тарелке. Рядом появились ломти сыра, виноград, хрустящий багет. Каждое движение было выверенным,— ритуал, чтобы занять руки и дать отдых голове. Дверца холодильника открылась и закрылась; на стол легла масленка. Эмма села на высокий стул, обхватив ладонями кружку с горячим чаем, который Реджина поставила перед ней так же молчаливо. Тепло обожгло пальцы, но это было приятно. Земное, настоящее. В тишине, нарушаемой только легким стуком ножа о доску, перед их внутренним взором снова всплыл суд. Голос Мастера — оглашавший приговор. Приговор для Лилит. Слишком суровый. Это даже не суд. Это погребение заживо. Без права завести потомство ближайшие пятьсот лет. Отлучение от рода, который она обрела совсем недавно, двести лет сна забвения и жизнь в Горах сломанных крыльев. Она посмотрела на Реджину. Королева застыла с ножом в руке, глядя в пустоту за окном, где догорал закат. Эмма знала этот взгляд. Реджина считала годы. Она знала цену каждому потерянному году, каждой секунде, проведенной в аду собственного одиночества. Этот приговор отзывался в ней личной болью, эхом тех лет, когда она сама была заперта в темнице своей ненависти. Малефисента. Мысль о ней жгла сильнее всего. Она стояла, неподвижная, как изваяние, когда зачитывали приговор. В ее глазах плескалась такая бездна отчаяния, что у Эммы сжалось сердце. Потерять Лилит на пятьсот лет. Для матери, которая только-только научилась быть матерью. Эмма чувствовала, как в груди закипает глухая ярость. Справедливость была слепа, но сегодня она была еще и жестока. Реджина наконец отложила нож. Она стряхнула невидимую пыльцу с пальцев и взяла свою чашку с чаем. Ее плечи, напряженные как струна, чуть опустились. Она посмотрела на Эмму — коротко, но в этом взгляде было понимание. Они обе знали, что слова сейчас бессильны. Им обеим нужно было время, чтобы переварить этот удар. Эмма молча взяла виноградину. Вкус был сочным, сладким, почти вызывающе нормальным. Реджина налила себе немного красного вина в тяжелый хрустальный бокал. Они сидели напротив друг друга в прохладной кухне, под светом единственной лампы, и каждая вела свой безмолвный разговор с совестью и законом. Где-то в небе, над Сторибруком, сгущались тучи. Тишина между ними была красноречивее любых речей. Эмма поставила кружку на стол и обхватила её ладонями, грея руки. Она смотрела на Реджину, которая теперь сидела неподвижно, устремив взгляд в стену. Эмма знала, что она думает о том же. О том, как они могли бы вмешаться. О том, что они не сделали ничего. Реджина вдруг глубоко вздохнула, словно выныривая из воды. Она взяла ломтик яблока и откусила, медленно прожевала. Затем отпила вино. Её лицо оставалось спокойным, но Эмма видела, как дрогнули её пальцы, когда она ставила бокал обратно на стол. «Мы должны что-то сделать», — подумала Эмма, но не сказала вслух. Она знала, что Реджина придёт к этому выводу сама, когда будет готова. Сейчас им нужно было просто быть здесь. Просто молчать. Просто дышать. Прошло ещё несколько минут. Реджина встала, подошла к окну и отодвинула штору. За окном уже стемнело, и в стекле отразились их тени — две женщины, уставшие от мира, который требовал от них слишком многого. —Малефисента не выдержит этого, — тихо сказала Реджина, не оборачиваясь. Эмма кивнула, хотя Реджина не могла этого видеть. — Я знаю, — ответила она. Это были первые слова, произнесённые вслух с тех пор, как они вошли в дом. И они повисли в воздухе, тяжёлые, как камень. Реджина опустила штору и вернулась к столу. Она села напротив Эммы и посмотрела ей в глаза. — Мы должны поговорить о том, что с тобой случилось и о последствиях для всех нас, — сказала она тихо, но твёрдо. Эмма встретила её взгляд. — Я знаю, — повторила она. Генри? — Он у Грейс с Джефферсоном. Я попросила его остаться сегодня у них. И в этом коротком диалоге родилась новая решимость. Тишина сменилась молчаливым согласием. Реджина сделала глоток вина. Большой. Отчаянный. — Я была там Эмма. И всё видела. Эмма смотрела в глаза, полные боли напротив. — Я знаю. Прости. Я пыталась тебя ослепить, оглушить, чтобы ты не видела этого, но, к сожалению, нить что нас связывает притягивает нас друг к другу когда нам хочется быть рядом с тем, кого мы любим. Эмма закрыла лицо ладонями. — Мне жаль…,— тихо , полным отчаяния голосом прошептала блондинка. Реджина поставила бокал на стол, и тот глухо стукнул о деревянную поверхность. Она не смотрела на Эмму — её взгляд был устремлён куда-то сквозь стену, в прошлое, которое теперь навсегда вплавилось в её сознание. — Я видела, как ты ревела от боли, сопротивлялась. Видела, как они прижимали тебя, удерживали. Брали. Знаешь я никогда не задумывалась о том, как это происходит у Драконов. Эмма побелела, пальцы впились в волосы, словно пытаясь их вырвать. — Я чувствовала, как твои силы уходят. Как ты перестаёшь верить, что сможешь выбраться. Я видела каждого, — голос Реджины дрогнул, но она заставила себя продолжать. Как они наслаждались тобой, как твое тело несмотря на сопротивление поддавалось. А потом была Лилит и это зрелище просто разделило меня на до и после. Она … Реджина замолчала. Она встала со стула, и начала медленно расхаживать по кухне. Она не обращала внимания на бледную как полотно Эмму. — Я всегда опасалась её, после того как мы нашли её в кафешке. Столько обиды и ненависти к тебе. Я никогда до конца не верила, что она забыла свою обиду на тебя. И когда я видела, как она идет против матери, как она взяла тебя, как она наслаждалась процессом, особенно когда она поимела тебя туда куда я себе не позволяла ни разу, потому что это…чёрт! Она сделала то, что не позволила себе я! Я! —заорала внезапно Реджина. — Я, Королева, я—твоя истинная! А она взяла тебя так беспардонно, так по-собственнически, словно имела право на тебя! Она кончила в тебя! Они все кончили в тебя! Они все хотели, чтобы ты понесла от них! А я смотрела на то, как тебя оплодотворяют и ничего не могла с этим поделать! Как вообще это допустимо?! Я не понимаю! Что это за дикие правила такие? Что ты обязательно должна принести ребенка и пока ты этого не сделаешь тебя будут трахать все сородичи? Кто вообще это придумал? Что это за дикарские законы? Реджина уже просто орала. Её голос срывался, хрипел от боли. — И хочешь правду? Я была готова убить Лилит! Несмотря на то, что она дочь Мэл! Но Мэл… боже…она сама сдала свою дочь! Она лично отправила её на суд, чтобы она понесла наказание. И я не знаю: с одной стороны, я рада приговору, что вынес ей Мастер! Хоть он и непомерно суров! А с другой стороны Мэл. И это её убивает. Они только обрели друг друга. Эти годы, что они провели вместе— она только-только научилась быть матерью. А теперь она вновь потеряла своего ребенка. Она была такой разбитой… — Ты ненавидишь меня, — прошептала Свон. — Нет, — выкрикнула Реджина, и в её голосе не было злости. Только боль. — Я ненавижу то, что ты стала для меня наказанием. Что именно ты стала моей Избранной! Я сейчас даже ненавижу тебя за то, что ты вообще появилась в моей жизни! Что Генри приволок тебя сюда! Что я обречена видеть это снова и снова. Каждый раз, когда твоя драконья сущность возьмёт верх. Когда ты будешь искать того, кто сможет дать тебе то, что я не могу. А я не могу, потому что я не Дракон. И я поняла: та часть тебя, которая принадлежит дракону, никогда не будет моей. Она будет принадлежать каждому, кто сильнее, кто настойчивее, кто войдёт в тебя первым. — Прекрати, — прохрипела Эмма. — Пожалуйста. Ты убиваешь меня. — Я не хочу тебя убивать, — ответила Реджина, и голос её дрогнул, сорвался в крик, который она сдерживала слишком долго. — Я хочу, чтобы ты поняла, что мне придётся делить тебя. Каждый раз, когда природа возьмёт верх, ты будешь искать кого-то сильнее, и я буду стоять в стороне. И я не смогу ничего сделать. Потому что это не измена. Это твоя суть. Я даже не могу предъявить тебе ничего! Слова вырывались из неё, как вода из прорванной плотины. Реджина задыхалась, говорила и говорила, не в силах остановиться, и каждый звук раздирал горло до хрипоты. Её трясло — от макушки до пяток. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Тело горело в огне, которого она не могла потушить. Перед глазами вставали картинки: чужие тела на теле Эммы, чужие зубы на её шее, чужие крылья, накрывающие её с головой, Лилит, входящая в Эмму и наслаждающаяся её плотью, оставляющая в ней свое семя. Реджина видела это сотню раз за последние недели, в бессонные ночи, в минуты, когда оставалась одна. И каждое воспоминание вонзалось в грудь раскалённым прутом. Она хотела подойти к Эмме. Хотела схватить её за плечи, встряхнуть, заставить смотреть только на неё. Но ноги будто приросли к полу. Тело не слушалось. Реджина смотрела на свои руки и не могла заставить их протянуться к той, кого любила больше всего на свете. Потому что стоило ей представить прикосновение, как перед глазами всплывало другое — чужое, грубое, собственническое. И её собственные пальцы начинали дрожать от отвращения, смешанного с ревностью. Она ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что не может отделить Эмму от Белого Дракона. Ненавидела за то, что даже сейчас, стоя в двух шагах от неё, чувствует, как внутри закипает желание пометить её, сделать своей, впечатать себя в неё так глубоко, чтобы никакой дракон не посмел приблизиться. Но следом приходила злость — слепая, иррациональная, на саму Эмму. На то, что та позволила. На то, что это не её вина. На то, что винить некого, кроме проклятой природы. — Я не хочу этого, — выкрикнула Эмма, вскакивая. — Я не хочу! Ты думаешь, мне легко знать, что я создана для такого? Что моё тело, моя суть принадлежит стае? Что я буду ложиться под каждого, кто сильнее, пока не выберу гнездо? — Но ты будешь, — обессиленно повторила Реджина, и голос её упал до шёпота, сдавленного и больного. — Потому что такова природа Белого Дракона. Ты нужна им для размножения. Ты — сосуд для их будущего. И я, твоя пара, буду стоять и смотреть, как они берут тебя, как они рвут тебя на части. Снова. И снова. Если это означает быть Истинной — то просто пусть Снежка пустить мне стрелу между глаз! Эмма упала на пол, обхватила ноги Реджины, прижалась щекой к её коленям. Реджина чувствовала тепло её дыхания сквозь ткань брюк, чувствовала, как дрожит её тело, но не могла пошевелиться. Она смотрела вниз, на золотистые волосы, рассыпавшиеся по её коленям, и чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Часть её хотела упасть рядом, обнять, прижать к себе и никогда не отпускать. Другая часть — та, что видела всё своими глазами — кричала, чтобы она оттолкнула Эмму, убежала, спряталась от этой боли. — Тогда уходи. Спасай себя, — сказала Эмма глухо, и её голос звучал так, будто она уже смирилась. Будто внутри неё что-то умерло. — Я не вынесу, если ты будешь мучиться из-за меня. Я разорву нить. Забудь. Найди кого-то нормального, кто не превращается в зверя и не ложится под каждого встречного. Слова Эммы резанули по живому. Реджина почувствовала, как по щекам потекли слёзы — горячие, злые, бессильные. Она медленно, очень медленно, положила руку на голову Эммы. Пальцы её дрожали так сильно, что она едва чувствовала прикосновение. Внутри боролись два желания: отдернуть руку, потому что это неправильно, потому что она вспоминает, как другие касались её Эммы, — и вцепиться в эти волосы, притянуть к себе, никогда не отпускать. — Я не могу. — Голос её сел почти до шёпота. — Потому что, даже будучи драконом, ты искала меня. Ты тянулась ко мне в темноте, ты шептала, что любишь меня. Ты всегда возвращалась ко мне. После каждого падения, разбитая и виноватая, но всё равно моя. Эмма подняла заплаканное лицо. Опухшие глаза, красные веки, губы, искусанные в кровь — она выглядела такой разбитой, такой надломленной, что у Реджины перехватило дыхание. Она видела, как плечи Эммы трясутся от беззвучных рыданий, как она пытается дышать, но воздух застревает в груди. — Как ты можешь? — Я не знаю, — честно ответила Реджина. — Но я люблю тебя. И это проклятие сильнее любого драконьего инстинкта. Я не отпущу тебя, Эмма. Я просто не смогу, понимаешь? — Она всхлипнула, смаргивая слёзы. — Я даже не уверена, что смогу прикоснуться к тебе после произошедшего. Мой мозг понимает, что я имею право на тебя, на Эмму, но не на Белого Дракона. И ты не виновата. Но картины… я не могу отделить тебя и Белого Дракона. Вы для меня единое целое, понимаешь? Поэтому я не приходила к тебе. Я просто не могла, Эмма. Я не могла смотреть на тебя. Эмма зажмурилась, и слёзы снова потекли по её щекам. Она поняла. Всё поняла. И от этого стало только больнее. Реджина медленно покачала головой. Она накрыла ладонями руки Эммы и посмотрела ей прямо в глаза. В этом взгляде не было уверенности. Только боль, смешанная с любовью. Только страх, смешанный с отчаянием. — Ты больше не хочешь меня? — отводя взгляд в сторону и опустив плечи, выдохнула Эмма. Это был не вопрос. Это была констатация. Приговор, который она уже вынесла себе. Реджина сжала её пальцы, чувствуя, как хрупкие кости дрожат под её ладонями. Чувствуя, как сама дрожит, разрываясь между желанием и отвращением. — Я… слишком много эмоций, дорогая. — Голос её сорвался, и она замолчала, собираясь с мыслями. — Я хочу и наказать тебя, отомстить, взять грубо, чтобы доказать самой себе, что ты моя, впечатать тебе это знание. — Она говорила и чувствовала, как внутри поднимается волна стыда за эти слова. — И при этом любить тебя нежно, сокровенно, дать понять, что наша любовь — не боль, не терзание тела и плоти. Но я не знаю, как совместить это. Я не знаю, как прикоснуться к тебе, не вспомнив. И как не прикоснуться, не сойдя с ума. Она замолчала. В комнате было тихо, только их прерывистое дыхание нарушало тишину. Две женщины, опустошённые, надломленные, связанные нитью, которая жгла их обеих, но которую ни одна не решалась разорвать. Реджина смотрела на Эмму и чувствовала, как любовь и боль сплетаются в ней в тугой, невыносимый узел. И она не знала, что делать. Она не знает, сколько времени они пробыли в этой тишине. Когда она нашла в себе силы она, отодвинувшись от Эмма, тихо прошептала: —Мы должны выбрать тебе одного единственного из драконов, который будет иметь право на тебя. Мы должны подготовится к твоей следующей течке. Я хочу быть уверенной, что это будет достойный сородич, уважающий тебя, любящий, принимающий твою суть, понимающий кто ты такая. Кому я могу доверить защищать твою жизнь. Тебя. Слова Реджины повисли в воздухе, как тяжелый, удушливый туман. Эмма застыла, и время для неё словно остановилось. Она слышала эти слова, каждое из них врезалось в её сознание, как раскаленное тавро, но разум отказывался обрабатывать их смысл. Дракон. Выбрать. Течка. Право. — Нет, — выдохнула она, и это было даже не слово, а хриплый, надломленный звук, вырвавшийся из самой глубины её существа. — Реджина, нет. Ты не можешь. Не после всего. Пожалуйста, нет, только не ты. Но Реджина уже отстранилась от неё, и каждое её движение было исполнено пугающей решимости. Её плечи были расправлены, спина прямая — броня, которую она надела, чтобы не рассыпаться. Она подошла к окну, вглядываясь в него так упорно, словно там можно было найти ответ. Она не оборачивалась, боясь, что если встретится взглядом с Эммой — дрогнет, сломается, откажется от всего. — У нас нет выбора, Эмма. — Голос её звучал глухо, механически. — Твоя природа не спрашивает разрешения. Она настигнет тебя снова, и если ты будешь одна… если рядом не будет того, кто удержит тебя, кто направит, кто возьмет на себя эту ношу… ты можешь не выжить. Или выжить, но потерять себя окончательно. Эмма хотела закричать, возразить, сказать, что она справится, что ей никто не нужен, что эта система сломана, но слова застревали в горле. Вместо этого её взгляд — мутный, потерянный, взгляд человека, который стоит на краю пропасти и видит, как земля уходит из-под ног — устремился на Реджину. В этом взгляде не было гнева. Не было мольбы. Была только тихая, безнадежная просьба: Скажи. Только назови имя. Дай мне понять, какую боль ты мне приготовила. Дай мне знать, кого ты нашла достойным стать моим палачом. Реджина, наконец, обернулась. В её глазах блестели слезы, которые она яростно сдерживала. Она смотрела на Эмму — на эту сломленную, красивую, сильную женщину, которую она любила до онемения, до дрожи в руках, до боли в груди. И в этой любви, как в ядовитом цветке, пряталось невыносимое решение. Она сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладонь до онемения, прошептала имя, которое выжгло всё внутри: — Малефисента. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина, в которой слышно было только то, как бешено колотится сердце Эммы, а потом — как оно разбивается вдребезги. Эмма не могла пошевелиться. Имя пронзило её насквозь, как копье. Это было хуже любого предательства, хуже любой ненависти. Малефисента — та, что была свидетельницей её слабости, та, что вычищала её после надругательства самым интимным способом, та, что разделила сердце Реджины пополам и вложила ей в грудь, та, что стала ей фактически матерью. Та, что теперь получила от Реджины право владеть её телом по закону драконьей крови. Та, которую выбрала дня её Реджина. — Ты… — выдохнула Эмма, и её голос сорвался на хриплый шепот, полный боли. Она хотела броситься к Эмме, обнять её, сказать, что это было ошибкой. Но вместо этого она заставила себя стоять на месте. — Она понимает, — сказала Реджина голосом, в котором дрожала каждая нота. — Она понимает, что такое власть и что такое жертва. Она знает, как укротить огонь, не погасив его. Я выбирала не по любви, Эмма. Я выбирала по силе. Потому что любовь, которой я хочу тебя окружить… она не спасет твою жизнь, когда инстинкты возьмут верх. А её сила — спасет. — Ты ошибаешься, — прошептала Эмма, и слёзы, наконец, покатились по её щекам. — Ты не спасаешь меня. Ты просто отказываешься от нас и решаешь за меня. Опять все решают за меня. Мне ничто и никогда не принадлежало, даже я сама себе. Она медленно поднялась, и каждое движение давалось ей с трудом. Она подошла к Реджине вплотную, и их взгляды встретились. Глаза Эммы были полны такой глубины боли, что Реджина едва не задохнулась. В них было всё: неверие, отчаяние, обида, и где-то на самом дне — тлеющий уголёк любви, который ещё не погас, но который эта новость почти задушила. — Я не хочу, чтобы ты так на меня смотрела, — голос Реджины дрогнул, и она отвела взгляд. — Но я обязана это сделать. Я обещала беречь тебя. И я сдержу обещание, даже если ты возненавидишь меня за это. Я предлагаю это потому, что люблю тебя слишком сильно. Эмма молчала. Она смотрела на Реджину, и впервые за долгое время в ней что-то щелкнуло и она уже не видела в ней свою возлюбленную. Она видела судью, палача, стратега, который пожертвовал их историей ради холодного расчёта. И от этого понимания внутри неё что-то оборвалось. То, что держало её на плаву все эти месяцы, — вера в то, что они найдут выход, смогут с этим справиться. — А Малефисента знает о твоем решении? Она знает, что ты выбрала её чтоб она меня трахала? Что она должна сделать мне ребенка? Ты ей сказала? Или может вы решили между собой пока ты держала меня в Подземелье, а я каждый день ждала тебя? Она согласилась на это? Каждое слово Эммы звучало как пощёчина. Реджина вздрогнула, но не отвела взгляда — она заставила себя смотреть в эти горящие, мокрые от слёз глаза. Эмма сделала шаг вперёд, и теперь между ними не осталось ни дюйма воздуха. — Ты называешь это защитой, потому что ты меня любишь? Ты отдаёшь меня другой женщине, как вещь, как племенную кобылу, и говоришь, что это помощь? Ты не слышишь себя, Реджина? Ты сошла с ума. Голос Эммы крепчал с каждым словом. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки, но в глазах разгорался новый огонь — не боли, а гнева. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Ты решила, что имеешь право выбирать за меня. Ты решила, что моё тело — это поле для твоих стратегических манёвров. Но ты забыла спросить меня, хочу ли я этого. Ты забыла, что у меня есть голос. Что я не дракон, которого можно приручить, не зверь, которого нужно укрощать. Я сама к тебе шла, сама подчинялась, сама тебя выбирала. Всегда. Всегда все ради тебя, Реджина. Ради чего? Ради чего ты меня спасла, отдала часть своего сердца? Чтобы теперь, подложить меня под свою подругу, которая стала мне как мать среди Драконов? Которая не трахнула меня в отличие от других? Которая провела мне чистку, чтобы сохранить наши отношения! Я пошла на эту унизительную чистку ради нас! Ты думаешь я хотела, чтобы та, что я считаю почти матерью, уважаю, вылизывала мою плоть и доставала из нее семя, нарушая законы? Думаешь я хотела лежать перед ней с раздвинутыми ногами? Это было унизительно Реджина! Ты себе даже не представляешь насколько! И все что я делала, чтобы пережить это унижение это думала о тебе, представляла тебя! Тебя! Реджина открыла рот, чтобы ответить, но Эмма не дала ей и слова вставить. Она ударила ладонью по стене рядом с головой Реджины, и звук удара эхом разнёсся по комнате. — Нет! Теперь ты будешь слушать! — её голос сорвался на крик. — Ты говорила мне, что любишь. Ты клялась, что мы справимся вместе. А теперь ты стоишь передо мной и говоришь, что нашла другую — ту, которая будет делать то, что ты не можешь. Ты просто боишься. Боишься своей собственной слабости. И вместо того, чтобы бороться, ты прячешься за спину Малефисенты. Эмма отступила на шаг, и её дыхание стало тяжёлым, прерывистым. В груди что-то горело — не драконий огонь, а что-то более древнее, более разрушительное. Чувство полной никчёмности. Её собственные мать и отец бросили её, каждый приёмный родитель возвращал её обратно в систему. Лена отказалась, не приняв её сути, Нил, Крюк предавали её столько раз, что пальцев не хватит. А теперь и Реджина, та, кому она отдала всё без остатка, решала, что она — проблема, которую нужно передать другой. — Ты думаешь, что после этого я смогу смотреть на неё? — тихо спросила Эмма, и в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — Что я смогу лечь под неё, потому что ты так решила? Потому что так ты проявила свою любовь ко мне? — Я не выбирала её, — голос Реджины сорвался, и она проглотила ком в горле. — Я не выбирала её, Эмма. Я выбирала тебя. Я выбирала твою жизнь. Твою свободу. Твоё будущее, даже если в нём не будет меня. Ты думаешь, что я не знаю, как это унизительно? Ты думаешь, что я не понимаю, через что ты прошла? Но я хочу, чтобы тебе было безопасно хотя бы в этом. Это не мой выбор, это … Эмма покачала головой, и горькая усмешка исказила её губы. Она отстранилась. Слёзы снова навернулись на глаза, но она не позволяла им упасть — не сейчас, не перед этой женщиной, которая смотрела на неё с такой мольбой, с таким отчаянием. Реджина вздрогнула, словно Эмма ударила её словами сильнее, чем любой магией.. Эмма вытерла лицо ладонью, размазывая остатки слёз по щекам, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не гнев, не боль, а странное спокойствие, которое пугало Реджину больше, чем любой крик. — Знаешь, что самое страшное? — тихо спросила Эмма, глядя прямо в глаза Реджине. — Я всё ещё люблю тебя. Я ненавижу тебя за это решение, я хочу кричать и крушить всё вокруг, но я всё ещё люблю тебя. И именно поэтому я не могу этого сделать. Я не могу лечь под Малефисенту, даже если это спасёт мне жизнь. Потому что, если я соглашусь, я потеряю себя. А если я потеряю себя, я потеряю и ту часть, которая любит тебя. И тогда всё, что мы пережили — все твои жертвы, вся моя вера в нас — окажется бессмысленным. Она развернулась и направилась к двери, оставляя Реджину одну. Шаги Эммы были твёрдыми, решительными, но в каждом из них чувствовалась надломленность. У самого порога она остановилась, не оборачиваясь, и её голос прозвучал глухо, словно из глубокого колодца: — Прости меня. Прости меня за то, что я такая. За то, что сделала тебя соучастницей своего проклятия. Я все исправлю Реджина, — прошептала она. — Чего бы мне это не стоило. Я все исправлю. Я не заставлю тебя переживать это снова и снова. Ты достойна лучшего. Я ухожу. Не для того, чтобы наказать тебя. А для того, чтобы найти другой путь. И если ты действительно меня любишь, ты не пойдёшь за мной с этим планом. Ты подождёшь. Или найдёшь меня с чем-то другим. Но если ты придёшь снова с предложением разделить меня с другой… лучше не приходи вовсе. Дверь закрылась, и звук захлопнувшегося замка прозвучал похоронным звоном. Реджина стояла неподвижно, и только её руки, сжатые в кулаки до побелевших костяшек, выдавали бурю, что бушевала внутри. Впервые за долгое время она не знала, что делать дальше.