Почему Боги любят шафран

Семела, Кадмова дочь пышногрудая, что отцом прекраснейшей зовётся не только в Фивах, но и во всей Элладе, в отличие от сестёр замуж выходить не собиралась, выбрать жениха она хотела такого, чтоб под требования отца её и матери подходили, и самой ей по душе пришёлся, дабы Эрос и Эроты с Афродитой, Гера их брак благословили лучшим средь смертных. Да только Гера её любовь не одобрила. Что за судьбу коварную ей громовержец подготовил под гнев супруги подставляя? Да история ужасающая для всех Богов и смертных началась и до того, как Аид племянницу в царствие своё забрал. Не родились тогда ещё герои те, что до наших пор дошли: ни Персея Горгоноубийцы, ни Тесея победившего Минотавра. За Корой Боги все ухаживать пытались, подарки посылая, но Деметра дочь свою укрыть намеревалась. Только от Зевса взора красавица дочь не скрылась, и, в пещеру тайную пробравшись, слился с ней в любви, ребёнка могучего породив. Воссел же Загрей рогатый на трон, по приказанию отца и молния в руках его была, на голове корона. Первобытный Хаос в мир пришёл и Боги в ужасе в Египет бросились. Что было там? Что за несчастье Зевс и Ника поведали? Монстры и мёртвый Загрей — младенца титаны по приказу Геры ревнивой разорвали, детской наивностью воспользовавшись. После того уже Аид Персефоной овладел, а Зевс зачать Загрея вновь решил. Афина сердце брата уберегла и преподнесла Стениосу, чтобы тот съел его. Порядок в мире восстанавливая, Гермес за новым поручением Деметры в царство подземное отправился, дабы — теперь уже — Персефоне весть передать. Через Стикс пролетая, Харону на лодке кричит, крыльями трепеща. Далее мимо Танатоса и Гипноса, Филот и Евфросина, Долом и Апата, да прочие дети Никс умиротворяющей, но нынче все только погибают под её покровом. — Ох, Гермес, ты знаешь, количество умерших взросло значительно. Ты занят и другими делами Олимпийскими, а Аид с судьями души распределять не успевают, которых Танатос поспешно доставляет. Что за покров белый о коем говорят они? — Ах, царица мира Подземного, у матери похищена! Это Деметра Зевсу мстит за помощь Аиду. Холод Грецию укутал, везде Борей северный бушует; неплодородной земля стала! Люди гибнут без еды. — Что же говоришь ты такое, психопомп, ночью рождённый? Матерь моя, плодородия Богиня, народ людской умертвить решила? Неужели похищение моё стоит того, чтобы через последователей наших верных отомстить Зевсу? Прозорник из пещеры, скажи, что это шутка твоя очередная, чтобы смехом заполнить молчание страдающих душ и скрытных Богов. — Как бы не хотелось шутить мне, царица Карпофорая, но чистую правду извещаю. Вариант один только есть: воротись на землю, чтобы снова цветущей стала. — Как же царство мёртвых и туда покинуть? Не только любовные узы скрепляют нас, но и зёрна граната. — Решение всегда найдётся, не обещаю тебе, что по нраву придётся, но если справедливость и баланс сохранить желаешь, условное выполни, не увиливай от договорённости, как Ганимед, царевич троянский, коему покинуть Олимп запрещено ныне. Догадываюсь я, что сделать тебе надолго, чтобы и мать Деметра Анесидора и супруг Аидоней Полидегмон не обделены были. — О чём же ты говоришь? — Договорённость такая же будет, как меж Зевсом и Ганимедом, но равноправна по времени. Шесть месяцев проведи в царстве тёмном с мужем, потом выходи к матери, людям радость даруя плодами. Но поговорить мне нужно с матерью твоею, царём нашим и владыкою мёртвых. Ах, ты бы знала, как работа утомляет эта. — Но ты всем помогаешь, самый благородный из Богов. — Льстишь ты мне, сестрица, как бы раньше не был я влюблён в тебя. Больше к помощи склона Афина и брат мой излюбленный Аполлон. И Хирона не забывай. Послал же Зевс Гермеса за новой любовью его следить. Зайцем быстроногим обернувшись, он внимание Семелы привлекал, получше девушку разглядывая. Сам царь к девушке спускался, когда она, одежды разукрашенные сняв, в реке купалась, обнажив белоснежные плечи и налитую грудь. Живота ниже взгляд Кронида не опускался, ожидая момента, когда он супругом тайным сможет Семеле представиться. Когда же на ложе возлюбленные сошлись, разных существ вид Зевс принимал, но свой истинный — но разу, как было это с другими смертными его возлюбленными. Быком был для Европы, орлом для Ганимеда, голубем для Фтии. Никто поперёк воли Зевсовой не вставал, ведь даже для Богинь он облик иной принимал, чтобы Гера супруга не обнаружила. Но скрыться от взгляда коварной сложно. Кормилицей притворившись, заходит она в покои Семелы. Та волосы пышные расчёсывает, к новой встрече готовясь. Хитон её жёлтый, тончайший, грудь из под него видно. Гера подходит, первой речь начав: — Семела-красавица. Вновь ты к встрече с любовником готовишься? Кто он, правда Зевс? И веришь ты ему! — Конечно же верю! Как могу я думать иначе? — Ни Аполлон ли тебя обманывает, ни Арес? Знаешь ты, и все, на какие уловки способен Гермес. Заставь его поклясться, чтобы облик свой он показал. Ушла старуха, а Семела осталась сидеть в недоумении. Взаправду, она не может знать, кто из Богов к ней приходит из ночи в ночь и разделяет ложе. Похвастается она, что с Зевсом спит, Геры супругом и за обман таков, сплачется смертью. А ребёнка родит она, на кого похожего? Вдруг хромым будет как Гефест иль с рыбьим хвостом как Тритон? Крылатым и быстрым, будто бы Борей или спокойный, словно Гипнос? Явился возлюбленный ей без лика, но вместо того, чтобы на ласку ответить, Семела сказала: — Милый мой, правда ли, что ты — Зевс громовержец, царь над Богами, что в Эфире правит? — Конечно, что за сомнения? Не поняла ты, Кадма дочь героя, что в свой век помог мне? — Будь оно так, поклянись исполнить любое желание моё, чтобы подтвердить свои слова ты мог. — Что угодно проси, подвластно мне это будет, кроме судьбы, которой Мойры и Морос заправляются. Клянусь Стиксом, тот час смогу небо молнией разрезать, орла преданного Аэтоса призвать, кубок с нектаром к губам твоим алым преподнести, что бы не сказала ты, я это исполню. — Раз поклялся ты на реке, что в Аиде течёт, то покажи мне истинный вид свой. Как же, Семела, ты, просить желаешь такое? Но давно в царстве подземном смерть предрекли её и то, что ребёнка носит она. Зевс, с болью просьбу приняв, молниями обернулся, засверкалась вся комната в божественном свете, гром раздался, по всем Фивам звук разнёсся. Семела в пепел обратилась и в куче пепла этого ребёнок лежал. Недоношенный, всего на первых месяцах, мальчик даже не подавал признаков жизни. Зевс сына на руки аккуратно поднял, кровь божественная мальчика не позволила ему в пепел с матерью стать. Гефеста и Илифию призвал, что тоже в своем свете явились и попросил помощи у них, чтобы поместить ребёнка в бедро и выносить его. Гера недовольна была, что план её не сработал. В день рождения нового Загрея, никто не мог царю помочь. Илифия пред отцом стояла и не знала, как роды принять — впервые ребёнок из бедра вылазит. Гефест так же бессилен был, не из головы дитя божественное. Слева Геба компресс держала, пытаясь боль отца утешить; справа — Ганимед с чашей нектара, и сам пил оттуда, без разницы, прикасался ли губами к тому месту, откуда Зевс напитком наслаждался. Ганимед ныне не похож на того мальчишку, которого похитили из Трои. За годы пребывания на Олимпе, он вырос, став похожим на воина. Вытянулся, и за счёт тренировок почти сравнялся с Аполлоном. Волосы златые длиннее стали, до колен покрасневших доставая. Афина у подножия сидела, голову о рукоять копья облокотив. Из девственных Богинь единственная она, кто за процессом родов не наблюдал и первый опыт её оказался странным. Ганимед, поправив хитон, садится с ней рядом и кубок протягивает. — Выпей, сестрёнка, может лучше тебе станет. Афина голову поднимает и к чаще тянется, но Ганимед отдергивает назад. — Мерзость, знаешь, — он вытирает края тканью. После виновато смотря на ошарашенную Афину, которая сама ему одеяние сшила из лучших тканей. — Прости... Я принесу тебе другой кубок... Гермес же по делу срочному вызвал Посейдон. Мчался, воздух разрезая двумя парой крыльев. Достигнув дворца глубоководного, планировал скорее просьбу владыки морского выполнить, но потребовал он Зевса позвать к нему. — Не может отец мой Механеус, царь Богов о величественный явиться к тебе. Неотложным занят и освободится не скоро. Прояви же терпение, Энносигей. — На Прометея, хитрого предателя, время у него всегда находилось, дабы власть безгранную обсудить, а брату родному он отказаться решает? Тогда уж сам приду я на Олимп. — Не хорошая идея голову твою посетила. При всём желании, Зевс присутствие излюбленных детей своих и Ганимеда-принца не терпит. Как силы востановит громовержец, то покличу его. — Силы востановит? Что же с Зевсом сильнейшем случилось? Вновь страсть Эроса пленила и Гера безобразие терпеть не стала, пытаясь супруга свергнуть с престола во второй раз злобный? — Ох, нет, Зевс после Семелы и отпрыска её чарами Афродиты не поддавался, но насчёт вот ребенка... Кадмова дочь ведь погибла его не родив и Зевс на себя участь матери взял. Муки родильные его терзают. — Снова рожает. Удивлён насколько плодородна его просветлая голова. — Не из головы в этот раз ребёнка ожидает. Из бёдра. От чего ни Гефест, ни Илифия помочь не могут. — А Посейдон чем поможет? — тонкий голосочек позади Пелагайоса раздался. Плечи его сильные обвили синие руки, чешуёй и перепонками покрытые. После макушка темновласая появилась, а за ней и лицо красавца. Жабры щеки обрамляли сына Нерея, а взгляд злобный с Гермеса не спадал. — Разлучник, Зевсовой угоде потакаешь. Скольких ты несчастным сделал, волю его исполняя? — Смело говорить об этом тому, Нерит, кто вызов Гелиосу солнцу бросал и понёс наказание заслуженное. Радуйся, что Посейдон любовью своей проклятие снял и остался при дворце его, дальше колесничим служить. — Нерит, посланник Олимпийский прав, и ты не дуйся, хоть всегда красивый, — Посейдон ущипнул возлюбленного за щёку. — Улыбка тебе к лицу, особенно когда зубы острые на обозрение выставляешь. Сиди здесь, да Амфитриту жену мою оповести, что отправился я к брату младшему на Олимп. Прибыл царь морской с Ангелосом на гору, к самой вершине. — Братец, что ж ты меня не предупредил, что в бедре своем дитя ты носишь, и боль тело терзает. Попробуешь ты может тунца, что в водах под Олимпом водится? — Посейдон, меня ты старше, но в родах боль я второй раз познаю. Боюсь помощь твоя мне не поможет. — Отец, смотри, головка малыша! — Илифия приседает, волосы тёмные кудрявые его от крови вытирая. — Совсем то на Семелу смертную похож! Сын родился и плач его по Олимпу разразился. Дионисом нарекли малыша, которого Артемида и Ника в пелёнки замотали. Дева бережно брата держала, укачивая и песню напевая, что от нимфы услышала. — Наш милый Дионис, — Мелисса целует его в лоб, прежде чем передать Гермесу. — Спрячь его у речных нимф. Гермес Диониса обнимает, убирая кудри с маленького лица. Не помнит он, чтобы видел дитя милее: ни Гермафродит, ни Гименей, ни Гармония. Помнит он многих, кого на руках держал: Аполлон дал ему Асклепия, прежде, чем отправить малыша к Хирону, онейры сами к нему летели, когда в царствие мертвых пребывал. У самого родился же Дафнис от нимфы. Где сын его родный? Но долго Боги с новорожденным возились, Гера увидала, куда его спрятали и наказать их решила, пока они малышом любовались, что радостно ногами в воздухе махал и ясное небо рассматривал. Дочери Ламоса обезумели по приказанию царицы Богов и готовы были младенца растерзать, если бы Гермес его из-под рук их не вырвал. — Чего ж ты плачешь? Всё в порядке с тобой будет, — Гермес машет кадуцеем перед лицом Диониса. — Отправлю тебя я жить к тётке Ино, сестре Семелы. Свои дети у неё есть, ты с ними подружишься. Быстро умчался на гору Киферон и вручил племянника Ино. Она малыша растить собралась как собственного, сыновьям малютку показывая. — Он похож на кошечку, — хихичет Лирх, тыча пальцем в щеку Диониса. — А мне кажется на свинку... — Меликерт встаёт на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть лицо новорожденного. Но и здесь незамеченными от Геры не удалось остаться. Наслала она на Атамаса, мужа Ино, безумие. Пока отнесла она малютку сёстрам, чтоб посмотрели на племянника и тоже грудью скормили, Атамас сына старшего Лирха убил на глазах у Меликерта. На части сына разрубив, он останки в котёл кинул. От ужаса Меликерт кричал и пытался отца в чувства привести, но самого его над огнём подняли. Хитон белый, узорами вышитыми матерью загорелся, кожу нежную обжигая. Возвратилась быстро Ино и мужа в безумии застала. Сына выхватив, скоренько огонь потушила, собственным пеплосом полуживого сына обмотав. Бросилась прочь, а Атамас за ней. По склонам крутым и холмам бежала, пока Меликерт тихо плакала от боли жгучей на груди её. Обезумевший Атамас быстрее стал, по пятам жену преследуя. Разгар грома и молнии вдалеке засверкали. Волны поднялись, словно головы гидры. Облака тёмные Эфир закрыли, шум всё перекрыл. — Куда ж бежишь ты, дева? — Гермес пред ней явился, спящего Диониса держа. — Ноги твои долго бежать не смогут, как бы сердца и душа не болела за малютку. Атамас от безумия не избавиться, доколе Гера тебе не отмстит. Но Зевс Кронид тебя спасёт! Доверься мне, как тогда доверила, когда Вакха тебе я передал. Бросся в море, где Нерей примет тебя, как дочь. — О, прошу тебя, Посейдон Асфалиос, владыка, что на дне морей сидишь во дворце своём! Прошу, прими меня и сына, и исполнится воля Зевеса! Как однажды Данаю с Персеем изгнанных, веди меня туда, где в безопасности мой сын будет. Только Атамас жену догнал, она к краю встала. Полные глаза её карие страха были, но сына напоследок в лоб поцеловав, спрыгнула к водам, в объятия пучины упав. Приняли все в море её. Нереиды несчастную окружили и в ряды свои приняли. Называли Ино Левкотеей. Малыша все нежно погладили по волосам, а после Фетида его в обе щеки поцеловала. Раны его тут же зажили и глаза приоткрылись. — Палаймон. Боги же Гермеса окружили на ребёнка жалобно глядя. — Где же нам его спрятать? — Геба накрывает Диониса козлиной шкурой. — Мать, царица наша, Гиперхерия, везде находит и пытается убить малютку и свести с ума тех, кому мы его отдаем. — Тогда мы сделаем хитрее, — Ирис через Гермеса к Гебе наклонилась. — К Рее ребёнка отправим. — Чего ты только от Гермеса не набралась, златокрылая, — махнул рукой Аполлон. Ныне Дионис в чаще растёт под присмотром Кибелы. К годам, когда мальчишки ещё с няньками живут, он охотился на кабанов и львов, убивая зверей голыми руками. Птицы из-под прицела не улетали, стрелы острые в середину груди попадали. Сатиры и нимфы в пляс с ним пускались. Но Дионис... Сердце его стремительный Эрос пронзил, влюбленность в сатира Ампела внушив. — Дионис! — Артемида брата за руки берёт, кружа. — Почему сразу не оповестил семью свою, что Ампела сатира любишь? Ты ж мой проказник, — целует она его в обе щеки, лоб, подбородок и нос. — Совсем уже взрослый, и не помнишь, как тебя на руках держала младенцем. Гермес с Аполлоном рядом стояли, недоуменно наблюдая. — Разве Артемида не против проделок Эротов? Неважно сын ли он Афродиты, то ли кого-то из Муз, и от Ирис нечестивых крылатых так же не терпит! Потос сын ведь Зефира! И сатиров не любит за то, что с нимфами делают они в порыве страсти. — Ты плохо Лохею знаешь, Гермес Понеоменос. За девиц она радоваться готова не меньше Киприды и царицы когда те замуж выходят. Иногда, конечно, то доходит до абсурда, но всего рассказать не могу, ибо чьи-то глаза серые сердитые на нас глядят и стоило бы мне покинуть чертог Реи. — Аполлон! И далее любовь свою Дионис показывал, как нужным считал. Во Фригии лучшим охотником был в свои пятнадцать лет, пусть Рея в женском одеянии внука скрыть пыталась. Заслуги свои Ампелу давал, поддаваясь сатиру. Видеть радость на детском лице было величайшей усладой. За ликованием над победой в заплыве наблюдая, разум Диметора мыслью пророчествованной проникся. — О, милый мой Ампел, из сатиров всех слаще, в глаза твои цвета пшеницы, то ли мёда свежайшего смотря, вижу смерть от рогатого скота, — Дионис обводит рукой щёку возлюбленного. — Скажи же мне, дух лесной, нимфой рождённый, что в соревнованиях победить меня смог, не приблизишься к быкам? — О чём же, Вакх, меня ты просишь? О кой погибели говоришь? — Ампел охватил лицо любимого. — Что ж ты так победе завидуешь моей, что смерть пророчишь? — Нет ценнее у меня ни средь людей, за которыми издалека я наблюдал, ни средь других сатиров, что под прелестную песнь твою танцуют, ни средь Богов, что там, на вершине Олимпийской ждут меня. Поэтому же и говорю я, чтоб осторожнее ты был и сердце мне не разбивал. — Бесстрашны все Боги и бессмертны, но средь всех ты один боишься чьей-то смерти. И кого? Сатира. Дионис... — И кто бы что не сказал, не при каких обстоятельствах не приближайся к большому скоту, — сын Зевсов Ампела прерывает, сжимая запястья его. — Как бы сладок голос не был и речь выученная, мелодичней голоса не слышал я, чем твой. И если кто, тебе подражая, уговорить меня попытается, не послушаюсь его. Но заблуждений и глупых решений любительница коварная Ата за разговором любовником созерцала и убедить Ампела решила в обратном. Через чащу пробираясь во время охоты на оленя, вдали от Мистеса, обманут сатир был Атой, изменившей облик. Послала она ему быка и чистый луг. Желание неотразимое загорелось внутри после лживых слов. Обещание данное Вакху забыв, оседлал он того быка. Восторгом омрачённый, стал хвалиться он Селене, что скотом рогатым заправляет лучше и колесницу лунную следует ему передать. Весть эту Гелиос сестре передал, чтоб та на быка безумие наслала. Взылось животное и сбросила неразумного сатира наземь. Только взор подняв невинных глаз, голова его отделена от тела была. В стороне осталось тело, с противоположной — голова. Тревожной мыслью посещенный, Дионис бросился в лес, и разорванного возлюбленного найдя, замер в ужасе и печаль накрыла сердце. На колени опустившись, голову сатира в руки берёт, в безжизненные глаза заглядывая. Слёзы проливая и, голову обняв, кровь пролитую и тело превратил в лозы, расползающиеся по лугу и обвивающе далёкие деревья, извилистые были они, как кудрявые волосы Ампела, плоды ягод в гроздья собралисья фиолетовый оттенок приняв. К Рее в пещеру вернувшись, приподнеся растение, что виноградом назвал, явилась Ирис в радужном свету. Крыльями в последний раз взмахнув, спустилась на землю каменистую она, и голову подняла к полубогу, что выше неё уже был. — Дионис, не зря тебя Лиэем назвали, сын Зевса и смертной Семелы царевны. И пред восхождением твоим на Олимп, где невзгод не бывает, просит отец твой и царь наш небесный громовержец, чтоб отправился ты в Азию с армией и избавил земли от индов. Великая мать тут же армию созвала: сатиры, менады, нимфы, и даже кентавры, циклопы, все приказ величественной исполнили и юноше подчинились. Послание пока Ирис доставляла, Гермес меж деревьев ходил, от обязанностей прячась. Здесь, где вдалеке обращённых людей в птиц пение разносится, а каждая зелень о чем-то скорбно шепчет, он чувствует себя, как не раньше с тех пор, как Майя на небо отправилась. Каждую ночь заместо помощи Танатосу, отправлялся он к Атланту и о матери расспрашивал. Титан, небо держать уставший, редко взгляд на внука поднимал, а отвечал ни разу. Возвращался же несчастный на Олимп, где Ганимед большим пальцем слёзы его вытирал, а после поил нектаром, лицо Бога придерживая. Бесшумно Артемида по тропам передвигается, но от хитроумного шаги её мягкие не укрылись. — Гермес. За руку вела она мальчонку, Диониса ровесника. Волосы зелёные с леса пейзажем слились. Рубцы под порванным хитоном виднелись, а лицо от слёз побледнело. Ланиты и грудь собственноручно растерзаны были, пыткой себя утешая. — Это Дафнис. Оизис, Алгея тогда Айпитоса пленили. Сын, коего он искал после того, как мать того бросила под деревом лавровым, что раньше нимфой Дафною была, любимой Аполлоном, нашли пастухи младенца и именем таким нарекли. Подросший, присоединился к свите Девы, нимф в перерывах развлекая. Почему ж при первой встречи их чрез года, предстал пред ним Дафнис измученный? В раздумьях болезненных не заметил, как сын на колени раненые опустился и отца обнял, о чём-то плача. — О отец, кто же мне поверит? Девица мной воспользовался, пока вино мне подлила, не разбавляя. А если и поверят? Позор! Мужчина себя от постели коварной не спас! Затащила меня и слилася в любови. И под утро, всё ещё не мысля, я ей делать с собою это позволял. Так даже если и продолжалось, то пришёл в себя, но постоять за себя не смог. Отец, всё в ранах тело моё от борьбы с нею, но прошу тебя лишь об одном, прими же сына и в душе боль утоли. Дыхание затаив, Гермес волосы сына гладит, распутывая их. Стоило ли то, что с другими он делал? Сколько боли принёс он тем смертный, чья жизнь кратковременная с божественной ничтожна? — Как страдания твои прекратить, сын? Поднимись, не сиди на земле, от которой раны гниют. Подними взор свой на меня и не отворачивайся. Дитя моя, никогда бы опозоренным тебя не посчитал. Дафнис взгляд свой еле удерживает на Гермесе, хныча. Руки дрожат, за плечи тонкие держась. Ещё не возмужал, даже борода проростать не начала, а таким мучением поддался. — Я люблю тебя, — нежно пряди мокрые с лица убрал у лучника, чтобы лоб поцеловать. Промолчал Дафнис о том, что наяда поклялась ослепить его, если с другой женщиной в любви сольётся. С Артемидой когда уходил, осознал, что дар зрения потерял. На Олимп аккуратно возвратившись, мимо залы проходя, замечает Апполона. Но не одного. Чьи-то кудри он цветами украшал, а у незнакомца в руках его лира была, Гермесом подаренная. За колонной спрятавшись и крылья усмирив, наблюдать он стал за братом и тем, кого же он посмел в Богов обитель привести. Работу закончив, незнакомец обернулся, и взору Гермеса предстал Гиацинт, чью душу он с Танатосом десять лет назад к Аиду доставил. Глаза прищурил он, чтобы правду понять, но ни с чём черт лица принца спутать невозможно. Одно изменение в нём: глаза карие цвет растения, из его крови превращение, приняли. Аполлона без возлюбленного после в коридорах застав, Гермес дорогу преграждает и с чувством смешанным печали и заинтересованности на старшего смотрит. — Кто же тебе, брат излюбленный, смертных разрешил на Олимп, в Эфир приводить? Гиацинт это иль кто из родства его? Лицо, я вижу, в точности, что у царевича спартанского, но мёртв твой принц и глаз цвет не тот. — Гиацинт это, Гермес, ты не ошибаешься. Не дорого мне стоило Богом сделать любимого. Но Аиду за душу поклялся в том, что не по душе Гиацинту прийти может. Однако понять меня он должен. — Снова ты с воскрешением играешь. Асклепий дорого отплатил. — Зато средь Богов он, как прекрасный Ганимед и могучий Геракл. — Один из них Зевсом любим, второй — сын его. Ты ведь вновь рискуешь. — Дал согласие отец. — Будь по твоему, Акестор. Шестой год прошёл, как Дионис в Индию прибыл, но предсказание гласит, что на седьмой народ недобросовестный захватит. Но с самого начала ясно было, что Гера пасынка в этом, и некоторые из Олимпийцев её так же поддержали. Пока с индами Дионис сражался, вражда и меж Богами началась. Собрались они биться, и думал поддержать драку бессмертных Гермес, но осознаёт, что гармонию Олимпа нарушать не стоит, гнева Зевса избегая. Встал вестник меж Энносигей и Фебом. — Негоже ведь светлым Богам друг с другом драться, тело бесподобное марать, и Олимп оплевать. Опустите оружие. Аполлон златокудрый, не ты ли мне говорил, что поведение моё Богу не соответствует? Чего ж ты тогда с другом нашим и дядей сразиться собрался? Уйди. И сестрицу свою бойкую с собой в сторону отведи. А вам, дядя, следует присмотреть за водами. Чую неладное случится после войны. И правду сказал: сражались Посейдоном с Дионисом за красавицу дочь Афродиты и Адониса, средь смертных красивейшего, — Берою. Зря старался победить Бога морского Бромий, девица не ему досталась. — Не расстраивайся, братец, — Гермес лицо унылого Вакха приподнимает тремя пальцами. — Эрос конечно проказник, но обещает тебе, что в любви повезёт. В то время, Тесей, гордясь своей победой над Минотавром, возвращался в Афины со своей невестою Ариадной, дочерью Миноса. Остановившись на Наксосе, глаза принц сомкнуть не мог. Неправильно это — брать в жёны дочь врага. И не любовь это вовсе, слишком уж он ей благодарен за то, что из лабиринта вытащила, поэтому людям тише приказал к Афинам отправиться, критянку одну оставив. Ариадна, на утро увидев, что Тесей бросил её на земле безлюдной, на камень села, который волны омывали, и заплакала, горькие слезы в море пуская. Гермес и Эрос это увидели и обещание данное Дионису решили исполнить. Быстро они к Теоиносу. Прибыли в зал для пиров, где Ганимеду к губам пытались чашу с вином преподнести. — Из сыновей Зевеса младший, перестань над несчастным издеваться. Отправляйся ты на Наксос и поскорее. — Что же ждёт меня на острове, где из собеседниц лишь нимфы скромные? — Пойдёшь и узнаёшь. Тихо, словно пантера, ступает по берегу и встречается с плачущей царевной. — Что ж ты плачешь? Личико твоё, ланиты румяные слезами покрылись, как же юношам всю красоту разглядеть твою? — О, вы, незнакомец, статой схожей на Бога, знали бы какое горе нахлынуло! Отец меня предательницу обратно не примет! Да и кто заберёт меня отсюда! Тесей! Тот принц Афинский, вы должны знать о нем. Он бросил меня здесь на смерть верную! — Не печалься же так из-за смертного полубога, — Дионис ближе подходит. — Таким красивым стоит быть на Олимпе с бессмертными. Раз уж ты и предпочитаешь полубогов, то для чего тебе сын Посейдона, коль пред тобою я — сын Зевса? — Сын Зевса! — Ариадна за щёки схватилась. — Не зря заметила, что на бессмертных ликом ты походишь! Да неужели я на священную гору взойти гожусь? — Неужели никогда не хотелось оказаться на Олимпе и стать такую же иметь? Скажи мне имя своё. Скажи имя своё Дионису, сыну Зевса дваждырождённому. — Ариадна, дочь Миноса, что Керауниосу также сыном приходится. — Это мило, — Гермес прикрывает рот рукой и отворачивается как раз в тот момент, когда Дионис забирает Ариадну. — А я точно одну стрелу пустил... — Эрос оторопь смотрит на влюбленных, а после снимает свой колчан.