Воспитай своего альфу

      Хосок остановился на пороге логова.       Первое, что бросилось в глаза — это стены. Вся поверхность, от пола до потолка, была исполосована когтями, словно зверь метался внутри клетки и не находил выхода. На полу валялись клочья ткани, разодранные подушки и остатки одеял. В воздухе стоял такой густой запах феромонов, что от него сразу першило в горле.       В углу сидел Юнги. Он не выглядел похожим на себя. Весь сгорбленный, вцепившийся руками в колени, с расширенными зрачками. Лоб блестел от пота, дыхание сбивчивое и хриплое. Но даже сквозь этот звериный облик, Хосок слышал только одно: «Чимин, Чимин, Чимин…»       И от этого у него внутри всё перевернулось.       Он привык видеть Юнги упрямым, колким и независимым. Но сейчас перед ним был не друг, а загнанный в угол подросток, разрываемый зверем изнутри. Единственное человеческое, что осталось в нём — это голос, умоляющий о помощи.       Альфа сжал кулаки. Ему стало страшно. Не за себя, а за Юнги. За то, что гон превратил его в такого. За то, что тот зовёт Чимина, и только Чимина.       Другой альфа, заметив движение у входа, вскинул голову, что его зрачки блеснули при лунном свете, и тут же из груди у него сорвался низкий, угрожающий рык. Его зверь не различал друг это или враг. В темноте все были врагами.       — Это я, Юнги, — голос Хосока прорезал туман его звериного сознания.       На миг дыхание Юнги сбилось, а напряжение в плечах спало. Он снова обхватил колени, сгорбившись, что когти впились в ткань его брюк и кожу под ней.       — Мне так херово, Хоби… — хрипло проговорил он, опустив взгляд в сторону. Жар выжигал изнутри, тело било в дрожи, словно в лихорадке. Зверь рвался наружу, а Юнги едва держал его внутри.       — Я вижу, — выдохнул Хосок, опускаясь на колени. — Я принёс тебе еды и воды.       Он осторожно протянул тарелку и чашу через металлические прутья, что отделяли его от друга. Логово было защищено, иначе в гоне альфа мог бы снести всё на пути. Хосок устроился прямо перед ограждением, не отводя взгляда. Юнги даже не шелохнулся. Ни на еду не посмотрел, ни на воду.       — Что случилось у тебя с Чимином?       Реакция была мгновенной. Имя, как спусковой крючок, вырвало из груди альфы очередной рык. Юнги закусил губу до крови и резко замотал головой, будто пытался заглушить сам звук. Когти больно впились в ноги, ткань брюк разорвалась, и на коже проступили красные полосы.       — Я не знаю… не знаю… — выдох сорвался вместе с хрипом. — Я… я сделал что-то плохое.       Хосок внимательно смотрел на него.       — Ты хочешь его?       Юнги будто застыл. Его дыхание перехватило, пальцы вонзились ещё глубже в собственные ноги, кровь капнула на пол. Перед глазами мелькнули обрывки воспоминаний. Как он убежал, бросив Чонина, как вернулся домой, зажав Чимина и умоляя, чтобы он ему помог. И пощёчина, громкий удар, который вернул ему на секунду ясность.       Он помнит запах лаванды и цветов, и то, как ему было хорошо находится с ним рядом. Ему казалось, что, пока он держал Чимина в своих руках, всё внутри утихало. Волк замолкал, впервые не требуя крови, а лишь тянулся к этому омеге. Там было так спокойно, так правильно.       Но именно эта мысль вызвала в нём приступ стыда. Его взгляд медленно упал на собственные руки: большие, с чёрными звериными когтями, что оставили царапины на собственных ногах и стенах логова. Руки, которыми он осмелился схватить того, кто его воспитал, кто с рождения заменял ему всё.       Он не имел права чувствовать это. Не имел права желать.       Чимин был его отцом… или, по крайней мере, так должно было быть. Но Юнги уже знал правду, что они не родные. И всё же разум с отчаянным упорством отталкивал эту мысль, отрицал её. А зверь внутри рычал и подталкивал к другому. К тому, чтобы вернуться, забрать омегу, пометить и сделать окончательно своим.       — Е… его запах… — голос Юнги дрожал, когда он произнёс эти слова, не отрывая взгляда от дрожащих пальцев. — Я уже не чувствую его… и это сводит меня с ума, — он рычит. — Что мне делать, Хоби?!       — Запах Чимина тебя так успокаивает?       Юнги коротко, будто неуверенно, кивнул. Потом снова съёжился, сжался, как побитый щенок, загнанный в угол и прижимающий голову к коленям.       — Знаешь, Юнги… — осторожно начал говорить Хосок, следя за каждым движением друга. — От Тэхёна я узнал, что после того вечера, когда ты ушёл, у Чимина началась течка. Твой гон её спровоцировал.       Он замолчал на секунду и добавил тихое:       — Он думает, что вы истинные.       Юнги медленно поднял голову. Взгляд его был полон ужаса и отрицания. Он всмотрелся в старшего, а потом резко фыркнул и отвернулся.       — Это всего лишь сказки. Такого быть не может.       — Потому что это случается редко, — твёрдо продолжил Хосок, не уступая. — Однако это всё объясняет, почему ты так на него реагируешь и просишь его прийти. И знаешь, что? Чимин сейчас гнездится и тоже требует твоего запаха.       После этого Юнги так и не произнёс больше ни слова. Он словно закрылся внутри себя, уткнувшись взглядом в пол. Хосок ждал хоть какого-то ответа, но так и не дождался.       Он тихо выдохнул, поднялся на ноги и, попросив младшего обязательно перекусить, попрощался и обещал, что завтра ещё зайдет к нему.       Ответа всё также не последовало. Только тяжёлое дыхание и сжатые до боли пальцы, оставляющие новые следы когтей на коже. Юнги так и остался сидеть в углу, обняв колени и позволяя гону окончательно поглотить себя.

***

      Течка у Чимина проходила мучительно. Жар и боль не отпускали его ни на минуту, и лишь запах Юнги помогал хоть немного облегчить состояние. Он пропитал его гнездо, одежду, подушки, и только в этом аромате он мог хоть немного унять ломку, утихомирить зуд и жгучее желание.       Каждый день к нему заходил Тэхён: приносил еду, подливал воду, заваривал успокаивающий отвар и сообщал новости о Юнги. Несмотря на то, что произошло, отцовское сердце Чимина продолжало тревожно биться за сына.       Гон у альфы закончился раньше его течки. Казалось, будто её собственный цикл нарочно затянулся, словно надеясь, что альфа придёт и поможет справиться. Но Юнги так и не вернулся домой. По словам Тэхёна, он оставался в логове даже спустя два дня после того, как приступы прошли. Чимин не знает, знает ли альфа, что у него течка, и только поэтому не спешит возвращаться домой? Или из-за стыда.       Но когда течка закончилась, Юнги всё равно не вернулся домой. Ни на следующий день, ни через день.       Лишь на четвёртый он появился на пороге: усталый, сгорбленный, будто нёс на плечах огромный груз. Альфа прошёл в дом тихо, не сказав ни слова. Даже не взглянул на него, сразу направляясь в свою комнату, закрыв за собой дверь.       Чимин смотрел ему вслед, ощущая тяжесть в груди. Он знал, что необходимо поговорить, вот только смелости не хватало. Течка забрала у него слишком много, и даже сейчас, спустя несколько дней, тело ещё не восстановилось.       Они так и не поговорили. Каждый жил в своём молчании. Юнги уходил утром и возвращался поздно, снова закрываясь в комнате. Чимин же тихо делал всё по дому, стараясь не навязываться, хотя сердце сжималось каждый раз, когда он слышал шаги сына.       И только потом, когда в доме раздался раздражённый крик, что альфа не может найти свои вещи, Чимин понял, почему. Все они до сих пор оставались у него. В шкафу, среди смятых одеял, в которых он переживал течку, пропитанных запахом сына.       Чимин почувствовал жгучий стыд. Он совсем не знал, что сказать в ответ на крик сына. Сердце колотилось в груди, а в голове стоял лишь один вопрос: как он мог забыть?       Он быстро бросился к шкафу и вытащил оттуда все чужие вещи. По-хорошему их давно нужно было простирнуть, но после течки он был слишком уставшим и рассеянным. И всё это время вещи так и лежали там, пропитанные его запахом.       Молчание только сильнее злило Юнги, и Чимин это прекрасно чувствовал. Он глубоко вдохнул воздух, стараясь взять себя в руки и надеясь, что альфа не догадается, почему его вещи оказались у него. Схватив их в охапку, он направился к комнате сына.       — Вот. — Чимин протягивает вещи, чувствуя, как больно закусывает губу. — Прости… Я хотел их постирать, но…       — Я же говорил тебе, не заходи в мою комнату и не трогай мои вещи!       Альфа кричит и грубо выхватывает одежду из рук. Часть падает на пол, но альфа даже не замечает.       Чимин дёргается от неожиданности и прижимает дрожащие руки к груди. Впервые за всё время он осмеливается взглянуть на сына, замечая, что и у того не всё хорошо. Под глазами огромные синяки, будто он не спал уже несколько ночей подряд. Лицо осунулось, скулы заострились, кожа побледнела ещё сильнее, а губы казались искусанными до крови.       Сердце разрывалось. Он видел, что сын рушится у него на глазах, но даже сейчас, когда хотелось броситься к нему и обнять, между ними стояла стена. Эта суровая отрешённость Юнги ударила по омеге больнее любых слов. Внутри что-то хрустнуло, разбиваясь на сотни крошечных осколков.       — Прости, — снова тихо произнёс он и уже развернулся, чтобы уйти.       Но звук вдоха за его спиной заставил его замереть. Юнги поднёс к лицу свитер, вдохнул глубоко и неожиданно резко выдохнул.       — Ты… гнездился моими вещами?       Эти слова ударили сильнее, чем крик. Будто холодный ток прошёлся по всему его телу. Он застыл, заледенел на месте, не в силах даже обернуться. Плечи дрогнули, сердце с болезненной силой ухнуло вниз, будто провалилось в пятки.       Слёзы мгновенно навернулись на глаза. Внутри всё сжималось от стыда, от ужаса и осознания того, что его тайна стала явной. Он чувствовал себя обнажённым, разоблаченным, и это ощущение било невыносимо больно. Ещё секунда и он готов был разрыдаться. Прямо здесь, под этим взглядом, перед тем, кого больше всего боялся потерять.       — Я… я не хотел… — сбивчиво начал оправдываться Чимин, не поворачиваясь. — Это вышло случайно… я был слаб, мне было плохо… твои вещи просто…       — Помогали? — перебил Юнги, и в его голосе прозвучала злость, перемешанная с отчаянием. — Моими вещами, Чимин. Ты гнездился моими вещами, потому что тебе нужен был я!       Омега судорожно вдохнул, руки его прижались к груди ещё сильнее. Он хотел что-то возразить, но слова застряли в горле. Всё было слишком очевидно.       Повисла долгая пауза. Юнги смотрел на него тяжёлым, уставшим взглядом, и наконец произнёс:       — Хосок сказал мне, что мы истинные.       Эти слова прозвучали почти как приговор. Тишина между ними вдруг стала звенящей. Оба понимали, что это именно тот разговор, которого так долго избегали. И теперь отступать было уже некуда.       Юнги шаг за шагом сокращал расстояние между ними, его голос становился всё ниже и тяжелее, словно он вдавливал каждое слово в сознание омеги.       — Ты тоже это чувствовал, Чимин? — глухо произнёс он, наклоняясь чуть ближе. — Чувствовал, как я звал тебя? Как я умолял тебя прийти и помочь мне. Но ты не пришёл.       Он протянул руку и резко развернул Чимина к себе лицом, заставляя встретиться взглядом.       — Ты ведь тоже хотел, чтобы я был рядом? Скажи правду, Чимин. Хотел?       Будто пытаясь удержать внутри рвущийся наружу крик, омега сжал до боли губы. Сердце билось в груди так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвётся.       — Я… я ведь твой родитель… — заикаясь, выдохнул Чимин, отступая, будто надеясь, что эти слова смогут хоть немного остановить альфу.       — Ты не мой отец! — рявкнул Юнги и с гулким звуком ударил кулаком в ближайшую стену.       Чимин дёрнулся, вскрикнул и, не выдержав, разрыдался, опускаясь на колени.       Но альфа не остановился. Его голос резал воздух, каждое слово вонзалось в омегу, как нож.       — Ты врал мне всю жизнь! Притворялся тем, кем не являешься. Только зачем? Чтобы потом мучиться? Чтобы мы оба страдали? И кому стало лучше от твоей лжи, Чимин?!       — Я… я просто знал, каково это — расти без родителей… — сдавленно всхлипнул омега, еле находя в себе силы произнести хоть что-то. — И я не хотел, чтобы у тебя было так же…       — Лучше бы ты вообще не воспитывал меня, как своего!       Чимина будто раздавило. Каждое чужое слово обжигало и ломало изнутри. Он не знал, что страшнее: потерять его окончательно или услышать правду, в которой он так боялся признаться сам себе. Сердце колотилось, как пойманная в клетку птица, а слёзы мешали видеть, но даже сквозь них он видел, что Юнги больше не тот мальчишка, которого он растил. Перед ним стоял взрослый альфа, чьё желание и боль невозможно было игнорировать.       Альфа присел перед ним, и холод его ладоней лег на его плечи. Чимин вздрогнул, но не отстранился.       — Ты — мой истинный. Нам суждено быть вместе.       — Это неправильно, Юнги… — едва слышно ответил Чимин, и слова тут же сломались всхлипом.       Альфа тут же зарычал. Его тело напряглось и в следующее мгновение он резко поднялся на ноги, снова крича.       — Что неправильно?! Что я тот альфа, который тебе нужен? Но ты всё продолжаешь считать меня своим сыном!       — Потому что так и есть! — выкрикнул Чимин в ответ, сорвав голос. — Ты мой сын, Юнги! Я растил тебя, я заботился о тебе, и ты для меня навсегда останешься моим ребёнком!       — Перестань это говорить! — вновь рявкнул альфа, так что стены дрогнули. — Я не твой сын! И никогда им не был!       В комнате повисла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием.       Юнги сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Его плечи тряслись, но больше он ничего не сказал. Только тяжело отвернулся, будто сил больше не было.       Чимин тоже молчал, сгорбившись, словно под грузом невидимого камня. Однако он смог выдавить одно единственное, что тронуло его много лет тому назад.       — Ты назвал меня мамой…       Он поднял взгляд на сына, увидев, как тот мгновенно напрягся. И всё равно продолжил, несмотря на дрожь в голосе:       — Когда был ещё совсем маленьким. Ты сам считал меня своей семьёй. А я просто поддался этому, вот и всё.       Юнги больно закусил и без того израненные губы. Капля крови медленно скатилась по подбородку, но альфа даже не обратил на это внимания. Он молчал, сдерживая зверя и себя самого, и лишь коротким, жёстким жестом показал Чимину уходить.       Омега застыл на мгновение, но спорить сил уже не было. Он послушно шагнул к двери, оставляя за спиной комнату, наполненную глухой яростью и молчанием, и закрыл её за собой так тихо, словно боялся разбудить чудовище.