Холодное предвкушение

Следующий день застал покои Графини в состоянии напряжённого спокойствия. Мортиша всё ещё не покидала их, оставаясь под защитой древних стен. Уэнсдей расположилась за массивным резным креслом, её спина была идеально прямой, а внимание полностью поглощено пожелтевшими фолиантами, принесёнными из подвала. На маленьком столике рядом высилась стопка книг, испещрённых сложными символами и описаниями запретных ритуалов. Мортиша сидела на диване неподалёку, также просматривая одну из книг, но в более медленном, бережном темпе. Она постепенно восстанавливалась после вчерашнего приступа, вызванного разбитой иглой, который вновь подорвал её силы. Следы боли ещё лежали на её лице тенью, но в глазах уже появилась былая ясность. Она отложила тяжёлый том на колени и первой нарушила тишину, её голос прозвучал тихо, но чётко.  — Почему ты искала меня? Уэнсдей не подняла глаз сразу от текста, закончив читать абзац. Затем она медленно закрыла книгу и повернулась к матери. Её взгляд был привычно аналитическим, но в нём читалась нехарактерная глубина. — Даже с учётом эмоционального кризиса, вызванного Вашей связью с Графиней, вероятность Вашего добровольного ухода без уведомления семьи и прекращения исполнения обязанностей главы комитета стремилась к нулю.  Её пальцы провели по корешку книги. — Кроме того, мне нужно было с Вами поговорить. — голос был ровным, но в нём слышалась та самая стальная решимость, что двигала ею в день исчезновения. — Я планировала случайно встретиться с Вами в коридоре после занятий. Но Вы за день так и не появились. Это было… нехарактерно. Она сделала небольшую паузу, собирая мысли в цепочку. — Я пошла к Графине Элизабет. Потом к Лариссе Уимс… а следом к отцу. Вас нигде не оказалось. Мортиша, слушавшая с напряжённым вниманием, мягко перебила, голос дрогнул от тревоги. — Как отреагировал Гомес? — Отец не стал лезть. — ответила Уэнсдей, и в её глазах мелькнуло что-то холодное, почти презрительное. — Он утонул в собственном отчаянии. Говорил о «выборе» и о том, что нужно «отпустить». Я поняла, что логика там бессильна, и ушла. Она продолжила, её рассказ становился всё более отчётливым, как протокол наблюдений. —  После этого я наткнулась на Айседору Капри. Её поведение выдавало беспокойство, что противоречило её обычной маске. Я проследила за ней и засела в засаде у её покоев. Мортиша слушала, и по её лицу было видно, как она заново переживает те ужасные часы. Но в её глазах также читалась гордость за дочь — за её хладнокровие, упорство и ту странную, но несомненную заботу, что стояла за всем этим расследованием. — О чём ты хотела поговорить, дорогая? — спросила Мортиша, её голос был ласковым и полным внимания. Уэнсдей слегка опустила взгляд, что было для неё редким признаком лёгкой неловкости. — Изначальная цель заключалась в обсуждении событий, предшествовавших Вашему исчезновению, — начала она, тщательно подбирая слова. — Однако я не смогла определить конкретный тезис для обсуждения… Энид отметила, что мне необходимо выразить свои подлинные когнитивные и эмоциональные процессы. И… — Ведьма остановила её, наклонившись чуть вперёд. Взгляд был тёплым и открытым, без тени упрёка или защиты. — И я действительно хочу знать, что ты чувствуешь и думаешь насчёт всегопроизошедшего, милая.  — Они встретились глазами, Юная Аддамс на мгновение замерла. Обычно она тщательно охраняла свой внутренний мир, но сейчас, в тишине и наедине, глядя на измученное, но любящее лицо матери, её привычные барьеры дали трещину. Она медленно выдохнула. — Я думаю, — начала она, и её голос приобрёл несвойственную ему мягкую, задумчивую окраску, — семейная структура функционирует как сложная экосистема. Удаление ключевого компонента приводит к каскадному сбою всех подсистем. Данное состояние… было признано неоптимальным. И подумала, что, возможно, мне не всё равно, если этот ключевой компонент — Вы. Голос стал тише, почти приглушённым. Она опустила голову, уставившись на свои руки, сложенные на коленях, чтобы избежать встречи с материнским взглядом.  — Следует отметить, что аналогичная ситуация с отцом не вызвала бы подобного диссонанса. Его роль в структуре всегда была более... переменной. Она замолкла, подбирая точные формулировки для самых сложных ощущений. — То, что происходит сейчас с Вами и Графиней… — она с трудом подбирала слова, — я не понимаю, как правильно это воспринимать. Это не вписывается ни в одну из моих логических схем. Однако эмпирические данные — а именно Ваши страдания и её действия по Вашему спасению — указывают на её значимость. Следующую фразу она выдавила из себя с видимым усилием, будто каждое слово было острым камнем.  — Я просто не хочу, чтобы Вы, Мать, уходили и забывали меня.  Уголки глаз Мортиши наполнились влагой. Это признание, прозвучавшее из уст её столь сдержанной дочери, согревало душу теплом, особенно в такой период. — Я не уйду и не забуду ни тебя, ни Пагсли, Уэнсдей, — прошептала она, и в её голосе звучала безоговорочная уверенность. Юная Аддамс сделала глубокий вдох, и её плечи опустились почти незаметно, будто с них сняли невидимый, но ощутимый груз. — Графиня… — продолжила она, её взгляд стал отстранённым, аналитическим, — она действительно питает к Вам, мать,  сильную привязанность. Я не помню, что было между вами изначально… Энид упомянала, что Графиня Элизабет стремилась меня убить. Взгляд Мортиши дрогнул и потускнел от этой вспышки памяти, но Уэнсдей не дала ей погрузиться в вину, голос прозвучал с неожиданной долей почти что одобрения. — Однако наша семейная динамика всегда выходила за рамки общепринятых норм. Мы демонстрируем привязанность через конфронтацию. Вы с отцом регулярно применяли к нам воспитательные меры, которые для внешних наблюдателей были бы классифицированы как пытки. Я лично наказывала Пагсли, помещая его в гроб и закапывая на определённый срок. С этой точки зрения, — Уэнсдей чуть склонила голову, — модель поведения Графини идеально вписывается в парадигму семьи Аддамс. Её первоначальные намерения представляются логичным продолжением наших… традиционных методов взаимодействия. У Мортиши засветились глаза, хоть физическая слабость и тяжёлый ошейник, высасывающий энергию, давали о себе знать. В её истощённом организме нашлись силы для новой, хрупкой надежды. Она продолжала слушать дочь, не отвлекаясь.  — Мать. Я к тому, что... — Уэнсдей запнулась, в её голосе прозвучала редкая неуверенность. Она колебалась, взвешивая уместность своих слов, но затем твёрдо решилась. — Если вы сочтёте целесообразным остаться с Графиней Элизабет на постоянной основе, я не буду препятствовать. Более того, сочту это логичным развитием событий и окажу поддержку. Это была не эмоциональная вспышка, а взвешенное, почти стратегическое заявление. Её дочь не говорила о чувствах, она констатировала факт своего принятия и обозначала свою позицию в потенциально новой семейной конфигурации. Для Мортиши, привыкшей к холодноватой отстранённости дочери, эти продуманные слова значили гораздо больше бурных эмоций. Они значили, что её выбор, каким бы сложным он ни был, будет понят и, в своей странной логике, одобрен. *** …Вчера днем… В кабинете Лариссы Уимс царила обманчиво-спокойная атмосфера. Запах старой бумаги и воска смешивался с лёгким ароматом травяного чая. Айседора Капри и директриса сидели друг напротив друга, ведя светскую, ни к чему не обязывающую беседу. Их разговор был настолько отстранённым от школьных дел, что мог сложиться впечатление, будто они не коллеги, а едва знакомые дамы, случайно встретившиеся в гостиной. Внезапно, искусно подобрав паузу, Айседора изменила интонацию. Её голос, до этого лёгкий и мелодичный, приобрёл тревожные, сочувственные нотки. — А Миссис Аддамс так и не нашли? — спросила она, слегка наклонившись вперёд, как бы доверяя секрет. Ларисса тяжело выдохнула, отставив чашку. Её плечи, обычно такие прямые, слегка поникли под грузом ответственности.— Нет. Остаётся только надеяться, что у неё всё… под контролем. — Я уверена, что всё отлично, мисс Уимс, — мягко, но настойчиво возразила Айседора. Она осторожно, почти невесомо, положила свою руку на руку Лариссы в успокаивающем жесте. Их взгляды встретились. Капри тут же, с смущённой поспешностью, отвела глаза. — Мортиша… она сильная женщина, глава комитета… Но пока её нет… — она сделала вид, что запинается, подбирая слова, — я могу помочь вам. Взять на себя часть её обязанностей. — Айседора выдохнула, будто обретя решимость и взяв под контроль нахлынувшие «эмоции». Ларисса наблюдала за этим спектаклем с проницательной усмешкой. Уголки её губ непроизвольно приподнялись. Она не была обманута, но игра казалась ей забавной. — Что ж, — произнесла она сухо. — Вы можете разобрать сегодня за меня пачку входящих документов, Мисс Капри. Если у вас, конечно, найдётся время. — Да, конечно! Хорошо, — Айседора закивала с подобострастной готовностью. Затем она резко поднялась, будто вспомнив о неотложных делах. — Спасибо вам за компанию. Мне уже пора. Она почти выпорхнула из кабинета, притворно спеша. Однако стоило тяжёлой двери закрыться за её спиной, как всё её существо преобразилось. На смену подобострастной неуверенности пришла расчётливая маска. Выражение её лица стало отстранённым и твёрдым. Она знала, что делает всё правильно, закладывая семена доверия и полезности.Но стоило на повороте коридора появиться группе студентов, как её черты вновь мгновенно перестроились. Холод растаял, уступив место сияющей, ободряющей улыбке. — Добрый день, ребята! — её голос зазвенел искренней, на первый взгляд, теплотой, пока она продолжала свой путь, оставляя за собой двойственное впечатление. Солнечные лучи косо падали в покои Айседоры, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Капри, вернувшись с «невинного» чаепития, с лёгкой улыбкой закрыла за собой дверь. В комнате её уже ждал Тайлер, развалившийся в кресле с видом полного удовлетворения. — Всё идёт отлично, — объявила она, сбрасывая на стул лёгкую накидку. — Маленькими, но уверенными шагами я начинаю подбираться к роли правой руки Лариссы. Даже если у них и есть это в планах, теперь просто так устранить меня будет… нецелесообразно. — На её губах играла тонкая, хищная ухмылка. Тайлер коротко хмыкнул, лениво вертя в пальцах какой-то мелкий предмет. — А у нашей ведь-моч-ки, — он с наслаждением растянул прозвище, — осталось всего лишь пятьдесят четыре иглы. И знаешь, когда я продемонстрировал это на глазах Графини, у этой кровопийцы так подкосились ножки. Странно, что не зарыдала, — он разочарованно фыркнул. Лицо Айседоры мгновенно переменилось. Улыбка исчезла, уступив место вспышке холодного гнева. Она резко шагнула к нему. — Ты что, совсем спятил? — её шёпот был резким и шипящим. — Ты не можешь просто так растрачивать иглы! Она нужна нам живая и, по возможности, полная сил! Это наш главный козырь, а не игрушка для твоего развлечения! Тайлер с раздражением закатил глаза, будто его отчитала за проказу нянька. — Успокойся, я просто припугнул её. Для наглядности. А как ты, скажи на милость, по-другому собираешься заманить древнюю, как грязь, вампиршу прямо в наши руки? Угостишь её чаем с печеньем? — его тон был язвительным. — Страх — единственный крючок, на который она клюнет. И я его забросил. *** Воздух в покоях, только что наполненный хрупким взаимопониманием между матерью и дочерью, будто застыл. Мортиша уже открыла рот, чтобы найти слова — нежные, благодарные, способные передать всю глубину облегчения, которое принесли ей слова Уэнсдей. Но в этот самый момент тяжёлая дубовая дверь  ударилась о стену. В проёме стояла Хестер Фрамп. Реакция Юной Аддамс была мгновенной и поразительной. Она резко поднялась с кресла — не плавно, как обычно, а почти порывисто. На губах расцвела непривычная, но искренняя улыбка. Тёмные, как угольки, глаза, всегда столь холодные, теперь сияли живым, тёплым огнём. — Бабушка! — воскликнула она, и в её голосе прозвучали ноты чистого, детского облегчения и радости. Хестер, чьё лицо секунду назад было искажено гримасой раздражения от тревожного послания, замерла. Её взгляд упал на внучку, и на строгих, иссечённых морщинами губах дрогнул некий подобие улыбки. Суровость на мгновение отступила. — Здравствуй, Уэнсдей, — произнесла она, и её скрипучий голос смягчился, потеряв привычную язвительность. Но это мгновение длилось недолго. Взгляд Хестер скользнул дальше по комнате и упал на фигуру на диване. Увидев Мортишу, вся её внезапная мягкость испарилась, как капля воды на раскалённой сковороде. Мортиша, за секунду до этого расслабленная, инстинктивно вжалась в спинку дивана.  Она знала, что сейчас произойдёт. Знала по опыту многих лет. Лицо Хестер исказилось. Брови сдвинулись, образуя глубокую складку гнева на переносице. Её губы, тонкие и бледные, плотно сжались, а затем приоткрылись, чтобы издать низкое, шипящее слово, пропитанное такой концентрацией ярости и разочарования, что воздух в комнате стал густым и тяжёлым. — Мортиша… — вырвалось у неё сквозь зубы. Это было не просто имя. Это был обвинительный приговор, выстрел, прозвучавший после долгой подготовки. — Мамá… — голос Аддамс прозвучал приглушённо, но в нём слышалась не робость, а глубокая, выстраданная усталость. Она медленно закрыла веки, словно пытаясь на мгновение отгородиться от осуждающего взгляда и собрать разрозненные мысли в единое целое. — Прежде чем твой гнев вновь обрушится исключительно на мою голову, я прошу… Выслушать всё. Ответом ей стала не речь, а движение. Хестер, чья осанка всегда была безупречной, сделала несколько резких шагов вперёд, остановившись прямо перед диваном. Её тень накрыла Мортишу. В глазах, обычно острых и всевидящих, бушевала буря — не только ярости, но и чего-то более сложного: горького недоумения, почти физической боли от увиденного. Она резко, почти порывисто, протянула руку. Но касание её пальцев к холодному металлу ошейника на шее дочери было на удивление точным и аккуратным. Она не схватила его, а скорее обхватила, — её указательный палец мягко, но неумолимо поддел нижний край ошейника и потянула на себя, заставляя Мортишу непроизвольно поднять подбородок. Этот жест был одновременно и жестоким, и полным странной, суровой заботы — требованием встретиться взглядом. — Что это? — её голос опустился до низкого, сдавленного шепота, который был страшнее любого вопля. — Скажи мне? Объясни, как это произошло. Ты — моя кровь, моя дочь, уже почти полгода как не голубь! Как ты допустила, чтобы тебя обратили в беспомощную пленницу? Мортиша резко дёрнула головой, высвобождая шею из материнской хватки. Её движение было отчаянным и резким, выдавшим всю глубину унижения, которое она испытывала. — Они застали меня врасплох, — выдохнула она, слова давились комом в горле. Она смотрела куда-то мимо Хестер, не в силах выдержать её пронзительный взгляд. — Он... он одел ошейник, усыпил. А потом... — голос Мортиши сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Она будто вернулась в ту комнату, снова ощущая на себе холодный металл и беспомощность. — Пытали. Беспрерывно. Хестер отпрянула. На её обычно непроницаемом лице на мгновение мелькнула тень неприкрытого ужаса — стремительная, но яркая вспышка материнского страха. Но уже в следующее мгновение её черты застыли в маске ледяной ярости. — Кто? — её вопрос прозвучал обжигающе тихо. — Я ему голову отрублю. А потом займусь тобой, — её палец резко ткнул в сторону Мортиши, — ты ведьма из рода Фрамп и обязана всегда быть начеку! — Этот взрыв гнева был броней, грубой и надёжной, призванной скрыть дрожь, пробежавшую по её рукам.  Уэнсдей, наблюдавшая за разговором со стороны, вступила в диалог. Её голос был ровным и контрастировал с накалённой атмосферой. — Главная задача — снять ошейник. Что можно сделать, бабушка? Фрамп медленно перевела взгляд с дочери на внучку. Гнев в её глазах поутих, уступив место холодной, расчётливой мысли. Она снова посмотрела на Мортишу, и из её груди вырвался громкий, почти театральный вздох, сопровождаемый выразительным закатыванием глаз. — Появилась эта кровососка — и одни проблемы, — проворчала она, с силой потирая переносицу, будто пытаясь вдавить обратно нахлынувшую головную боль. — Ну и где ее черти носят? — Мамá, она вампир. Графиня Элизабет, — поправила её Мортиша, и в её голосе прозвучала усталая обида. — И сейчас преподает лекции в Невермор.  — Не перечь матери! — отрезала Хестер, резким жестом отмахнувшись от уточнения. — Суть не в титулах. Без её мышиной возни нам теперь не обойтись. Придётся ждать. — С этими словами и с видом полного хозяйства, опустилась на диван рядом с ведьмой, заняв собой значительное пространство. Она устремила на дочь тяжёлый, требовательный взгляд. — Что уставилась, как сова на пень? — язвительно бросила она. — Налей матери чай, дамочка! — последнее слово прозвучало с особой, колкой насмешкой. — Ты, думаю, уже хорошо здесь ориентируешься, раз обжилась. — ее взгляд скользнул по пеньюару дочери. Мортиша резко сжала челюсти. Молча, с подчёркнуто прямой спиной, она поднялась и, не удостоив мать ответом, направилась на кухню. Как только она ушла из виду, Хестер повернулась к Уэнсдей. Гримаса раздражения исчезла с её лица, сменившись редкой, одобрительной ухмылкой. Юная Аддамс, стоявшая с каменным лицом, ответила коротким, сдержанным фырканьем. Уголки её губ дрогнули, выдав почти неуловимую, но безошибочно читаемую тень улыбки. Она понимала этот сложный, отточенный годами язык семейной динамики лучше кого бы то ни было. *** …Пару часов спустя… Солнце на заднем дворе Невермора уже клонилось к закату, отбрасывая длинные, искажённые тени. Пагсли, прислонившись спиной к шершавой поверхности замковой стены, с гримасой глубочайшей скуки переминался с ноги на ногу. Он нервно тыкнул локтем в бок Юджину, который, не моргая, смотрел в самодельный бинокль — две старые подзорные трубы, скреплённые изолентой. — Каждый день одно и то же! — выдохнул Пагсли, и его шёпот был полон горького разочарования. — Утром — занятия, в обед — столовая, теперь вот тут сидит, как садовая скульптура! Никаких злодейских монологов, никаких тайных встреч в подземельях! Это же не слежка, а наказание какое-то! Юджин, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры Тайлера на дальней скамейке, сурово нахмурил свои густые брови. — В этом и заключается суть профессии, несмышлёныш! — прошипел он с видом бывалого сыщика. — Это кропотливый сбор данных! Наблюдение за рутиной! И заткнись, наконец, ты нас своими нытьём накроешь! И в этот самый момент Тайлер на скамейке, до этого неподвижный, как изваяние, резко замер. Его спина выпрямилась. Он медленно, почти неестественно плавно, начал поворачивать голову в их сторону. Казалось, он не просто смотрел, а вслушивался в пространство, уловив шелест их голосов сквозь вечерний ветерок.Сердца у мальчишек ушли в пятки. Пагсли и Юджин синхронно рухнули на землю, завалившись за невысокий каменный парапет. Гравий больно впился в колени, но они не смели издать ни звука. — Тшшш! — шипение Юджина было полным чистой паники. Они прижались к холодному камню, затаив дыхание, слушая только оглушительную тишину и бешеный стук собственных сердец. Эту тишину внезапно разорвал резкий, нарочито громкий и неестественный кашель. Прямо над их головами. Они медленно подняли глаза. Над ними нависала фигура Тайлера Галпина. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них сверху вниз. На его лице играла насмешливая ухмылка. В глазах читалось не столько раздражение, сколько презрительное веселье. — Ладно, — протянул он, нарочито медленно обводя их взглядом. — Если бы за мной по пятам ходили какие-нибудь девчонки, я бы ещё понял… Но вы-то, парни, — он сделал театральную паузу, — с чего это вдруг решили стать моими личными телохранителями? Нашли себе новое хобби? Аддамс, покрасневший от ярости и унижения, уже открыл рот, чтобы выпалить грубость, но Юджин резко взметнул руку, заставляя его замолчать. — Мы не следили за тобой, — заявил Юджин, стараясь говорить максимально ровно, хотя его собственные пальцы слегка дрожали. Тайлер медленно присел на корточки, чтобы оказаться с ними на одном уровне. Его ухмылка стала ещё шире. — Поэтому вы вжались в камень, трясясь от страха? Очень убедительно. Его взгляд скользнул вниз и зацепился за руки Пагсли. Тот, пытаясь справиться с нервами, бессознательно тер ладони друг о друга. Между его пальцами проскакивали крошечные, почти невидимые синие искорки, а тихий треск нарушал тишину. Галпин замер. Его насмешливое выражение лица сменилось внезапным интересом. Он прищурился. — Подожди-ка… — он протянул палец, указывая на Пагсли. — А ты случаем не Аддамс?Мальчик резко поднял на него взгляд, его глаза расширились от неожиданности и страха. Он перестал генерировать электричество, сжав кулаки. Тень удовлетворённой улыбки скользнула по лицу Тайлера. — Отлично, — в его голосе зазвучали ноты жестокой радости. — Ты как раз таки мне и понадобишься. *** Тяжёлая дверь покоев Элизабет отворилась с тихим скрипом, впуская вечерний сумрак коридоров. Графиня на мгновение замерла на пороге, позволяя глазам привыкнуть к привычному полумраку, подсвеченному лишь несколькими свечами. Первое, что она увидела, войдя, — это Уэнсдей, сидевшую в высоком кресле, лицом ко входу. Девочка была неподвижна, все её внимание было поглощено массивным фолиантом на её коленях. Затем взгляд Элизабет скользнул дальше, чуть вбок, где стоял широкий бархатный диван. И картина, представшая её глазам, заставила сдержанно выдохнуть. На левом конце дивана, уткнувшись лицом в сложенные на подлокотнике руки, сидела Мортиша. Её поза выражала глубочайшую усталость и бессилие. А на правом конце, развалившись с королевской непринуждённостью, восседала Хестер Фрамп. Она с полным безразличием подпиливала ногти изящной серебряной пилочкой, и каждый тихий скребущий звук отдавался в тишине комнаты.  — Твою мать… — сорвалось с губ Элизабет тихим, непроизвольным шёпотом, когда её взгляд упал на гостью.  Хестер не изменила позы. Не оторвавшись от своего занятия, она ответила голосом, в котором язвительность была приправлена холодной, почти академичной вежливостью. — Взаимность, дорогая Графиня, всегда была основой плодотворного диалога. Рада, что вы разделяете этот принцип. — Здравствуйте, Графиня Элизабет, — раздался ровный, ничем не взволнованный голос Уэнсдей. Она не обернулась, лишь слегка подняла руку в лаконичном приветственном жесте. Элизабет, на мгновение ошарашенная такой встречей, невольно позволила себе лёгкую улыбку в сторону девочки. — Здравствуй, Уэнсдей. Переступив порог, она направилась через комнату к дивану. Её шаги были бесшумными, но полными цели. Она подошла к Мортише, её пальцы нежно коснулись волос ведьмы. — Привет, ведьмочка, — прошептала она, и её голос приобрёл ту мягкость, которую она хранила только для неё. — Как ты? С противоположного конца дивана вновь донёсся голос. — О, не сомневайся, мой ребёнок точно находит утешение в своём новом… аксессуаре. Напоминает мне домашнего питомца. Вот, как раз, и хозяйка подошла. — Мортиша лишь глубже уткнулась лицом в руки, её плечи напряглись от раздражения, но она промолчала. Хестер отложила пилочку с изящным щелчком и наконец повернула к ним голову. Её взгляд скользнул по Элизабет и Мортише.  — Признаюсь, наблюдение подобных сентиментальных излияний вызывает у меня приступы острой тошноты. Надеюсь, вы не собираетесь регулярно устраивать подобные спектакли на моих глазах? Мой желудок, к сожалению, не обладает Вашей вампирской выносливостью. — Графиня медленно провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с него накопившуюся усталость и раздражение. Затем она запрокинула голову, уставившись в потолок, демонстрируя всем видом предельное истощение от происходящего. — И сколько ты её уже терпишь? — выдохнула она, обращаясь к возлюбленной, но вопрос висел в воздухе, адресованный всей нелепости ситуации. Хестер, не меняя царственной позы, парировала с убийственной точностью. — О, если верить семейным хроникам, лично я прохожу это испытание уже целый век. Привыкаешь, как к хронической мигрени. Именно в этот момент Уэнсдей, с характерной для неё практичностью, положила книгу на столик рядом с креслом. Звук переплета, мягко стукнувшего о дерево, прозвучал как точка, поставленная в лишних дебатах. — Раз уж все ключевые участники в сборе, — произнесла она своим ровным, лишённым эмоций голосом, — предлагаю отложить риторические прелюдии. Они не приближают нас к решению основной задачи. — Она перевела взгляд на Хестер. — Что нужно делать, бабушка? Каков ваш диагноз и план действий? Хестер сменилась в лице. Вся её показная язвительность испарилась, уступив место сосредоточенной, почти суровой серьёзности. Её взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул с Уэнсдей на Элизабет и Мортишу. — Вам придётся играть по их правилам, — заявила она, и её голос приобрёл твёрдость. — Я могу предположить, что их цель — проведение обряда переноса. Они будут пытаться выкачать силу из двух связанных, могущественных душ и направить её в третью, подконтрольную им.— А какова моя роль в этом? — спросила Уэнсдей.  Хестер на мгновение задумалась, подбирая точные слова. — Ты будешь моими глазами и ушами. Моим переносчиком. — Она замолчала, обдумывая сложность задачи. — Для такого обряда им потребуется особое место. Закрытое от посторонних, большое и абсолютно пустое помещение, где ничто не будет мешать концентрации энергии. — Она повернулась к Элизабет и Мортише. — И вы обе должны будете находиться в самом его центре. Она сделала паузу, позволяя им осознать тяжесть следующих слов. — Ключевое условие — эмоциональное состояние жертв. Для ритуала требуется колоссальный выброс энергии. Агония… или экстаз. Две стороны одной монеты, дающие одинаковую силу. Они попытаются довести вас до одного из этих состояний. Скорее всего, до первого. — Ну, я в принципе могу самостоятельно довести и до второго, — ухмыльнулась Графиня, её алые губы растянулись в вызывающей улыбке, а взгляд скользнул по Мортише с намёком. Сама же ведьма, не сдержавшись, стукнула вампиршу по руке, но в её глазах мелькнуло не столько раздражение, сколько смущение. Хестер сморщилась, будто уловила неприятный запах. Она с отвращением откашлялась, прерывая этот момент, и её лицо вновь стало маской деловитости. — Уэнсдей, — продолжила она, обращаясь к внучке, будто ребенок не она, а те двое. — Тот, кому будет передаваться их сила, должен стоять прямо перед ними, глядя им в лицо. Его проводник — сзади них, забирая энергию через спину. Я же останусь здесь, проводя… иной обряд. А ты будешь моим инструментом. — В чём заключается суть вашего обряда?  Хестер наклонилась вперёд, и её голос стал низким. — Вторжение в разум. В момент, когда их могущество будет перетекать к другому, защита его души ослабнет до критического уровня. Она будет буквально парить в астрале, уязвимая. Я смогу… вселиться в него. — Она сделала паузу. — Но для этого ты должна будешь стать проводником и в обратную сторону. Забросить моё сознание в него… и извлечь обратно, когда я дам сигнал. Это опасный путь. Малейшая ошибка — и мы обе можем затеряться в чужих мыслях навсегда. *** Тем временем в старом актовом зале Невермора, давно заброшенном и покрытом пылью, царила гнетущая атмосфера. Сквозь забитые досками окна пробивались лишь редкие лучи луны, выхватывая из мрака жутковатые картины: сцену с порванным занавесом, рассыпавшиеся стулья. В центре этого запустения, на холодном каменном полу, сидели Пагсли и Юджин. Их спины были прижаты друг к другу, а руки и ноги туго связаны верёвками. Во рту у каждого была заткнута тряпка, заглушавшая их попытки что-то сказать. Глаза Юджина были полны ужаса, а Пагсли яростно дёргался, пытаясь высвободиться. — Отлично! — воскликнул Тайлер, его голос гулко разносился под высокими сводами. Он стоял над ними и с удовольствием теребил волосы Пагсли. — Как же ты легко мне поможешь поработить твою же мать! Идиотская семейная преданность — всегда была лучшей приманкой. Сзади к нему бесшумно подошла Айседора. Её взгляд скользнул по связанным мальчишкам с холодным любопытством. — И как же нам заманить сюда нашу главную приманку? — спросила она, её голос был ровным, но в нём слышалась доля сомнения. — Всё просто, — легко ответил Тайлер. Он наклонился к Пагсли, грубо порылся в кармане его куртки и вытащил смартфон. Мальчик попытался вырваться, издавая глухие звуки протеста. Тайлер включил камеру, безжалостно осветив вспышкой перекошенные от страха лица заложников. Он сделал несколько снимков, потом переключился на фронтальную камеру и щёлкнул селфи на фоне своей «добычи», широко улыбаясь в объектив. Его лицо на фото было искажено злорадным торжеством. — Отправим открыточку на номер Уэнсдей, — прошипел он, с наслаждением набирая сообщение. — Думаю, семейный портрет их сильно простимулирует. *** Все четверо — Хестер, Уэнсдей, Элизабет и Мортиша — были поглощены подготовкой к обряду, казалось, воздух вибрировал в такт сосредоточенному дыханию женщин. Хестер Фрамп, стоя на коленях, с отточенными движениями выкладывала на каменный пол замысловатый круг из чёрного пепла и костяных щепок. Элизабет и Мортиша, следуя её тихим, отрывистым указаниям, расставляли по периметру тяжелые серебряные чаши с тлеющими углями, от которых вверх тянулись тонкие струйки дыма, пахнущего  медью. Уэнсдей, стоя чуть поодаль, с невозмутимым видом изучала древний свиток, её пальцы скользили по шершавому пергаменту, впитывая каждую закорючку. Тишину, нарушаемую лишь потрескиванием углей, внезапно разорвал резкий, настойчивый трель. Звонок был чуждым, грубым вторжением в это святилище древних сил. — Мать, откройте, пожалуйста, — попросила Уэнсдей, не отрывая глаз от пергамента. Мортиша, находившаяся ближе всех, молча протянула руку и достала устройство из кармана пиджака дочери. Призрачный свет экрана осветил её лицо. — Это Пагсли что-то прислал, — её голос был ровным, но в нём уже читалась тень беспокойства. Она коснулась экрана. И замерла. Абсолютно. Воздух словно вылетел из её лёгких с тихим, свистящим звуком. Глаза расширились, наполнившись первобытным ужасом. Пальцы её ослабли, и телефон заскользил, готовый выпасть на каменные плиты. Элизабет уловила мгновенную перемену в биении сердца Мортиши и тут же оказалась за её спиной. Её собственное лицо, заглянув через плечо ведьмы, стало маской шока. На экране, под яркой вспышкой, застыли два искажённых страхом детских лица — Пагсли и Юджин, связанные, с тряпками во рту. А на переднем плане, ухмыляясь в камеру, был Тайлер Галпин. Дрожащей рукой Мортиша повернула экран, чтобы показать изображение Фрамп и Уэнсдей. Хестер, прервав начертание символа, медленно подняла голову. Её взгляд скользнул по фотографии. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но атмосфера в подвале сгустилась, стала тяжёлой. Она поднялась во весь рост, отряхивая пепел с колен. — Идите. Медлить больше нельзя, — голос прозвучал не как приказ, а как констатация неотвратимого факта. В нём не было паники, лишь безжалостная решимость. Она резко положила свою руку на плечо внучки. Пальцы её сжались с неожиданной силой. — Ты станешь сосудом и проводником. Твоя воля будет якорем для моей души в чужих водах. По руке Уэнсдей пробежала волна леденящего холода, за которым последовало странное ощущение двойственности, будто в её разуме появилось ещё одно, древнее и могучее присутствие. — Ты войдешь во время обряда, пока они все будут поглощены в транс, — продолжала Хестер, её слова были точны и лишены суеты. — Ты должна встать перед этим… выскочкой, — презрение в её голосе было почти осязаемым, — и произнести строки с этого свитка. Чётко. Громко. Без тени сомнения. Промедление — гибель. Не для тебя одной. Для всех нас. Вперед.