Холодное предвкушение

Мортиша, с помощью Элизабет, надела своё привычное чёрное платье. Каждое движение давалось ей с трудом — ошейник, как пиявка, продолжал высасывать из неё силы, а воспоминания о недавней пытке заставляли руки дрожать. Но в её глазах горела решимость. Они не могли оставить Пагсли и Юджина в руках этого монстра. Графиня и две Аддамс молча пересекли ночной Невермор. Их шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Элизабет шла впереди, её чувства были насторожены до предела, каждый нерв готов был отреагировать на угрозу. Мортиша следовала за ней, опираясь на её твёрдую руку больше, чем хотелось бы признать. А Уэнсдей шла сзади, медленно сканируя пространство.  Они подошли к массивным, покрытым пылью дверям старого актового зала. Элизабет толкнула одну из них. Дверь с скрипом поддалась, открыв взору зияющую пустоту. Зал был погружён во мрак, лишь лунный свет слабо освещал гигантское пространство.  Никого. Тишина была абсолютной, гробовой. — Осторожно, — тихо прошептала Элизабет, её рука защищающе легла на плечо Мортиши. Они медленно двинулись вглубь, к центру зала, где паркетный пол образовывал некое подобие круга. Их шаги гулко отдавались под высокими потолками. И тогда раздался звук. Медленные, насмешливые хлопки. Они доносились со сцены. Из-за порванного занавеса вышел Тайлер. Он стоял над ними, улыбаясь своей самодовольной ухмылкой. — Браво, — растянул он, не прекращая хлопать. Соскочив со сцены с неестественной лёгкостью, он приземлился бесшумно, словно кошка. — Бра-а-во. Даже ходячего трупа-кровососа не пришлось заманивать.  Он сделал несколько шагов навстречу, его глаза блестели в полумраке ликующим торжеством. — Ну что, мамочка, — его взгляд скользнул по бледному лицу Мортиши, — готова пожертвовать собой ради своего щенка? Или, — он повернулся к Элизабет, — может, ты, тварь, попробуешь напасть? Уверен, у тебя отличная реакция. Интересно, успеешь ли ты добраться до меня, пока я не сломал, скажем… ещё десяток иголок? Графиня рванулась с места. Её тело напряглось, готовое превратиться в размытую тень, в орудие мгновенной смерти. Вампирская ярость, холодная и всепоглощающая, затмила всё. Ей нужно было просто дотронуться до него, просто впиться когтями в его глотку… Но её стопа не успела даже оторваться от пола. В тишине зала раздался короткий, звонкий, почти музыкальный хруст. Звук был крошечным, но он прозвучал громче любого грома. Это был звук ломающейся хрустальной иглы. И тут же, позади вампирши, раздался сдавленный, разрывающий душу стон. Ведьма, которая секунду назад стояла, собрав всю свою волю в кулак, рухнула на колени. Её тело согнулось пополам, скрючившись от невыносимой боли, которая прокатилась по её нервам волной чистого огня. Её пальцы впились в паркет, оставляя на старом дереве царапины. Она не кричала — у неё не было на это воздуха, лишь хриплые, задыхающиеся всхлипы вырывались из пересохшего горла. Тайлер стоял, застыв в театральной позе. Он смотрел на сжатую в его ладони руку, затем разжал пальцы. Мелкие багровые осколки, словно слезинки, посыпались на пол. — Упс, — произнёс он с притворным сожалением, но его глаза сияли безумным восторгом. — Кажется, я поторопился. Теперь уже пятьдесят три иголочки. — Он поднял взгляд на Элизабет, которая замерла как вкопанная, вся её ярость мгновенно сменилась страхом. — Стой на месте. Шагнёшь — сломаю ещё одну. Или, может, сразу две? Хочешь проверить, насколько сильно твоей ведьмочке будет больно? Элизабет не двигалась. Она не дышала. Её взгляд метнулся от ухмыляющегося Тайлера к корчащейся на полу Мортише. Впервые за многие столетия она ощутила полную, абсолютную беспомощность. Её сила, её скорость — всё было бессильно против этого. Она была могущественным хищником, загнанным в клеть невидимой угрозы. И ключ от этой клети держал в руках сумасшедший мальчишка. Элизабет, преодолевая парализующий ужас, сделала осторожный шаг к Мортише и опустилась перед ней на колени. Её пальцы дрожали, когда она коснулась её плеча. — Тиша… — её шёпот был полон отчаяния и бессилия. В этот момент раздался резкий смешок. Он эхом разнёсся по пустому залу. Это была Айседора Капри. Она вышла из тени колонн, её движения были плавными и полными уверенности. — Какая трогательная сцена, — прошипела она, приближаясь. Её губы приоткрылись, и из горла вырвался гортанный, нечеловеческий звук — древнее заклинание на языке, который Мортиша узнала с ужасом. Эффект был мгновенным. Элизабет издала сдавленный крик, схватившись за голову. Её тело выгнулось в неестественной судороге, и её оторвало от пола, слегка приподняв в воздух. Она зависла в мучительном парении, корчась от невидимой агонии, которая, казалось, разрывала её изнутри. Момент, когда Айседора произнесла гортанное заклинание, стал точкой отсчёта чистой агонии. Для Мортиши боль была физической и магической одновременно. Ошейник на её шее, до этого просто давящий и холодный, внезапно раскалился докрасна. Казалось, металл впивается в кожу, прожигая её до кости. Но это было лишь фоном. Главная пытка исходила изнутри. Она чувствовала, как её собственная магия — тёплая, живая сила, которая была частью её существа, — насильно вырывается из неё. Это было похоже на то, как если бы у неё вытягивали позвоночник через горло. Каждая клетка её тела кричала от невыносимого напряжения. Её сознание мутилось, мир расплывался в пятнах боли. Она видела расплывчатый силуэт Элизабет, корчащейся в воздухе, и это зрелище было для неё пыткой хуже физической — она была беспомощна, не могла её спасти. Для Графине всё было иначе. Чужеродная магия ритуала с яростной силой обрушилась на её вампирскую природу. Это была не просто боль — это было фундаментальное противоречие. Её бессмертная сущность отвергала эту силу, но ритуал впивался в неё, как раскалённые когти. Её тело скручивали судороги, будто через него пропускали ток чудовищной силы. Она чувствовала, как энергия Мортиши, которую она отчаянно пыталась не поглотить, а хоть как-то блокировать, обжигала её изнутри. Хуже всего было осознание. Она видела, как страдает ее любовь, и понимала, что является невольным соучастником её мучений, проводником этого кошмара. Её единственным порывом было дотянуться до неё, прикоснуться, чтобы хоть как-то разделить эту пытку, но магические путы сковывали её. Между ними, в центре зала, клубилась воронка из чистой энергии. Она переливалась ядовито-багровыми и тёмно-синими сполохами — это смешивались сила ведьмы, могущество древнего вампира и магия обряда. Тайлер, стоя на коленях, с восторгом смотрел, как эта воронка начинает тяготеть к нему. Он уже чувствовал прилив невероятной мощи, его кожа начинала светиться изнутри. Айседора, погружённая в транс, была подобна машине. Её тело было неподвижно, но из её горла непрерывным потоком лились древние слова, питая ритуал. Она была тем стержнем, который удерживал весь этот адский механизм в рабочем состоянии. Это был хрупкий баланс уничтожения: Мортиша была на грани истощения, её жизнь утекала вместе с магией.  Элизабет, служа невольным фильтром, медленно сгорала от чужеродной энергии, лишаясь своего могущества, а Тайлер был готов поглотить всё это и стать новым, ужасающим существом. Ещё несколько мгновений — и точка невозврата была бы пройдена.  *** Уэнсдей стояла в узкой, тёмной нише за полуоткрытой дверью актового зала, сливаясь с тенями. Её лицо, освещённое лишь отсветами лунного света из зала, оставалось ледяной маской. Но за этой маской бушевала буря. Она видела, как Тайлер сломал иглу, как её мать рухнула на колени в муках. Она видела, как Айседора произнесла своё заклинание, и как Элизабет, её единственный союзник с реальной силой, зависла в воздухе, корчась от чужеродной магии. Внутри всё сжималось от холодного, рационального ужаса: В тот самый миг, когда Капри произнесла заклинание, в сознании Уэнсдей, скрывавшейся в тени балкона и связанной с Хестер, вспыхнуло её старое видение. Но теперь, видя реальную картину, её мозг начал пересобирать пазл. Тогда она видела: Тёмную комнату со свечами. Её разум, не знавший о существовании этого заброшенного зала, интерпретировал место действия как абстрактное, ритуальное пространство — самое подходящее для тёмного колдовства. Свою мать на коленях в центре, с лицом, искажённым смесью боли. Это было точным попаданием.  Элизабет, склонившуюся над ней, «пожирающую» её силу. Вот где мозг Уэнсдей совершил роковую ошибку. Она интерпретировала позу Элизабет как агрессивную, доминирующую. Она видела, как тёмная энергия перетекает от матери к вампирше, и её логика, воспитанная на истории их вражды, сразу же нарисовала Элизабет в роли мучительницы. Теперь же, глядя на реальность, Уэнсдей осознала.  Элизабет не была палачом. Она была такой же жертвой. Её «склонение» над ведьмой в видении было не атакой, а попыткой защитить, прикрыть её собой, даже находясь в воздухе. А тёмная энергия, которую Юная Аддамс принимала за силу Мортиши, на самом деле была чужеродной магией обряда, которую Элизабет, в силу своей природы, невольно поглощала или пыталась принять на себя, чтобы та не разорвала Мортишу до конца. Видение было верным в деталях, но катастрофически искажённым в интерпретации. Её мать и Графиня были не врагами, а союзницами, попавшими в одну ловушку. И настоящим антагонистом была та, что сейчас стояла в зале, читая заговор с холодной улыбкой — Айседора Капри. И тут в её сознании, поверх шума собственных мыслей, прозвучал голос. Не громкий, но невероятно чёткий. Не бойся. Это был голос Фрамп. В нём не было утешения — был приказ. Приказ взять себя в руки. Уэнсдей снова сосредоточилась на картине перед ней. Её взгляд фиксировал каждую деталь, как данные для анализа: Тайлер упал на колени в центре зала, раскинув руки, его лицо было искажено экстазом ожидания. Мортиша, вся в конвульсиях, из последних сил тянулась к зависшей в воздухе Элизабет, пытаясь хоть как-то помочь, хотя сама едва держалась. А Графиня, бледная как смерть, в агонии протягивала руку, чтобы на сантиметр сократить расстояние до своей ведьмочки. Их троих окутывало марево сконцентрированной энергии — ослепительно-яркое и в то же время тёмное, оно клокотало, готовое вот-вот перейти к Тайлеру. Айседора Капри, стоя чуть поодаль, уже не принадлежала себе. Её глаза были закачены, тело неподвижно, но из её горла непрерывным потоком лились те самые гортанные, древние звуки, поддерживая обряд. Она была проводником, полностью погружённым в транс. И в этот миг абсолютного напряжения, когда время словно застыло, голос Хестер в её голове прозвучал с новой силой, коротко и ясно.  Бегом. Это был спусковой крючок. Уэнсдей рванула с места. Её тело, подчинённое железной воле, двинулось вперёд бесшумно и стремительно. Она проскочила в дверь, её тёмный силуэт помчался по краю зала, оставаясь в тени, пока её цель — Тайлер, заворожённый процессом, — была беззащитна. В её руке был зажат свиток. Она встала перед парнем, как внезапно возникшее видение. Её тёмный силуэт чётко вырисовался на фоне клубящейся магической энергии. Она не смотрела на свиток, который развернула перед собой — её взгляд, холодный и неумолимый, был прикован к лицу Тайлера. Она начала читать. Её голос, обычно ровный, теперь звучал громко и властно, разрезая монотонный гул заклинания Айседоры. Каждое слово было отчеканено из стали. По мере чтения древние символы на пергаменте вспыхивали ярким светом, отбрасывая на её сосредоточенное лицо блики. Осталось последнее слово. Галпин, до этого заворожённо смотревший на перетекающую силу, вдруг затрясся и с глухим стоном рухнул на бок. Аддамс не моргнув глазом наблюдала, как его тело бьётся в конвульсиях. Он замер и вдруг медленно, неестественно, поднялся. Но в его движениях была чужая, старческая грация. Его глаза, когда он поднял взгляд на Уэнсдей, были не его. В них светился острый, пронзительный ум Хестер Фрамп. Он развернулся и уверенными шагами подошёл к Мортише, всё ещё корчившейся от боли. Его пальцы нашли замочек ошейника, щёлкнули им — и ненавистный металл с грохотом упал на паркет. Он отшвырнул его ногой в сторону. Повернувшись к Уэнсдей, Юной Аддамс, он коротко кивнул. Уэнсдей произнесла последнее слово. Эффект был мгновенным. Тайлер Галпин, Айседора Капри, Мортиша Аддамс и Графиня Элизабет — все разом, как подкошенные, рухнули на пол. Зловещее свечение энергии погасло, и в зале воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Уэнсдей не стала терять ни секунды. Она метнулась к тому месту, где лежал Тайлер, и, не глядя на него, подобрала с пола бархатную коробочку с иглами и отброшенный ошейник. Эти артефакты не несли сейчас прямой угрозы, но оставлять их здесь было бы верхом глупости. И тогда в её сознании, наконец, прозвучал уставший, но полный глубокого удовлетворения голос Фрамп: Мы смогли. В этих двух словах была вся горечь борьбы, всё напряжение и тихая, безмерная гордость. Уэнсдей, всё ещё стоя с коробкой в руках, позволила себе сделать один-единственный глубокий вдох. Это была не радость, а констатация факта. Задача выполнена. Внезапно Айседора, словно её вырвало из транса невидимой силой, резко поднялась с пола. Её глаза, дикие и неосознающие, метнулись по залу. Провал. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Она подскочила и, не раздумывая, вылетела из зала, её плащ мелькнул в дверном проёме. Уэнсдей лишь на долю секунды проводила её взглядом, но её внимание тут же приковала другая картина. Графиня буквально подскочила на ноги. Казалось, сама тьма вокруг неё сгустилась и задвигалась. Вся накопленная за эти дни ярость, бессилие и страх текли по ней током, преображая её. Она была не просто разгневана — она была воплощением мести. Тайлер, только начавший приходить в себя, едва успел понять, что происходит, как его с силой, не оставляющей шансов на сопротивление, прижали к холодной каменной стене. Рука Элизабет сжала его горло так, что перехватило дыхание. Это было сделано с вампирской скоростью — одно мгновение он лежал, в следующее уже был обездвижен. — Ну давай, убей меня, — с хрипом выдавил он. Графиня ухмыльнулась. Это была улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Она… отпустила его. Тайлер, ошеломлённый, сполз по стене на пол, не в силах понять этот манёвр. Убийство было бы милосердием.  — Убить? Слишком просто для тебя, — её голос был сладким ядом. — И слишком скучно для меня. В она легонько взметнула пальцы. Из её кольца с молниеносной скоростью выдвинулось тонкое лезвие, отливающее синевой обсидиана. Секунда — и она провела в воздухе изящную, смертоносную дугу. Галпин не успел даже вскрикнуть. Он снова рухнул на колени, на этот раз хватая ртом воздух, который со свистом выходил через рассечённое горло. Алая струя хлынула на пол, тёплая и липкая. Элизабет с холодным интересом наблюдала, как жизнь покидает его тело. Как его глаза теряют блеск, становятся стеклянными и пустыми. Она медленно, с наслаждением, облизала лезвие, пробуя его кровь, не отрывая от него пронзительного взгляда. И когда он уже был на самой грани, когда его веки готовы были сомкнуться навсегда, она резким движением провела ногтем по своему запястью. Капля тёмной, почти чёрной вампирской крови выступила на бледной коже. Она прижала рану к его губам. Это было не исцеление. Это было клеймо. Проклятие. Акт абсолютного владения. Его тело затряслось в последней судороге, но теперь это была не агония смерти, а мучительное преображение. Элизабет не просто спасала его — она пересоздавала его. Теперь он навсегда был её творением. Её хайдом, помеченный её кровью, он до конца своих дней будет чувствовать её волю, как жгучую потребность. Она стала его повелительницей. Хозяйкой. И в мёртвых глазах Тайлера, в которых снова появился жалкий огонёк жизни, теперь горел отблеск этого ужасного знания. — А теперь, — голос Элизабет прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что воздух в зале снова застыл. — Убирайся из Невермора. И больше никогда не появляйся на моих глазах. Только по моему зову тебе дозволено приближаться к моей семье. Последние два слова повисли в воздухе, словно раскаты грома после тишины. Уэнсдей, помогавшая матери подняться на ноги, замерла. Её обычно бесстрастное лицо выразило редкое изумление. Она медленно перевела взгляд с Элизабет на свою мать. Мортиша, всё ещё слабая и бледная, опираясь на дочь, тоже уставилась на Элизабет. В её глазах, усталых и полных боли, вспыхнула сложная смесь эмоций — шок, недоумение, а затем — слабый, едва зарождающийся лучик чего-то тёплого и безмерно глубокого. Фраза «моя семья», произнесенная с такой лёгкостью и абсолютной уверенностью, прозвучала как самое сильное заклинание за весь этот вечер. Это было не вопросом и не предложением. Это была констатация факта. После всех предательств, боли и сомнений, Элизабет просто… включила их в число своих. Без условий. Без оговорок. Взгляд Мортиши встретился с взглядом Элизабет. И в этой тишине, полной последствий только что произошедшего ужаса и чуда, между ними прошло всё, что осталось невысказанным. Это было молчаливое признание. Принятие. Тайлер, с рабской сущностью внутри, с трудом поднялся. Он не посмел издать ни звука. Сгорбившись, он поплёлся к выходу, послушный приказу своей новой хозяйки, оставив за собой кровавый след — буквальный и метафорический.  А в центре зала остались они. Три женщины, чьи судьбы теперь были сплетены воедино куда прочнее, чем любым магическим ритуалом. И двое из них только что осознали, что их странная, изломанная семья обрела нового, могущественного и безумно преданного члена. Бровь Уэнсдей чуть приподнялась в характерном жесте внезапного осознания упущенной детали. — Подождите, — её голос прозвучал чётко, нарушая тяжёлую тишину. — А где мальчики? Ответ пришёл мгновенно — из-за кулис сцены, донёсся приглушённый, но отчётливый звук — нечто среднее между мычанием и стоном. Мортиша, чьё материнское сердце ёкнуло от внезапной тревоги, рванулась первой. И взору открылась картина: Пагсли и Юджин сидели на полу, спиной к спине, туго стянутые верёвками, заваленные каким-то старым театральным реквизитом — вероятно, их спрятали здесь на скорую руку. Уэнсдей и Элизабет оказались рядом в следующее мгновение. Ведьма, не думая, бросилась на колени, её пальцы беспомошно заскользили по узлам.— Дети… Но её попытку прервала Элизабет. Вампирша мягко, но неуклонно отодвинула её плечо. — Позволь, — произнесла она спокойно. Ловким движением она провела указательным пальцем. Один точный взрез — и верёвки, впившиеся в руки мальчиков, ослабли, распавшись на части. Уэнсдей, тем временем, молча и эффективно развязала грязные тряпки, забитые им в рты. Пагсли, едва освободив рот, тут же выпалил первое, что пришло в голову, его глаза бегали от матери к Графине. — А у нас будет брат или сестра вампир—ведьма?! Юджин, сидя рядом, с силой выдохнул, закатив глаза с выражением глубочайшего раздражения. — Я же тебе всё объяснял, болван! Что за идиотские вопросы в такой момент?! Мортиша и Элизабет встретились взглядами. В их глазах читалась сложная смесь облегчения, усталости и невольного развлечения от этой внезапной бытовой абсурдности посреди ночного кошмара. Пагсли, потирая запястья, поднялся на ноги и потянул за собой Юджина. — Ладно, мам… и… мам? — он махнул рукой, отмахиваясь от сложностей терминологии. — Неважно. Я устал тут сидеть, всё болит! — Он слегка толкнул Юджина в плечо. — Пошли в комнату, я устал и хочу есть. — Предупреждаю, я не дам тебе своих жуков для трапезы, — мрачно проворчал Юджин, поправляя очки. *** Мортиша и Элизабет молча проводили Уэнсдей по спящим коридорам Невермора до самой двери в её комнату, которую она делила с Энид. Напряжение последних часов ещё витало в воздухе, но теперь оно смешалось с непривычным чувством облегчённой тишины. Они остановились у деревянной панели, украшенной знакомыми Уэнсдей мрачными символами, соседствующими с яркими наклейками Энид. Девочка замерла на пороге, затем медленно развернулась к ним. Её лицо, освещённое тусклым светом ночных бра, оставалось маской бесстрастия, но в глубине тёмных глаз плескалась сложная гамма чувств — переосмысление, оценка, принятие. Её взгляд, тяжёлый и проницательный, сначала упал на Элизабет. Она будто заново сверяла образ древней, могущественной вампирши, несущей угрозу, с реальной женщиной, что стояла перед ней — измождённой, но непоколебимой, доказавшей свою преданность не словами, а готовностью разделить боль и ярость. Затем её глаза встретились с взглядом матери, и в них она прочла безоговорочное доверие и ту глубокую, сложную связь, что теперь объединяла Мортишу с Графиней. И тогда Уэнсдей медленно, с почти церемониальной торжественностью, кивнула. Жест был скупым, лишённым аффектации, но в его незыблемой определённости заключалось высшее для неё одобрение. Это было не эмоциональное признание, а холодный, выстраданный логический вывод. Приговор, вынесенный фактам. Она приняла. Приняла их выбор. Приняла новую конфигурацию своей семьи. Мортиша, чьё сердце сжалось от щемящей смеси надежды и трепета, сделала шаг вперёд. Она мягко, почти с благоговением, провела ладонью по тёмным волосам дочери, и её пальцы нежно коснулись прохладной кожи её щеки.— Сладких снов, моя девочка, — выдохнула она, и в её голосе, тихом и хрипловатом от усталости, звучала бездонная, смиренная нежность. — Покойной ночи, — ответила Уэнсдей своим ровным, отчётливым тембром. И затем уголки её строгих губ дрогнули и приподнялись, вычертив на её обычно неподвижном лице нечто поразительно похожее на улыбку. Сдержанную, призрачную, но — улыбку. И она добавила, обращаясь уже к обеим, и в этом обращении прозвучал новый, непривычный и оттого особенно весомый оттенок: — Матери. С этим словом, произнесённым с той же чёткостью, с какой она произносила анатомические термины, Уэнсдей резко развернулась, отворила дверь и скрылась в щели, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. В наступившей тишине пустого коридора Мортиша и Элизабет застыли, всё ещё переваривая грандиозность произошедшего. Прошло несколько томительных секунд. Потом на губах Мортиши дрогнула неуверенная улыбка, тут же подхваченная и отражённая на усталой, но сияющей Элизабет. И они обе, одновременно, издали тихий, сдавленный смешок, который почти мгновенно перерос в лёгкое, нервное хихиканье. Это был смех, рождённый из колоссального нервного напряжения, из радостного шока и глубочайшего, почти невероятного облегчения. В этом смехе, звучавшем под сводами древнего замка, растворялась боль минувшей ночи и робко проклёвывалась хрупкая, но прочная надежда на общее, пусть и весьма нетривиальное, будущее. Графиня и Мортиша вернулись в покои Элизабет, переступив порог. Их встретила не тишина, а Хестер Фрамп. Она стояла у камина, уже закутанная в свой тёмный, дорожный плащ, словно готовая тень. Её осанка была безупречна, а лицо выражало ту особую усталость, что приходит после разрешения семейных драм, смешанную с нетерпением покинуть место действий. Она встретила их молча, позволив своему пронзительному взгляду медленно, с унизительной обстоятельностью, скользнуть по обеим женщинам. Этот взгляд вбирал в себя каждую деталь: следы усталости на их лицах, чуть напряженные плечи, но главное — ту незримую близость, что сокращала дистанцию между ними до неприличного минимума. Закончив осмотр, Хестер громко цокнула языком, на мгновение отведя глаза к потолку, будто взывая небеса о терпении. — Взаимность, тёща, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Элизабет. — Надеюсь, вы оценили моё… сдержанное гостеприимство. Мортиша, стоявшая рядом, прикрыла рот рукой, но сдержанный смешок всё же вырвался наружу, заставив её плечи слегка вздрогнуть. Хестер покачала головой с видом человека, наблюдающего за неизбежным и оттого особенно раздражающим природным явлением. — Позвольте выразить надежду, — произнесла она, — что больше никаких неприятностей вы мне не принесете? Элизабет ответила не словом, а движением. Её рука, плавная и уверенная, обвила талию Мортиши, притянув её с такой естественностью, будто так и должно было быть. — Понятие «неприятности» столь растяжимо, — парировала Графиня, её голос приобрёл низкие, бархатные ноты. — Что до некоторых из них… я намерена уделить самое пристальное внимание. И, смею заверить, получу от этого глубочайшее удовлетворение. Хестер скривила губы от отвращения. Её взгляд, полный упрёка, устремился на дочь.— Даже Гомес, при всей его эксцентричности, не позволял себе подобных… демонстраций на людях. А уж ты и подавно с ним так себя не вела. — Не была столь… желанной? — мгновенно вставила Элизабет, и на её устах расцвела улыбка, одновременно сладострастная и вызывающая. На сей раз губы Хестер дрогнули, и на её строгом лице на мгновение мелькнула тень чего-то, отдалённо напоминающего уважение к качеству ответного удара. Она коротко, почти невесомо кивнула, словно ставя точку в диалоге. Не прощаясь, вышла из покоев бесшумной поступью, оставив за собой лёгкий шорох плаща и ощущение, что сцена окончательно очищена для главных действующих лиц. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, хлынувшая в комнату, была теперь иной — густой, тёплой и звенящей от невысказанных слов и обещаний, что наконец-то могли быть исполнены.