Холодное предвкушение

Тишина, опустившаяся в покоях Элизабет после захлопнувшейся тяжелой двери, была почти осязаемой — пахнущей настоящим покоем. Воздух, наконец-то свободный от гнетущего напряжения последних дней, казалось, звенел от столь желаемой тишины. Они остались одни в просторной прихожей, где огонь камина отбрасывал на стены трепетные тени, словно выдыхая вместе с ними от облегчения. Они замерли друг напротив друга, разделенные лишь шагом, но ощущая пропасть пережитого. Плечи Элизабет в ослепительно-белом, чуть тронутом смятостью платье были скованы невидимой тяжестью, а высокие каблуки делали ее статную фигуру еще более хрупкой. Мортиша в своем строгом черном одеянии и на более низких, практичных каблуках стояла неподвижно, но ее обычная собранность была пронизана глубокой, молчаливой усталостью. Ее карий взгляд, однако, не утратил силы — он был прикован к Графине с такой концентрацией, будто пытался силой воли снять с нее остатки пережитого ужаса. Минуты тянулись, наполненные биением двух сердец, постепенно смирявших свой ритм. И тогда Аддамс нарушила безмолвие движением. Она сделала медленный, беззвучный шаг вперед, складки ее платья едва коснулись белого шелка Элизабет. Руки поднялись с почти церемониальной медлительностью. Худые пальцы нежно прикоснулись к мраморной коже скул вампирши, едва ощутимо проводя по ним подушечками.  Ощутив головокружение от близости и необходимости запрокинуть голову, Мортиша чуть приподнялась на носках своих туфель. Это легкое усилие, этот порыв вверх, чтобы достать до нее, был полон такой беззащитной нежности, что у Элизабет на мгновение перехватило дыхание. Та не двигалась, ее глаза, огромные и сияющие влажной поволокой, были прикованы к лицу ведьмы, читая в нем бездну понимания. Их губы встретились. Это было тихим, долгим исканием и нахождением. Губы Аддамс — теплые, мягкие, настойчивые в своей ласке — принялись с невыразимой бережностью исследовать прохладные губы Графини. Она не торопилась, позволяя каждому мгновению растягиваться, впитывая его, будто боясь вновь потерять.  Элизабет замерла, отдавшись этому прикосновению. Ее веки сомкнулись. Она начала отвечать ведьме — сначала едва заметным трепетом, потом робким движением, и, наконец, с глубоким, смиренным выдохом, с той же нежностью. Они стояли так, у самой двери, две изможденные тени, нашедшие, наконец, опору друг в друге. Их платья — черное и белое — сливались в единую силуэт, а поцелуй был безмолвной клятвой, что самое страшное позади, и впереди — только тишина и общие сумерки, которые они встретят вместе. Мортиша медленно отстранилась, разорвав поцелуй, но ее руки плавно скользнули вверх и обвили шею Элизабет, словно не в силах полностью прервать физический контакт. В ее карих глазах, все еще прикованных к лицу вампирши, стояла глубокая, спокойная усталость. — Хочу в душ, — тихо выдохнула она, и в этих простых словах звучало не просто желание смыть пыль, а настоятельная потребность очиститься, смыть с себя всю тяжесть пережитого, всю психологическую грязь минувших дней. Элизабет с нежностью посмотрела на нее. Она наклонилась и мягко, с беззвучной лаской, прикоснулась губами ко лбу Мортиши. В этом прикосновении была целая вселенная заботы и понимания. — Ты прекрасно знаешь, где он находится, моя дорогая, — голос прозвучал тихо.  Уголки губ Мортиши дрогнули в слабой, но искренней улыбке. В ее взгляде вспыхнул проблеск привычного ей озорства, того самого, что не могла погасить даже вселенская усталость. — Напомнишь? — попросила она, и в ее тоне слышался легкий, игривый вызов. Это была уже не просьба уставшего человека, а тихий, интимный ритуал, приглашение разделить с ней этот миг простой бытовой близости, продолжить их безмолвный диалог заботы и нежности. *** Айседора Капри, чье бегство из актового зала более походило на паническое отступление, ворвалась в свой кабинет. Её пальцы, обычно такие изящные и точные, дрожали и не слушались, перебирая стопки пергаментов на массивном дубовом столе. Аккуратные папки с планами уроков, шифрованные досье на преподавателей, карты с пометками тайных ходов — всё это летело на пол в хаотичном водовороте. Она искала хоть что-то — старый контракт, забытое упоминание о защитном заклинании, любую зацепку, что могла бы стать якорем спасения в этом внезапно рушащемся мире. Дыхание её срывалось на короткие, шумные вздохи, а в глазах, лишённых всякой надменности, плескалась паника загнанного в угол животного. Внезапно дверь кабинета с оглушительным треском распахнулась, ударившись о стопку книг и отправив их на пол. Айседора резко выпрямилась, сердце замерло в груди. В проёме, заливаемом светом из коридора, стояла фигура Тайлера Галпина. Но это был жалкий силуэт того, кем он был прежде. Его одежда была испачкана грязью и запёкшейся кровью, волосы спутаны. Однако самое пугающее заключалось в его глазах: в них пылала слепая, животная ненависть, искажённая отблеском нового, унизительного знания о самом себе. Его шаги были тяжёлыми и неуверенными, но полными угрозы. Не проронив ни слова, он с силой, не оставляющей возможности для сопротивления, схватил Айседору за её дорогое шерстяное пальто и, приподняв, с размаху прижал к книжным полкам. Несколько фолиантов с глухим стуком обрушились на паркет. — Из-за тебя, — его голос был низким, хриплым шёпотом, в котором таилась ненависть, — я теперь прислужник этой твари. Её животное! Он с отвращением оттолкнул её. Айседора, не удержав равновесия, с подавленным криком рухнула на пол, больно ударившись. — Ты сулила нам триумф! — его голос сорвался на крик, полный горького разочарования. Он стоял над ней, сжимая кулаки. — А в итоге я стал её собственностью! Он тяжело дышал, его взгляд метался по комнате, выискивая объект для вымещения злости. Вся его злоба, всё отчаяние от осознания собственного падения обрушились на ту, кто завлёк его на этот путь. — Успокойся, малыш, — прошептала Айседора, отползая от него по полу и опираясь на локти. Её голос дрожал, но в нём пробивались нотки зарождающейся идеи, отчаянной и грандиозной. — Я… я всё исправлю. Я отомщу ей так, что её вечность покажется ей адом. — Каким образом? — рыкнул Тайлер, но уже не бросаясь на неё. Он присел на корточки прямо перед ней, его безумные глаза впились в неё. — Ну же, выкладывай свой гениальный план, пока я не передумал и не прикончил тебя тут же. Айседора сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в кучу. Она понимала, что следующее предложение должно быть ошеломляющим. — Мы заставим время отступить. — Она выдержала паузу, наблюдая, как в глазах Тайлера злость смешивается с любопытством. — Нам нужно будет сплести саму ткань реальности вокруг Невермора. И для этого нужны… Она подняла палец, перечисляя.  — Во-первых, нити судьбы. Пряди волос тех, кто стал центром этой бури: Лариссы Уимс — она олицетворяет старый порядок. Мортиши Аддамс — её боль сейчас сильнее всего связана с этим местом. И..Графини — она главный спектр хаоса. — Она сделала паузу, раздумывая — Во-вторых, наша воля. Капли нашей крови, Тайлер. Твоей и моей. Мы — те, кто заключает сделку со временем. Мы определим новые правила. *** Элизабет улыбнулась, и ее пальцы мягко сомкнулись на руке Мортиши. Она повела ее через покои по направлению к ванной комнате. Шли они молча, под мерный стук каблуков по паркету. Элизабет зашла первой, пропуская Мортишу вперед. Та, не отпуская ее руки, переступила порог и, повернувшись, спиной захлопнула дверь. Элизабет, все еще державшая Мортишу, сделала нерешительный шаг вперед, словно собираясь уйти, чтобы дать ведьме пространство. Аддамс мягко удержала ее, пальцы слегка сжали руку вампирши. — Помоги мне, — почти шепотом. Она повернулась к Элизабет спиной, подставив застежку своего черного платья. Графиня на миг замерла, но затем нашла замок. Раздался легкий шелест ткани, и она мягко соскользнула с плеч Мортиши, упав на кафельный пол бесформенной темной массой. В полумраке обнажилась спина — гибкая, с рельефом лопаток и позвоночника, уходящего в талию. На ней было лишь изящное кружевное белье, черное на фоне ее бледной кожи. Мортиша повернулась к Элизабет. Ее карие глаза скользнули по безупречному белому платью Графини, на губах появилась легкая, усталая ухмылка. — Тебе, наверное, неудобно? — тихо спросила она, ее руки поднялись к плечам вампирши. Не дожидаясь ответа, ее пальцы нашли застежку. Легкое движение — и белоснежное платье, лишившись опоры, мягко сползло на пол, присоединившись к черному. Под ним Графиня была в облегающем боди из тонкого бежевого кружева. Вырез был глубоким и откровенным, открывающим соблазнительную линию груди, но все остальное — живот, бедра — оставались скрытыми ажурной тканью, обещая больше, чем показывая. Они снова замерли, стоя посреди прохладной, выложенной мрамором комнаты. На сей раз инициатива принадлежала вампирше. Она сделала шаг вперед, заставив ведьму отпрянуть, пока ее спина не коснулась прохладной поверхности двери. Не отпуская руки Мортиши, Элизабет прильнула к ее губам. Этот поцелуй уже не был прежним, тихим и исцеляющим. В нем проснулась давно тлевшая страсть — влажная, требовательная, полная немого вопроса. Одновременно с этим, Графиня плавно двинула коленом, поставив его между ног Аддамс, создавая легкое, давящее напряжение. Она не толкала, а просто обозначала присутствие, утверждая свой внезапный порыв. Вторая непроизвольно, почти рефлекторно, двинула бедрами навстречу легкому давлению. Ей отчаянно захотелось почувствовать трение о ногу возлюбленной, чтобы хоть как-то утолить внезапный жар, разлившийся по всему ее телу.  Элизабет почувствовала этот содрогающийся отклик, и ее губы улыбнулись прямо в поцелуе. Ее правая рука скользнула с талии Мортиши вниз, крепко обхватив ее бедро, чтобы зафиксировать порывистые движения, не останавливая их, а подчиняя своему ритму. В то же время левая рука обхватила запястья ведьмы, ее пальцы мягко, но неотвратимо сомкнулись вокруг них, поднимая вверх. Элизабет прижала ее ладони к прохладной древесине над головой, закрепляя в безмолвном, но понятном жесте. Теперь Мортиша была полностью в ее власти, прижатая к двери, лишенная возможности двигаться, кроме как в такт настойчивому колену между ее ног. — Двигайся, моя ведьмочка, — прошептала Элизабет, голос прозвучал как самое сладкое приказание. — Покажи, как тебе сильно хочется. Из уст Мортиши вырвался сдавленный, прерывистый выдох, больше похожий на стон. В этом звуке была не только похоть, но и глубочайшее, почти болезненное облегчение — от того, что можно наконец перестать контролировать себя.  Ее бедра, до этого двигавшиеся робко и неуверенно, сами собой начали ускоряться. Она искала трения, давления, любого контакта, который мог бы утолить эту жажду. Ее тело выгибалось в плавной, чувственной дуге, точно следуя ритму, который задавала рука Элизабет, сжимавшая ее бедро. Каждое сжатие тех прохладных пальцев на ее горячей коже было одновременно и одобрением, и командой, заставляющей двигаться быстрее, отдаваться полнее. Она не сводила с Элизабет темных, полных мольбы глаз, будто прося не останавливаться, прося довести ее до того края, где теряется рассудок и остается лишь чистое, животное ощущение. Графиня не сдержалась. Из ее губ вырвался низкий, грубый выдох, в котором смешались нетерпение и желание взять под контроль эту истомляющую игру. Ее хватка ослабла, и она, не отпуская окончательно, развернула Мортишу и настойчиво поставила ее перед большим зеркалом над длинной мраморной столешницей раковины. Поверхность камня была прохладной под ладонями ведьмы, уперевшися для опоры. Прежде чем Мортиша успела опомниться от смены позиции, Элизабет приблизилась к ней сзади, вплотную. Ее тело, все еще в кружевном боди, прижалось к спине Аддамс, заставив ту вздрогнуть от нового витка волнения. Элизабет обвила ее талию руками, создав плотное, надежное кольцо объятий. Она приникла к ней всем телом, а затем опустила голову, положив подбородок на ее плечо. Их взгляды встретились в зеркале — темный, полный смятения и предвкушения взгляд Мортиши и влажный, горящий светлый взгляд Элизабет. — Расслабься, милая, — прошептала вампирша прямо в ее ухо. Ее губы почти касались мочки, а горячее дыхание обжигало кожу. Элизабет, не выпуская ее взгляда в зеркале, действовала с методичной нежностью. Ее правая рука легла на плечо Мортиши и плавно, но неуклонно стала наклонять ее вперед, заставляя опереться ладонями о прохладную мраморную столешницу. В то же время ее левая рука поднялась к волосам ведьмы. Пальцы медленно вплелись в иссиня-черные пряди, с наслаждением ощущая их шелковистую текстуру, и туго намотали локон на запястье, мягко оттягивая голову Мортиши назад и заставляя ее смотреть прямо на их отражение. В этом двойном движении была не грубость, а абсолютная власть, переходящая в трепетное владение. Мортиша, сдавленно вздохнув, подчинилась. Ее тело выгнулось в изысканной дуге, создавая напряжение в каждой мышце. Она чувствовала прохладу мрамора под собой и легкое, властное натяжение волос, приковывающее ее взгляд к зеркалу, где она видела свое запрокинутое лицо с затемненными от возбуждения глазами и полуоткрытыми губами. И тогда, не отпуская намотанных на руку волос, Элизабет свободной ладонью нанесла четкий, звонкий шлепок по правой ягодице. Звук, резкий и влажный, эхом разнесся в тишине ванной. Тело Мортиши вздрогнуло от неожиданности, а по коже пробежали мурашки. В ее карих глазах, прикованных к зеркалу, мелькнула целая буря чувств: краткий испуг, жгучий стыд и, прежде всего, вспышка еще более яркого возбуждения. Она не могла отвести взгляд — хватка в волосах не позволяла, заставляя ее наблюдать, как ее собственное отражение заливается смущением.  — Давно мы этого не делали, — ухмыльнулась Элизабет, и в ее голосе звенела знакомая, хитрая нотка. Ее правая рука легко скользнула вниз, сквозь кружево белья, чтобы дразнящими движениями пальцев коснуться самой сокровенной, уже пылающей влагой, части ведьмы. Аддамс резко вздрогнула, ее бедра непроизвольно рванулись навстречу прикосновению, а в груди вырвался сдавленный, прерывистый вздох. Ее голос слегка дрожал, но в нем слышалась тень улыбки, смешанной с упреком.  — Положение... не позволяло. Эти слова висели в воздухе, напоминая о всех тех неделях напряжения, опасности и вынужденной сдержанности, что разделяли их. Но сейчас они звучали не как оправдание, а как предвкушение — ведь теперь ничто не мешало наверстать упущенное. *** …30 минут назад… Хестер Фрамп вышла из покоев Графини, и тяжёлая дверь бесшумно закрылась за её спиной. Она не спешила. Её шаги по пустынному ночному коридору Невермор были медленными, размеренными, будто она мысленно раскладывала всё произошедшее по полочкам своего древнего сознания. Внезапно её внимание привлекло движение в дальнем конце зала. Айседора Капри, беглянка, в панике пыталась открыть дверь своего кабинета, её пальцы скользили по ключу, не попадая в замочную скважину. Хестер мгновенно отступила в глубокую нишу, скрывшись в тени. Её тёмный плащ слился с мраком, сделав её невидимой. Она наблюдала, как Айседора наконец ворвалась внутрь, даже не оглянувшись. Хестер не двинулась с места. Она ждала. Словно знала, что спектакль ещё не начался. И её ожидание оправдалось. Спустя несколько мгновений из-за поворота вылетел Тайлер Галпин. Его лицо было искажено гневом, движения резки и агрессивны. Он, не раздумывая, влетел в кабинет за Айседорой, и дверь за ним захлопнулась, нарушив ночную тишину. Только тогда Фрамп вышла из укрытия. Она приблизилась к двери с кошачьей бесшумностью. Прильнув к холодному дереву, она услышала приглушённые голоса. Она простояла так несколько минут, не пропустив ни слова из плана, что строился за дверью. Ни один мускул не дрогнул на её лице. «Петля Забвения…» — пронеслось в голове. Но странно — на губах не появилось ни усмешки презрения, ни гримасы гнева. Её взгляд, устремлённый в пустоту коридора, был отстранённым и… задумчивым. Будто она рассматривала паутину, в которую они сами себя плетут, и оценивала прочность нитей. Хестер выпрямилась. Лицо вновь стало непроницаемой маской. Она зашагала прочь от двери, шаги на этот раз стали быстрыми и решительными. Ей нужно было домой. Неприятности не закончились.  *** Пальцы Элизабет скользнули под тонкое кружево, без труда отодвинув его в сторону. Кончики ее пальцев невесомо провели вдоль уже   складок, оценивая. — Ты такая влажная, ведьмочка, — прошептала Элизабет, и в ее голосе звучало низкое, довольное удивление. Мортиша, сгорая от смущения и возбуждения, инстинктивно попыталась отвести голову в сторону, не в силах выдержать этот пронзительный, всевидящий взгляд в зеркале. Но ее попытка была тут же пресечена. Элизабет, не выпуская волос, слегка дернула ее назад, заставляя снова смотреть прямо на свое отражение. — В глазки, — мягко, но не допуская возражений, повторила Элизабет, ее губы прикоснулись к виску Мортиши. — Я хочу видеть, как в них темнеет, когда я прикасаюсь к тебе. Никуда не прячься. И ее пальцы, скользнув по соблазнительной влаге, нашли чувствительный бугорок и принялись водить по нему медленными, манящими кругами, заставляя ведьму сжать веки от нахлынувшего ощущения, но вновь и вновь открывать глаза, подчиняясь приказу. Тело Мортиши затрепетало под ее руками, готовясь лопнуть от переизбытка ощущений. Ее дыхание стало рваным и прерывистым, грудь высоко вздымалась. Глаза непроизвольно закатывались. Пальцы ведьмы беспоможно скользили по гладкому мрамору, тщетно пытаясь найти хоть какую-то опору. Элизабет вновь склонилась ближе к шее. — Поделишься своими желаниями? — прошептала она.  — Или лучше мне самой узнать? — Она позволила паузе повиснуть, наслаждаясь содроганием, которое пробежало по спине Аддамс. — Мы же теперь вновь связаны, ведьмочка, — напомнила Элизабет, и в этот миг ее зубы нежно прикусили мочку уха Мортиши, вызвав новый, сдавленный стон. А следом ее губы опустились на шею, выискивая то самое, особо чувствительное место у ее ключицы, и оставляя там влажный, горячий поцелуй. Мортиша ахнула, ее сознание поплыло. Магическая связь между ними, восстановленная в минуту крайней нужды, теперь работала против нее, и она чувствовала, как на периферии своего сознания возникает легкое, настойчивое присутствие Элизабет, готовое поглотить каждую ее мысль, каждое тайное желание. Быть понятой без слов было одновременно и блаженством, и самой изощренной пыткой. — Миссис Аддамс, какие у Вас грязные мысли сейчас, — прошептала Элизабет, ее голос звучал притворно-укоризненно. Она разжала пальцы, и тугая прядь волос Мортиши, наконец, освободилась, позволив ей опустить голову. — Держи сама. Будь послушной, — приказала Элизабет, и левая рука с хлестким, звонким звуком шлепнула по бедру ведьмы, оставляя на коже алеющий отпечаток. Прежде чем Мортиша успела опомниться, та же рука резким, уверенным движением сдернула с нее пропитанное влагой нижнее белье, сковывавшее движения. Тонкая ткань беззвучно соскользнула на кафельный пол. — Сними туфельки, — распорядилась Элизабет, ее голос прозвучал мягко.  Мортиша, все еще опираясь на столешницу, покорно наклонилась, чтобы снять свои туфли на низком каблуке. Движения ее были немного неуклюжими из-за неудобной позы. Откинув обувь в сторону, она оказалась в неустойчивом положении, касаясь пола лишь одними кончиками пальцев ног, что заставило ее мышцы напрячься для сохранения баланса. Пока ведьма была занята этим, Элизабет не теряла времени. Ее руки скользнули вперед, и ловкими движениями пальцев она расстегнула застежку бюстгальтера Мортиши. Тонкая ткань тут же ослабла, и Графиня, не снимая его полностью, просто стянула чашки вниз, бюст упал на кафель, обнажив ее грудь. Прохладный воздух ванной комнаты ласково коснулся чувствительной кожи.  Теперь Мортиша стояла перед зеркалом в еще более уязвимой позе — полностью раздетая, вынужденная сама удерживать себя в наклоне, едва касаясь пола. А за ее спиной, Элизабет, все еще в своем соблазнительном боди, наблюдала за ней с выражением безраздельной власти и вожделения. Вампирша вновь шлепнула ее по бедру — тот же звонкий, жгучий удар, от которого вспыхивала кожа и послушно сжимались мышцы. И в тот же миг, пользуясь ее мгновенной реакцией, она без предупреждения, уверенным движением вошла в нее двумя пальцами, до самого основания, разом заполняя ту пустоту, что так ныла и требовала внимания. Аддамс резко выгнулась в дугу, из ее горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, полный шока и немедленного, всепоглощающего наслаждения. Внутренние стенки, уже влажные и готовые, судорожно сжались вокруг ее пальцев, требуя большего, глубже, быстрее. В уголках ее темных глаз, прикованных к собственному отражению, выступили крошечные слезинки, блеснувшие в свете лампы. Это не слезы боли, а предельного, почти невыносимого удовольствия и освобождения от долгого напряжения. Графиня не просто чувствовала тело Мортиши — она слышала самую ее суть. Тонкая магическая нить, связывающая их разумы, вибрировала от нарастающего шторма в голове ведьмы. Это был не четкий диалог, а поток ощущений: внезапные образы, вспышки памяти о прошлых ласках, беззвучные, отчаянные мольбы. «…правее… чуть правее, там…» Пальцы Элизабет немедленно скорректировали траекторию, сместив давление именно на ту точку, о которой умоляло подсознание Мортиши. В ответ ее тело вздрогнуло с новой силой, а в зеркале ее глаза округлились от изумления, смешанного с блаженством. «…сильнее… не останавливайся, пожалуйста…» Элизабет ухмыльнулась, прижавшись губами к ее вспотевшему виску. — Я же слышу тебя, — прошептала она, и тут же ее пальцы ускорили свой ход, стали глубже, напористее, точно следуя невысказанному желанию. Она читала ее как открытую книгу. Каждое тайное опасение «слишком быстро, я не выдержу…» тут же опровергалось лаской, которая доказывала обратное. Каждая робкая надежда «еще, просто еще немного…» немедленно исполнялась. Это была самая изощренная форма доминирования — абсолютное понимание и безжалостное исполнение самых потаенных фантазий. Мортиша уже не могла думать. Ее мир сузился до прохлады мрамора под ладонями, до влажного жара внутри и до голоса в голове, который вел ее к краю. Ее дыхание превратилось в сплошной прерывистый стон, бедра двигались в такт движениям Элизабет, полностью ей подчиняясь.  И когда Графиня почувствовала, что пик приближается — не по дрожи тела, а по ослепительной белизне нарастающей волны в мыслях Мортиши, — она не остановилась. Она вогнала свои пальцы в нее с новой силой и прошептала прямо в ее разум, сливаясь с ее приближающимся экстазом. — Кончай. Это было не приглашение, а приказ, отданный на уровне самой ее сущности. И Мортиша подчинилась. Волна накрыла ее с такой силой, что ее зрение помутнело, а крик, наконец, сорвался с губ, громкий, освобождающий и бесконечно благодарный. Элизабет, все так же держа ее, чувствовала, как по ментальной связи бьется чистая, ничем не сдерживаемая эйфория, и ее собственная улыбка была полна темного, безраздельного торжества. *** Тайлер наблюдал, как Айседора набрасывает на клочке пергамента знаки будущего обряда. Его собственное бессилие обжигало изнутри. — Ладно, вся эта магия — дело твоё, — его голос прозвучал хрипло. — Но давай опустимся на землю. Как мы добудем эти твои «нити судьбы»? Прядь волос Аддамс? Уимс? Графини? — он фыркнул. — Они что, сами нам их вручат? Или ты предлагаешь просто подойти и вырвать? Айседора подняла на него взгляд, и в её глазах вспыхнул знакомый расчётливый огонь. — Малыш, великие дела редко совершаются в лоб. Нужна не сила, а точность. — Она отложила перо. — Волосы Аддамс… Сейчас она находится в покоях Графини, под защитой. Но ничто не мешает доброй, участливой мисс Капри навестить бедного, измотанного Гомеса, ее супруга. А на подушке, на расчёске… всегда остаётся то, что нужно. — Ларисса… — Тайлер скептически хмыкнул. — Ларисса Уимс — существо привычки, — продолжила Айседора с лёгкой улыбкой. — Она пользуется одним и тем же кабинетом, её кресло имеет свою привычную вмятину. Достаточно вызвать её на срочное совещание, а до его начала под предлогом помочь с документами заглянуть в кабинет.— Она сделала паузу, давая ему оценить простоту плана. — А что касается нашей дорогой Графини… — голос Айседоры стал тише. — Для этого не нужна грубая сила. Нужно терпение и момент. Она преподаёт. Она ходит по коридорам. Она отвлекается. Неловкое движение рукой, поправляющей волосы. — Тайлер молча слушал, и постепенно скепсис в его глазах начал сменяться мрачным интересом. План уже не казался ему безумием. Он казался… выполнимым. *** С последним, срывающимся стоном тело Мортиши обмякло, полностью отдавшись переживанию оргазма. Она едва удерживалась на ногах, слабо опираясь на столешницу, ее колени слегка подрагивали. Элизабет мягко вывела пальцы. Она обняла ведьму за талию, давая ей опору. — Пойдем, — тихо сказала она, и ее голос звучал устало, но нежно. Она повела покорную, почти бессильную женщину в сторону душевой. Мортиша шла, еле переставляя ноги, все еще слегка дрожа. Остановившись, Элизабет наклонилась и сняла свои высокие каблуки. Без них она стала значительно ниже Мортиши — разница в росте была ощутимой, сантиметров пятнадцать. Теперь ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ведьме в глаза. Не говоря ни слова, Графиня ловко сняла с себя соблазнительное боди. Ажурная ткань бесшумно упала на мокрый кафель, полностью обнажая ее стройное тело. — Маленькая, — тихо, с хрипотцой промурлыкала Мортиша, наблюдая, как Элизабет без каблуков теряет свой внушительный рост. Она шагнула первой под хлынувшие струи теплой воды, закрыв глаза от приятного ощущения, и потянула Графиню за собой. — Мне почти четыре века, ведьмочка, — парировала вампирша, но в ее голосе не было обиды, лишь легкая, уставшая улыбка. Мортиша не стала отвечать словами. Вместо этого она наклонилась и прильнула к ее губам в долгом поцелуе. Вода стекала по их лицам, смешиваясь, капли задерживались на ресницах и скатылись вниз, но они не замечали ничего, кроме вкуса друг друга и тепла своих тел, наконец-то нашедших покой. Они стояли так под душем, две уставшие души, смывая с себя не только пот и следы страсти, но и тяжесть пережитого, находя исцеление в простой близости. Внезапно окрепнув от воды и поцелуя, ведьма с легким напором прижала Элизабет к кафельной плитке стенки.  Мортиша не удовлетворилась простыми ласками. Ее руки медленно скользнули по бокам Элизабет, но не для нежности.   Звонкий хлопок эхом разнесся по кабине, заставив вторую вздрогнуть и подавить стон.— Тише, — прошептала Мортиша, ее губы снова нашли ухо Элизабет. — Я еще даже не начал. Резкий холод поверхности вызвал у вампирши короткий, судорожный вздох, контрастируя с обжигающе теплыми струями воды, льющимися на них сверху. — Тиша... — попыталась протестовать. Аддамс не ответила. Ее губы, мокрые и горячие, прильнули к шее Графини, выискивая знакомую точку у основания, где пульс стучал чаще. Она оставляла быстрые, требовательные поцелуи вдоль ключицы, чувствуя, как вздрагивает тело под ней. Не останавливаясь, она опускалась ниже, следя губами, скользя между грудей, к нежно очерченным ребрам, намереваясь дойти до самой сути новой, внезапно вспыхнувшей в ней жажды. Аддамс медленно опустилась на колени, на мокрый кафель. Ее руки крепко вцепились в влажные, упругие бедра Элизабет, не только удерживая ее, но и не позволяя сделать ни малейшего движения. Она наклонилась, и ее дыхание, горячее даже, чем вода, коснулось самой чувствительной кожи на внутренней стороне бедер вампирши. Она слышала, как участился пульс Элизабет, чувствовала, как напряглись ее мышцы в ожидании. Но она не спешила. Она лишь чуть-чуть, кончиком языка, провела по коже в сантиметре от цели, заставляя тело над ней содрогнуться. Затем — еще один медленный, дразнящий путь, так близко, но не касаясь самого желанного места. — Ну Мортиша... — имя прозвучало как стон.  Ведьма ухмыльнулась, чувствуя, как бедра в ее руках задрожали от нетерпения. Она хотела слышать настоящую мольбу. И она была готова ждать, продолжая свою медленную, мучительную пытку нежностью.  Она приблизилась так близко, что Графиня почувствовала ее горячее дыхание на самой чувствительной коже. Губы коснулись цели, но не для насыщения. Нежный, едва ощутимый поцелуй, легкое движение языка, заставляющее все тело Элизабет выгнуться в немой мольбе. — Умоляю, — выдохнула Элизабет, ее пальцы сжали край полки с шампунями. — Умоляешь? — Мортиша притворно-невинно подняла бровь. — А я просто моюсь. Кончиком языка она описывала бесконечно медленные круги в сантиметре от цели, иногда позволяя себе легкое, мимолетное прикосновение, которого было достаточно, чтобы вызвать судорогу, но не дать облегчения. Она то приближалась, то отдалялась, полностью контролируя темп, наслаждаясь каждой секундой этого сладкого мучения и безмолвной власти над могущественной вампиршей, которая сейчас дрожала перед ней от ожидания. — Пожалуйста… — вновь вырвалось у Элизабет, ее пальцы вцепились в мокрые волосы Мортиши не пытаясь оттолкнуть, а притянуть ближе. Ведьма вновь отстранилась. Она смотрела снизу вверх, встречая взгляд — полный отчаяния, стыда и всепоглощающего желания. — Я не расслышала, — прошептала она. Вампирша, дрожа, сделала глубокий вдох, ее грудь высоко поднялась. Гордость пала окончательно. — Ведьмочка… не мучай меня, ну не сейчас. — Ухмылка тронула губы Аддамс. Ее язык, наконец, подарил Графине то, чего та так отчаянно желала — полное, безраздельное внимание. Он начал настойчивые движения, находя самый чувствительный ритм, который заставлял тело Элизабет вздрагивать и мелко трястись в ее руках. Пальцы ведьмы крепче впились в мокрые бедра, чувствуя, как мышцы под ними напрягаются до предела. Мортиша не отрывалась, полностью погрузившись в ощущения — в вкус кожи, в прерывистые стоны, смешивающиеся с шумом воды, в судорожные движения бедер, которые она сдерживала. Она чувствовала, как нарастает волна внутри вампирши, как ее дыхание срывается, а пальцы в волосах сжимаются все сильнее.  И в этот самый миг, когда волна наслаждения была готова накрыть Графиню с головой, Мортиша совершила последний, решающий ход. Не отрываясь языком, она высвободила правую руку, скользнув ей между ног Элизабет и плавно вошла в нее двумя пальцами, заполняя ее глубину. Эффект был мгновенным и оглушительным. Графиня взвыла — низким, хриплым звуком, в котором смешались шок, невероятное облегчение и новая, двойная волна удовольствия. Одна шла от языка на клиторе, другая — от глубоких, размеренных толчков пальцев внутри. Эти два ощущения слились в один ослепительный вихрь, многократно усиливая друг друга. Ее тело выгнулось, а потом обмякло, полностью отдавшись каскаду оргазмов, которые, казалось, не кончались. Мортиша, не останавливаясь, помогала ей пройти через это, чувствуя каждое содрогание изнутри. Только когда последние судороги утихли, она медленно высвободилась и, поднявшись, прижала совершенно обессилевшую Элизабет к себе, нежно целуя.  *** «Обряд забвения... Все забудут о нас... Но она... Графиня... она будет помнить всё. Всё, кроме нас.» Изначальный импульс был яростным и простым — сорвать этот безумный план, защитить хрупкое равновесие мира, в котором существовала Элизабет. Но тут же, из глубин ее магической сущности, поднялось иное, более холодное и расчетливое понимание. Обряд такой силы — это не просто заклинание. Это землетрясение в тканях реальности, всплеск чистой, необузданной магии. Остановить его — значит попытаться удержать лавину. Опасно. Глупо. Позволить же ему свершиться... Это все равно что подставить сосуд под водопад первозданной силы. Энергия, высвободившаяся при таком временном разрыве, будет колоссальной. Ее можно уловить. Перенаправить. Присвоить. Мысль зажглась в ее разуме, ясная и соблазнительная. Она не будет им мешать. Она позволит им стать инструментами, пешками в игре, о которой они даже не подозревают. Пока они будут разрывать время, Хестер будет рядом, готовая, как губка, впитать в себя высвобождающуюся магическую энергию. Эта сила могла бы питать ее заклинания целую вечность, сделать ее могущественнее, чем когда-либо кто-либо. Хестер на мгновение почувствовала укол чего-то, похожего на жалость. Но жалость — роскошь, которую ведьма не могла себе позволить. Сила была реальнее. А кроме того... зная правду, став хранителем этой тайны, она получит невероятную власть над самой Графиней. Не для того, чтобы причинять ей зло, нет. Но чтобы... наблюдать. Быть той, кто знает. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полок посыпались засушенные летучие мыши. Ее не интересовали теперь ни зелья, ни гримуары общего назначения. Она рванулась вглубь своего дома, к потайной комнате, где хранились самые темные, самые забытые архивы семьи Фрамп. С пыльных полок она сдергивала фолианты, переплетенные в кожу неведомых существ, испещренные шифрами и предупреждениями. Ее пальцы, обычно такие точные, сейчас нервно листали страницы. Ей был нужен не просто щит. Ей был нужен саркофаг для памяти, неприступная крепость, которую не возьмет даже магия.  «Защита Разума от Вмешательства», «Нерушимый Резервуар Сознания» — ее взгляд выхватывал заклинания одно мрачнее другого. Она будет не просто помнить. Она сохранит каждую деталь, каждую эмоцию, как запечатанный сосуд. И когда все погрузится в забвение, ее разум останется кристально чистым и полным. Она принялась готовить ритуал — чертила соляные круги, смешивала пепел сгоревших пророчеств с собственной кровью. На ее лице застыла сосредоточенная гримаса, в глазах горела одержимость. Она не просто защищалась. Она готовилась стать архитектором нового мира, где она будет единственной, кто знает, где зарыта правда. И это знание будет ее самым мощным оружием. *** …На следующий день… Сознание Мортиши всплывало из глубин сна плавно,  неся с собой непривычное ощущение — полного, глубокого покоя. Мысли были ясными, тело — легким, без привычного напряжения в плечах. Она лениво потянулась, наслаждаясь тем, как тянутся мышцы, и тут же почувствовала прохладу воздуха на обнаженной коже. Это осознание не вызвало легкое удивление. Она приподняла край тяжелого одеяла. Да, под ним не было ровным счетом ничего. Ни шелка халата, ни тонкой ткани ночной рубашки. Только ее собственная бледная кожа. Она опустила одеяло и повернула голову, чтобы посмотреть на Элизабет. Та спала, залитая утренним светом, блондинистые волосы растрепаны по подушке. Выражение лица было безмятежным. Мортиша попыталась вспомнить вечер. Душ, халаты, диван, вино… а дальше — мягкий, бархатный провал. Никаких деталей, никаких конкретных образов. Но вместо тревоги ее охватило странное, прочное спокойствие. Они были здесь, вместе. Она чувствовала себя… в безопасности. Как будто это пробуждение, эта нагота под одним одеялом, были самой естественной вещью на свете. Легкая улыбка тронула ее губы. Она не помнила, что именно дальше произошло прошлой ночью, но ее тело и ее инстинкты подсказывали, что все было правильно. Мортиша лениво повернула голову, ее взгляд упал на массивные часы на камине. Стрелки неумолимо показывали, что утро давно вступило в свои права. Пришло время возвращаться в суровую реальность Академии Невермор — Элизабет ждали студенты на лекции, а ей самой давно пора было появиться на заседаниях совета, от которых она отлынивала все эти тревожные дни. Она нежно провела ладонью по золотистым волосам Элизабет, растрепанным на подушке. Пальцы утонули в шелковистой мягкости.  — Вампиренок, пора вставать, милая, — ее голос прозвучал тихо, бархатно, без привычной повелительности, но с ноткой непреклонности, которую Элизабет знала слишком хорошо. Аддамс не торопилась убирать руку, продолжая ласковые поглаживания, давая вампирше медленно и постепенно вернуться из царства снов. В этих простых прикосновениях была не только нежность, но и молчаливое напоминание об ответственности, которую они обе несли, и о мире, который существовал за стенами этих покоев. Элизабет медленно открыла глаза, и в их глубине вспыхнул огонек, предвещающий не просто пробуждение. Ее губы, чуть припухшие от сна, растянулись в томной, многообещающей улыбке, в которой читалась вся многовековая мудрость и знание истинных удовольствий. — Позаботишься о том, чтобы мой день начался... должным образом? — ее голос, низкий и бархатный, вибрировал в утренней тишине, наполняя пространство между ними сладким, давящим ожиданием. Она позволила взгляду скользнуть по чертам лица Мортиши, по ее обнаженным плечам, выступающим из-под одеяла, словно оценивая свое утреннее угощение. — Мне внезапно захотелось позавтракать... своей ведьмочкой, — прошептала она, и в этот миг ее улыбка стала чуть шире, обнажив безупречную, смертоносную белизну удлиненных клыков. Это зрелище — сочетание бездонной нежности в глазах и откровенной угрозы в оскале — как всегда, вызвало в Мортише мгновенную, двойственную реакцию. Глубокий, животный трепет, идущий от самой сути ее существа при виде первоклассного хищника, смешался с волной абсолютного доверия и пьянящего возбуждения. Ее собственное тело ответило легкой дрожью, а в низу живота заструилось теплое, настойчивое желание. — Нам.. нужно собираться.  Мортиша попыталась приподняться на локте, ее движение было медленным, ленивым, продиктованным лишь намерением начать день. Но в следующее мгновение мир перевернулся. Руки Элизабет, сильные и безжалостные в своей нежности, обхватили ее за бедра. Не было борьбы, было лишь властное, неоспоримое ведение. Графиня приподняла ее с поразительной легкостью и усадила себе на лицо. Воздух вырвался из легких Мортиши тихим, сдавленным стоном. Она ощутила прохладу кожи Элизабет, почувствовала, как ее собственное, уже влажное от утренних грез и близости возлюбленной тело, плотно прижалось к ее губам и носу. Стыд и огненная волна наслаждения накатили одновременно. — Это… слишком пошло, — прошептала она, и ее голос сорвался, став хриплым и беспомощным. Элизабет ненадолго отстранилась, чтобы ее слова, горячие и влажные, прозвучали прямо в самую сокровенную плоть ведьмы: — А ты не особо против, ведьмочка. Вся дрожишь. — И это была правда. Все тело трепетало. И когда Элизабет вновь погрузилась в нее, уже не было места ни смущению, ни мыслям. Был только влажный, пламенный язык, писавший по ее нервам древние, непристойные заклинания. Руки Элизабет крепко держали ее за бедра, пальцы впивались в плоть, утверждая владение. Мортиша вскрикнула, ее пальцы вцепились в шелковые простыни, спина выгнулась в немом экстазе. Она была абсолютно открыта, абсолютно уязвима и полностью принадлежала той, чье имя она, захлебываясь, кричала в наступающем блаженстве. А ее взгляд, темный и полный согласия, безраздельно отдавался вампирше, давая понять — все утренние планы отменяются. Целый мир за стенами их покоев мог подождать. Одна рука Элизабет, до этого лежавшая на бедре Мортиши, скользнула вниз, к самой чувствительной коже на внутренней поверхности бедра. Она не отрывала взгляда от картины, что открывалась перед ней: как тело ведьмы выгибается в немом стоне, как ее пальцы впиваются в шелк простыней, как она запрокидывает голову, и рука сама собой поднимается, чтобы прикрыть глаза — жест одновременно смущенный и приглашающий, молчаливая мольба укрыться от собственной стремительно нарастающей наготы и наслаждения. И в этот миг, когда Мортиша была полностью поглощена ощущениями от языка Графини, та рука, что скользила по ее бедру, резко и уверенно вошла в нее одним пальцем. Мортиша вздрогнула всем телом, как от удара током. Глубокий, сдавленный крик застрял у нее в горле. Ее бедра инстинктивно рванулись вперед, навстречу внезапному проникновению, а затем замерли, парализованные двойственным шоком. Она опустила руку с лица и уставилась на Элизабет потемневшими от страсти и изумления глазами. Взгляд вампирши, встретившийся с ее взглядом, был тяжелым, темным. Ее палец оставался неподвижным внутри, просто заполняя ее, позволяя Мортише прочувствовать каждый миллиметр этого вторжения. В уголках ее губ, все еще прижатых к плоти ведьмы, играла едва заметная, порочная улыбка.  Аддамс не выдержала. Ее тело, взведенное до предела, начало двигаться само, помимо ее воли — мелкие, робкие толчки бедрами, пытающиеся углубить проникновение и возобновить прерванное ласковое движение языка. Элизабет почувствовала это и, не выпуская пальца, плавно приподнялась, чтобы сесть спиной к резным колоннам балдахина. Она потянула Мортишу за собой, и та, послушная и размякшая, оказалась сидящей на ее бедрах, все еще насаживаясь на ее палец, но теперь уже лицом к лицу на одном уровне. Их взгляды встретились. Дыхание Мортиши было прерывистым, губы — влажными и приоткрытыми. Элизабет смотрела на нее с тем же властным восхищением, но теперь в ее глазах читалась и ласковая снисходительность. — Нетерпеливая, — прошептала она, и ее свободная рука легла на затылок ведьмы, притягивая ее к поцелую, в то время как палец внутри наконец начал двигаться в такт этим робким, жаждущим толчкам. Сквозь горячий, влажный поцелуй Мортиша выдохнула прерывистый, полный отчаяния стон.  — Еще один... добавь... еще... Элизабет мучительно медленно, вывела свой палец почти полностью, заставляя ведьму содрогнуться от пустоты. Ее губы оторвались от губ Мортиши, и она посмотрела на нее с игривой, но требовательной строгостью. — Хорошо попроси, Тишенька, — прошептала она, и это ласково-уничижительное прозвище заставило тело Мортиши выгнуться в новой, сладкой судороге. Ее кожа покрылась мурашками. Мортиша обвила ее шею руками, прижимаясь лбом к ее плечу, пытаясь спрятать пылающее от стыда и желания лицо. Ее голос дрожал, когда она, наконец, выдохнула прямо в кожу вампирши.  — Пожалуйста... Я очень хочу... Это была уже не просьба, а смиренная, отчаянная мольба, полная полной капитуляции. И Элизабет, удовлетворенная, немедленно исполнила ее просьбу, плавно введя в нее второй палец, заставив Мортишу вскрикнуть и вцепиться в нее еще сильнее. И этого было достаточно. Два пальца Элизабет, движущиеся внутри нее с идеальным, выверенным ритмом, ее влажные губы, прижатые к ее шее, и это ласковое, уничижительное прозвище, которое она шептала прямо в ее кожу — все это слилось в один ослепительный, невыносимый вихрь. Мортиша перестала дышать. Ее тело напряглось как струна, каждый мускул застыл в предвкушении. Мир сузился до точки белого огня, раскаляющейся в глубине ее живота. Она уже не могла просить, не могла даже стонать. Лишь короткий, сдавленный выдох вырвался из ее сжатых легких. А потом ее разорвало изнутри. Волна экстаза прокатилась по ней не плавно, а взрывом — ядерной вспышкой, испепеляющей все мысли, весь стыд, все кроме чистого, животного ощущения. Ее крик, наконец, сорвался — хриплый, разбитый, полный такого безудержного наслаждения, что в нем слышалось почти что боль. Тело затрепетало в серии бесконтрольных судорог, бедра сами собой двигались, впиваясь в руку Элизабет, продлевая каждую секунду этого ослепительного падения. Она не видела, не слышала, не ощущала ничего, кроме каскада спазмов, выжимающих из нее последние капли сознания. И сквозь этот туман она лишь чувствовала, как руки Элизабет крепче обнимают ее, прижимая к себе, не давая разлететься на тысячу осколков, становясь ее единственным якорем в этом море всепоглощающего блаженства. *** Айседора выбрала более прямой путь. С коробкой дорогого чая в руках и сладкой улыбкой она направилась в покои Гомеса. Её предлог был безупречен: навестить бедного опечаленного мужа, предложить поддержку коллеги. — Гомес? — тихо позвала она, постучав в приоткрытую дверь. Ответа не последовало. Осторожно войдя, она обнаружила, что комнаты пусты. Гомес, вероятно, скитался где-то от горя. Айседора не стала медлить. Её взгляд скользнул по спальне, остановившись на туалетном столике Мортиши. Сердце её учащённо забилось. Здесь, среди флаконов и щёток, лежали её настоящие трофеи. Быстрым движением она провела чистой салфеткой по щётке для волос, собрав в неё несколько длинных, тёмных волосков жертвы. Дальше она направилась к директрисе.  Эта часть плана осталась неизменной. Пока Тайлер отвлекал Лариссу мнимым срочным делом, Айседора, пользуясь своим положением, на несколько минут осталась в кабинете одна «в ожидании возвращения директрисы». Этого хватило, чтобы незаметно провести липким валиком по спинке любимого кресла Лариссы, собрав несколько седых волосков. Осталасьтолько Графиня Элизабет.  Выследив ее, Айседора сама создала момент. Уроненная книга, резкий звук — и вот вампирша уже оборачивается. Этого мига хватило Тайлеру, чтобы длинным пинцетом аккуратно подцепить один-единственный серебристый волос, упавший с её плеча на плащ. К концу дня, они вновь сидели в кабинете, Айседора разложила перед Тайлером на столе три крошечных свёртка. На бархате лежали: волосы Мортиши, Лариссы и волос Элизабет. — Прямое вмешательство всегда эффективнее, чем игра в утешительницу, — прошептала она, и в её глазах плясали холодные огоньки. — Теперь ничто не помешает нам. Тайлер внимательно разглядывал бархатные свертки.  — А что насчет Фрамп? — тихо спросил он, поднимая взгляд на Айседору. Уголки губ Капри дрогнули в холодной, расчетливой улыбке. — Хестер Фрамп не проблема, — ее голос был ровным и уверенным. — Сегодня ведьменское полнолуние. Я, как и полагается, устрою небольшое... мероприятие. Она будет там. Главная гостья, наравне со всеми нашими... зрителями. — Она многозначительно посмотрела на добычу. — Лариссой, Миссис Аддамс и, главное, Графиней. Она сделала паузу, давая ему понять масштаб. — Это будет последний миг их теперешнего времяпровождения. Их последнее совместное воспоминание. И они все станут свидетелями того, как я вонзаю в Фрамп кинжал. Публично.