be tender

Если вам когда-нибудь казалось, что вы хороши в избегании – стоит пересмотреть вещи, которые вы о себе знаете. Конечно, если вы не Дазай Осаму. Никаких угроз от Чуи или его друзей в личные сообщения ему не поступает после злосчастного дня рождения, но от этого как будто становится только хуже. Одно дело, когда ты понимаешь и ожидаешь, что кто-нибудь выскочит из-за угла и заколет тебя ножом, а другое – безопасность в ситуации, которая должна была принести за собой последствия. Хуже, Чуя просто молчит! Дазаю было бы легче, если бы тот его послал, но никто из них даже не пытается написать друг другу и поговорить о произошедшем. Нет смысла делать вид, что Чуя не помнит – об этом говорят все. Скорее всего, ему сообщили даже раньше, чем Дазаю. А учитывая, что целовались они при Аманде – Дазаю страшно предположить, что на самом деле устроили Чуе. Идея о том, что они в принципе целовались, вызывает в Дазае смесь совершенно разных эмоций: восхищение, страх и немного гордости. В конце концов, не каждому удается поцеловать Чую Накахару. Последние несколько дней Дазай двигается как настоящий ниндзя – незаметно и тихо. Главная задача – не наткнуться на Чую и избежать неловких взглядов и разговоров. Жмет кнопку лифта на этаже дизайна быстрее, чем комбо в видеоиграх, бегает от любых рыжих волос и обходит здание, если ему чудится, что где-то за углом слышно голос Чуи. Все это, естественно, ради комфорта Чуи, а не потому, что Дазай не знает, как теперь вести себя рядом. Хотя тяжело скрыть, что именно поцелуй придал ему столько энергии, сколько он за жизнь не получал. Последние три дня Дазай встает ровно по будильнику, находит воодушевление на завтрак и даже стабильно ходит на пары, не пытаясь придумать отговорки. Хотя бы раз в день, прикусив губу в попытке удержаться от улыбки, он открывает фотографию их поцелуя, и что-то в глубине души мерзко хихикает, наслаждаясь зрелищем. Он тут же выключает экран телефона, но об удалении фото даже не думает. — В этом никакого смысла, — Сигма втыкает вилку в салат, — вам все равно надо будет увидеться, чтобы доработать задание в универ. — Сам закончу, — машет рукой Дазай, — кроме того, он ведь тоже мне не пишет! — Я после первого поцелуя с мужчиной несколько дней отходил, — усмехается Николай, пихая Сигму под бок. — Всем бы ваши проблемы, — закатывает глаза Фёдор, отпивая кофе. — Ой, точно! — брови Николая поднимаются, и он машет руками, смещая внимание на Фёдора, — ты же у нас тоже из клуба любителей богатых и недоступных. Фёдор закатывает глаза и пытается проигнорировать Николая, но тот уже серьезно настроен узнать любые подвижки в секретной личной жизни друга. Николай пересаживается к Фёдору и обвивает его руками с двух сторон, утягивая в долгие настойчивые объятия. — Убей себя, — рычит Фёдор, пытаясь сопротивляться, но хватка Николая явно сильнее. — Ладно! По крайней мере, я знаю, что мой богатый и недоступный – гей, и у него нет девушки! Стол затихает, и Сигма с Дазаем синхронно поворачивают голову на Фёдора. Он тяжело вздыхает и ругается на русском в потолок. Оказывается, за последние несколько дней Фёдор и Шибусава неплохо сблизились. Настолько, что Фёдор даже успел побывать у него дома и облюбовать бассейн! Дазай присвистывает, размышляя, есть ли бассейн у Чуи, но затем вспоминает, что для таких дел придется поговорить с Чуей, а там еще и раздеться — желание сразу отпадает. Кроме того, оказывается, Шибусава вполне в курсе всех дел, происходящих между Дазаем и Чуей — Фёдор честно признается, что не смог держать язык за зубами, а затем в свою защиту выдает, что Шибусава в любом случае все бы узнал, потому что об этой сплетне скоро будут знать даже мертвые. Пока Фёдор неожиданно много для себя болтает, Дазай обращает внимание на Сигму, взгляд которого даже не пытается сосредоточиться за говорящем. Сигма слушает рассказ Федора, но словно не вникает. Он продолжает есть салат или, вернее сказать, тыкать в тарелку, пытаясь найти аппетит. Поймав на себе взгляд Дазая, он ежится, стараясь слиться с мебелью. — Сигма? — чуть наклоняется через стол Дазай, пытаясь обратить на себя внимание. — Он уже несколько дней такой, — вздыхает Николай, усаживаясь на свое место. — Даже мне не говорит, в чем дело. Я уже пытался на него обижаться, но он не сдается! — Если вы забыли, — бурчит Сигма, — недавно мы хоронили человека. — Разве вы с Юан были близки? — Фёдор заинтересованно поднимает брови, но Сигма мотает головой. — Нет, просто часто размышляю, что любой из нас может оказаться на её месте, — Сигма поджимает губы, отводя взгляд в сторону. Николай подсаживается ближе и нежно трет его по предплечью, но чужое настроение это не улучшает. Сигма всегда был таким – слишком много думающим, тревожным. Однако обычно у Николая либо получалось быстро его разубедить, либо все просто делали, как он велит, тем более, что особых проблем раньше это не доставляло. — Я просто хочу сказать, что тот, кто это сделал, все еще спокойно гуляет среди нас. — Сигма откладывает вилку и заваливается спиной на диванчик. Он смотрит в окно на цветущий майский день, но на лице отражается сплошной мрак, словно ему пришлось выйти из дома в лютый мороз. Аппетит разом пропадает у всех. Никому не хочется винить себя за то, что они просто живут, наслаждаясь выпавшими благами или страдая от неожиданных перемен, пока с кем-то судьба обошлась несправедливо. Но в моменты, когда твой шар, наполненный радугой и облаками, лопают иглой реальности, даже если не хочется – задумываешься о морали и ценностях. В конце концов, действительно есть дело куда серьезнее, чем кто кого поцеловал, и они забыли про него при первой же возможности. — Класс, — цокает Николай, — ну, извини, что я не хочу каждый день думать о чужой смерти. Или о твоей. Или о своей! Будто бы и без того в мире проблем хватает. Если беспокоиться о каждом, можно вообще перестать из дома выходить и начать говном стены мазать, лишь бы пострадать за каждого на планете. Сигма вскидывает брови и разворачивается на Николая. Он ошарашенно смотрит на него, пока Николай скрещивает руки на груди, мрачно упираясь взглядом в пол. — А я и не прошу тебя страдать за всех! Я прошу побеспокоиться о самом себе. Это сложно? Никто не просит эмпатии или сочувствия, просто немного осознанности! Николай цокает, отворачивая голову от Сигмы. — Тайм-аут, тайм-аут, — выставляет руки Федор, — если вы поссоритесь, в мире вообще ничего хорошего не останется! Дазай несколько раз согласно кивает. — Почему тебе кажется, что нам вообще грозит какая-то опасность? — продолжает Фёдор, на что Сигма только неуверенно ведет плечом, будто хочет что-то сказать, но слова то и дело застревают в горле, упираясь в невидимый ком. — Что если… — пытается начать он, но затем снова набирает воздух в легкие и вздыхает, ища нужную формулировку, — что если я… — он хмурится, но снова ничего не выходит. Несмотря на то, что Николай – действительно человек со сложным и местами невыносимым характером, единственной слабостью, даже в момент недопониманий и ссор, для него остается Сигма. Он пододвигается ближе и берет холодную руку Сигмы в свою. Тот не сопротивляется, но оба по-прежнему не смотрят друг на друга. — От нас и так много шума, — вздохнув, говорит Сигма. — Мы крутимся вокруг Чуи, которого хотели подставить, организовываем поминки и проявляем всяческую заинтересованность, но я… — он сжимает руку Николая, — я точно уверен в причастности конкретного человека к делу, и у меня есть…— Сигма поднимает взгляд на друзей, — доказательства. По крайней мере, хорошая улика. А если это не имеет отношения к нынешнему делу – я все равно могу доказать целое преступление. Но даже так, я уверен, что, сложив все вместе, полиция выйдет именно на того, на кого я укажу. Сигма достает телефон из кармана, но затем тут же прячет его. — И я думаю, что нам нужно быть осторожнее, потому что с нас точно не спускают глаз. Дазай оглядывается, словно за ними на самом деле прямо сейчас следят, на что Сигма цокает и машет рукой, словно никто из них не воспринимает его всерьез. Однако Дазай не может сказать, что Сигма просто все себе придумал. Ему действительно кажется, что в последнее время он то и дело с кем-то должен встретиться взглядом, будто следят из-за спины, но когда поворачивается – никого не видит. Он отмахивается, пытаясь перевести это в разряд собственных загонов, но если Сигма тоже чувствует скрытую угрозу – возможно, стоит прислушаться. Сигма заговорщически подзывает сидящих придвинуться, и вот они образовывают полукруг, склонившись над столом. Тогда Сигма достает телефон и кладет его в середине, чтобы все могли увидеть. Он подключает наушники и дает Николаю один из них. Затем нажимает на кнопку плей, и все, как зачарованные, впиваются взглядом в экран. Сначала ничего не понятно: пальцы, туалетная кабинка, куча граффити. Затем ракурс смещается, и всем синхронно приходится наклонить голову в разные стороны, потому что камера переворачивается и открывается вид на чужие кеды. Николай, слышащий звук, хмурится. Сигма тычет в экран пальцем, чтобы все внимательно смотрели. Сначала из туалета удаляется фигура девушки – незнакомая брюнетка; немного погодя, к двери уходит и мужская фигура. Одних голубых волос достаточно, чтобы понять, кто это, но когда фигура поворачивается лицом, чтобы еще раз окинуть взглядом туалет, Фёдор охает. Николай шумно выдыхает через нос, и они с Сигмой отдают наушники Фёдору с Дазаем. Через время задумчиво мычат и они. — Еще раз добрый день! Ваш малиновый чизкейк! — улыбается официантка. Все четверо чуть ли не подскакивают от неожиданности, и Сигма быстро убирает в карман телефон. — Да, спасибо, — неловко кивает он, — поставьте сюда, пожалуйста! Несмотря на то, что малиновый чизкейк действительно вкусный, осадок от увиденного он заглушить не может. Как будто съел что-то очень острое, и послевкусие никак не хочет покидать рот, все еще слегка пощипывая губы. — То есть, — хмурится Фёдор, — даже вот так, внаглую? Сигма кивает. Все снова замолкают, пытаясь обдумать, что с этим делать. Они быстро доедают обед и оказываются в квартире у Сигмы и Николая, живущих неподалеку. Конечно, у них не увешано все листочками с импровизированными портретами подозреваемых и нет пробковой доски, на которой отмечают несостыковки, зато стены украшены искусственными лианами и стильными плакатами под винтаж. Забавные лампы разных форм и расцветок также не придают атмосферы нуарного детектива, но Николай ради них ведет охоту на блошиных рынках, так что не оценить вклад в интерьер – тоже своего рода преступление. Итак, разгорается дискуссия, в ходе которой выясняется, что никто понятия не имеет, что делать с полученной информацией. Нести в полицию кажется бессмысленным, словно как только какая-то информация на Дерека попадет к ним – придется столкнуться с вполне осязаемым щитом из денег, за которым укроется его семья. Если отправиться к журналистам, это привлечет слишком много внимания и, в общем-то, вполне может выйти боком, когда дойдет до администрации университета. Настолько важная улика словно не дает обойтись с собой бездумно, намекая просматривать все варианты развития событий, чтобы максимально извлечь выгоду. Со временем становится понятно: чтобы победить кого-то влиятельного – нужно самому приобрести кого-то влиятельного. Как свинье нужна помощь утки, чтобы та перелетела за загон и достала закатившийся хлеб, чтоб они могли разделить его на десерт, друзьям нужен кто-то такой же голодный до правды. Кто-то смелый, с именем и при деньгах. Естественно, на ум приходит два человека: Шибусава и Чуя. Услышав имя первого, Фёдор тут же выставляет ладони перед собой и машет ими, мотая головой. Он резонно заявляет, что они не так близки с Шибусавой и что подставляться ради ненадежного дела тот не согласится. И хотя Чуя кажется самым очевидным вариантом в этой ситуации, просить помощи у него ощущается сложнее, чем прийти в дом к родителям Шибусавы и уговорить тех инвестировать в их детективный кружок. Во-первых, Чуя и Дерек друзья, что даже при наличии настолько неопровержимых доказательств не отнимает человеческий фактор и не дает гарантий, что Чуя попросту не уйдет в отрицание, а затем вовсе замнет дело, чтобы избежать столкновений с неприветливой реальностью. Во-вторых, очевидно, события дня рождения. Дазай не хочет сталкиваться с Чуей даже по учебной необходимости, а здесь писать и просить встретиться, чтобы настучать на его друга! Отвратительный план! И сильнее Дазаю не нравится, что при всех минусах – достаточно рабочий. Однако встревает третье “но”: никто не знает, насколько у Чуи хорошие отношения с родителями, ведь статус и влияние идут к нему от них. Можно только догадываться по хорошему положению Чуи, что его явно не обделяют, однако о родителях в разговорах с Дазаем они обычно взаимно не распространяются. Есть – все с ними хорошо – и хватит! Больше говорят о его младшем брате – Кью, но он пока что может помочь только с рисованием Дерека в виде злодея цветными мелками. Что тоже огромная поддержка, по крайней мере, моральная. — У нас есть хотя бы день? Два? Ну так, чтобы все улеглось… — Какой, сейчас самое оно! Он подумает, что ты его зовешь, чтобы поговорить о том, что случилось на дне рождения, а ты оп! — Да, но о дне рождения тоже придется поговорить.. — Два зайца одним выстрелом! — Два выстрела мне в голову, — вздыхает Дазай, роняя лицо в ладони. Хотя время кажется наиболее подходящим, Дазай не спешит писать Чуе, даже когда возвращается домой. Что хуже, он находит любые способы, чтобы точно себя занять и не написать! Начинает уборку квартиры: моет пол, ванну, холодильник. Протирает пыль и даже готовит худо-бедно ужин. Все это время он опасливо поглядывает на телефон, боясь, что Чуя напишет первым. Но из уведомлений приходит только спам на почту и оповещения с тамблера. До момента, пока не загорается виджет сообщений. Дазай щурится, готовясь закатить глаза, потому что ожидает увидеть там что-нибудь от Николая, но его встречает сообщение от неизвестного номера. Обычное приветствие, но в контексте разворачивающихся событий кажется достаточно угрожающим. “Тебе нравится Чуя?” — приходит следующим. Дазай хватает телефон и практически утыкается в него носом, перечитывая еще несколько раз, пытаясь уловить, так ли он понимает, что ему написали. Но ошибки быть не может: он проверил каждую букву. Дазай думает, что это конец. Его выследили друзья Дерека и сейчас начнут шантажировать. Это самый логичный вариант из всех: манипулировать чувствами Дазая к Чуе, чтобы под Дерека перестали копать. “Я могу тебе с ним помочь.” — еще раз гудит телефон, — “Я знаю очень много полезного. И не только про Чую.” Дазай поджимает губы. Он пытается пробить номер в интернете, но ничего не находит. Что странно, этот контакт есть у Дазая не просто как номер, он записан точкой. “Кто это?” Демоны берут верх над Дазаем, и он отвечает, отдавая любопытству штурвал. Кусая губу, Дазай даже не выходит из чата, каждую секунду проверяя, не прочитано ли сообщение.

“Кто-то с очень добрыми намерениями. Сейчас я не могу их доказать, только последствиями действий, которые произойдут в случае, если ты согласишься со мной сотрудничать. Могу лишь сказать, что у меня нет мотива портить тебе жизнь. Наоборот, мы будем друг другу выгодны.”

“Какая выгода от “сотрудничества” со мной?”

“Чуя будет рад. Кроме того, знаю, что у вас есть кое-что на кое-кого.

Три зайца одним ружьем.”

И снова про зайцев! Дазай на мгновение даже задумывается, есть ли в этом потайной смысл и почему количество зайцев растет. Посещает мысль, что это могут быть проделки Николая, но ему от таких игр точно никакой пользы – разве что навести суету веселья ради.

“Я знаю Чую. Поэтому ты легко определишь,

что моя информация будет достоверной.”

Через мгновение в чат приходит фотография: не видно ни одежды, ни лица анонима, но снимок явно сделан из машины Чуи – он сам за рулем. Дазай предполагает, что вряд ли бы совершенно незнакомый человек стал фотографировать подобное. Может, это не великие доказательства, но их хватает, чтобы убедить Дазая в том, что загадочный аноним хотя бы знаком с Чуей на том уровне, что его пускают в машину. “Хорошо, что ты хочешь от меня сейчас?”

“Как бы странно это ни звучало…

Я хочу, чтобы ты пригласил

Чую на свидание.”

“Это что, какой-то фетиш?”

“Ни в коем случае! Я ведь

не прошу фотоотчет. Я узнаю,

что вы сходили, и без этого.”

“Мне так и сказать ему – “свидание”?? У него есть девушка.”

“Я возьму её на себя.

В добром понимании.

Никакого насилия. :)”

“Звучит неубедительно.”

“Пригласи на прогулку.

Можешь не называть это

свиданием.

Но мы оба знаем,

что это будет оно.”

Дазай блокирует экран телефона и, уже сидя на стуле, долго смотрит в окно. Ответов он там не находит, но, по крайней мере, оно не дает дополнительных вопросов, как это делает всё остальное. Тяжело вздохнув, он ругает под нос весь мир, не дающий ему жить спокойно. Дазай несколько раз открывает и закрывает сообщения, чтобы написать Чуе, но никак не набирается решимости, хотя уже как будто сама вселенная приказывает сделать первый шаг. “Нам нужно встретиться.” Пишет он и отбрасывает телефон на другой край стола. Затем встает и вообще выходит из кухни. Плюхнувшись на кровать, он сверлит взглядом все такой же белый потолок, но теперь в спальне. Сделать вид сонного и уставшего не получается, поэтому спустя полчаса валяний на разных боках он все-таки возвращается на кухню и с опаской, будто проходит мимо дикого спящего зверя, смотрит в телефон.

“Сегодня вечером.”

У Дазая сердце в пятки уходит, пока он стоит у назначенного места встречи. Он постоянно проверяет время и геолокацию, чтобы точно удостовериться, что пришел вовремя и куда надо. Набережная Копенгагена майским вечером особенно красивая: цветные домики подсвечиваются уличными гирляндами, и люди понемногу стекаются, занимая столики в кафе, удаляясь в бары. Жизнь кипит, и одному Дазаю не до смеха. Он нервно переминается с ноги на ногу, чувствуя, как от волнения начинает крутить желудок. Он так волновался за девятнадцать лет от силы пару раз, и кто бы мог подумать, что какой-то мальчишка-ровесник будет выводить его на такие яркие эмоции чуть ли не каждый день. Когда Чуя начинает опаздывать на целых две минуты – Дазай серьезно готовится, чтобы уйти. В общем-то, сбегать – лучшая вещь, на которую он способен. Помимо того, чтобы придумывать себе проблемы. Чуя, кажется, совершенно не скрывается. Он приходит наряженный в светло-голубую рубашку и высокие палаццо, словно они собираются на свидание на берегу Италии. Только “свидание” это лишь для одного из них. Удивительно, что это создает больше надежды, чем давления – пребываешь в своем мире из надежд и мечт, словно представляешь кого-то с дыркой в носке, и становится легче. За столик они садятся молча. Заказывают две одинаковые пасты. Чуя – потому что хочется, Дазай – потому что неловко долго выбирать. Свет от фонариков падает на воду в канале, создавая ощущение, будто звезды на небе стали больше. Приятная музыка заполняет молчание, и Дазай опускает плечи, слегка расслабляясь. — Слушай, — начинает Чуя. — Я думаю, Дерек убил Юан. — выпаливает Дазай, не поворачивая головы на Чую. Он продолжает смотреть в темноту воды, словно она должна его спасти. — Чего! — восклицает Чуя, чуть ли не подскакивая, — ты больной? Ты вообще!... — Немного, — снова перебивает Дазай. Он готов говорить о чем угодно, лишь бы не затронуть тему поцелуя. — Я знаю, что он твой друг и что в это не хочется верить, но у меня есть целая цепочка доказательств. Может, косвенных, но… — Ты больной! — повторяет Чуя, но теперь перебивает уже он. — Ты что, меня за идиота держишь? Конечно, я понимаю, что это скорее всего он, — сквозь зубы шипит Чуя, чуть наклонившись над столиком. — Я спрашиваю, больной ли ты, потому что лезешь в это дело! Дазай нервно постукивает по столу визитной карточкой ресторана, которую он взял на той же стойке, где находятся соль с перцем. — У тебя нет денег, нет власти, нет ничего, чтобы в это лезть, — Чуя указывает на него пальцем с модным расписным кольцом. Дазай хмурится. — Нет, прости за грубость, но это так! — Зато у меня есть правда, — скрещивает руки на груди Дазай. — Мир не работает по принципу “у меня есть доказательства, и вы мне все поверите”! — вскидывает руки Чуя, возмущаясь. — Да даже если бы ты привел пять человек в комнату и преступление совершили на их глазах – один засомневается, второй начнет искать мотив и просрет любые сроки, третьего подкупят, четвертый при удаче тебе поверит, а пятый вообще захочет остаться в стороне, лишь бы его не касалось! Дазай поджимает губы и только сильнее закрывается, сползая по стулу. Чуя практически стучит по столу, жестикулируя под свои объяснения. Дазаю кажется, будто это его держат за идиота. Словно он не знает, как работает мир, и с ним никогда не обходились несправедливо. — Трех из этих пяти можно переманить на свою сторону при достоверных доводах, — бурчит под нос Дазай. — Дазай! Осаму! — Чуя откидывается на спинку стула и трет лицо руками. — Ты не понимаешь, что ли? Можно, но не нужно! Нет, нужно, но нельзя! Послушай, вся ваша эта группа друзей здесь по студенческим визам. Пара правильных слов, и завтра вы едете домой! Дазай неуютно ежится. — Вообще-то, я под конец прошлого года получил гражданство… Чуя удивленно поднимает брови. Он вновь пододвигается ближе к столу и заинтересованно складывает руки. — Правда? Я думал, ты…хотя, говоришь почти без акцента. Подожди, ты японский тоже знаешь? Дазай раскидывает руки по сторонам, словно Чуя несет неслыханный бред. — Естественно! Это мой родной язык, в чем проблема вообще! — И английский… Дазай морщится, пытаясь понять, насколько глупым его до этого считал Чуя. — В любом случае, это не имеет никакого отношения к делу. Так даже хуже. Не убьют, так упекут в тюрьму. Причину найдут! Я к тому, что это…небезопасно. — Чуя отводит взгляд, словно смущается. Дазай ведет головой удивленно. Может, он действительно не такой умный, каким привык себя считать. — Ты отговариваешь меня, потому что…волнуешься? Чуя машет на него рукой, нажимая кнопку вызова официанта. По лицу Дазая расплывается глупая мечтательная улыбка. Пока Чуя заказывает им чай, Дазай не может отмахнуться от мысли о том, что Чуе на него действительно не все равно. — Перестань пялится, — шипит Чуя, — конечно, волнуюсь. Не обольщайся! — Так мило, я тоже за тебя волнуюсь! — Ну все, заткнись, бога ради. Как бы Дазай ни старался – убедить Чую влезть в дело против Дерека не получается. На переданное Сигмой видео Чуя тоже реагирует достаточно холодно. Он пристально смотрит в телефон, прислонив его к себе максимально близко, чтобы никто точно не смог подглядеть. Хмурится и вниз экраном отдает Дазаю. — Послушай, — говорит он, наматывая пасту на вилку, — да, это серьезно. Но моя семья не станет идти против его семьи. Это невыгодно. Мне искренне жаль, что Юан умерла, но я правда не могу играть в правосудие. — “Играть”, — хмыкает Дазай, — ты не видишь? Он подставит тебя еще раз. Если ты не заметил, девушки – это просто инструмент для него. Ему нужен ты. Не говоря уже о том, что мы говорим про Юан как о какой-то маленькой неприятности, а не о человеке! Чуя долго смотрит на Дазая, а затем отмахивается. Погодя, он вовсе начинает хохотать. Он не перестает смеяться ни на секунду, словно совершенно ни во что не ставит ни одно из умозаключений Дазая. — Вот увидишь, — Дазаю не смешно. Он представляет, как Чуя оказывается в тюрьме просто потому, что Дерек проснулся и встал не с той ноги. Или не осмыслил что-то и оскорбился. — Я не знаю его так, как ты, но даже так понимаю, что он не успокоится. А знаешь, что еще я знаю? Чуя перестает смеяться, но продолжает улыбаться. Он поворачивает голову на Дазая. Дазай опускает взгляд и из-под прикрытых век показывает мельком на человека, сидящего через стол от них. — Что этот мужчина пришел сюда со мной и до сих пор не заказал ничего, кроме кофе. И он периодически смотрит на нас. Еще он надел очки для зрения, когда ты взял у меня телефон, но быстро сдался и вернулся к созерцанию пейзажа. Лампочка на одной из гирлянд гаснет, когда Чуя опасливо щурится. У него приоткрываются губы, и он хочет что-то сказать, но не решается и смыкает их. Внезапно Дазай начинает смеяться. — Да ну! Я думал, ты шутишь, а ты серьезно расплакался из-за этого? Тебе целых пятнадцать лет было! — хохочет он, утыкаясь лицом в стол. Чуя недоумевающе смотрит на него, а затем сам начинает ухмыляться, тряся плечами. Но, посмеявшись, они обмениваются настороженными взглядами. — Ты параноик, — шипит Чуя. — Тогда чего ты боишься? — перед тем как отпить из кружки, говорит Дазай. Дазай улыбается, переводя тему в более нейтральное русло, чтобы казаться непринужденными. Может, Чуя прав в том, что он слишком тревожится, и ему просто передалось отношение Сигмы к жизни, но взгляд Чуи сам за себя говорит, что его догадка имеет место. “Ты когда-нибудь слышал о том, что голубых птиц на фоне неба сложнее всего определить, если не искать намеренно?” — приходит через время все с того же незнакомого номера. Дазай одаривает взглядом сообщение и поджимает губы, но тут же снова возвращается к еде. Он наклоняется чуть ниже и прямо перед тем, как съесть с вилки, находит время на предупреждение. — Сделаем вид через минут десять, что наелись, и уйдем. Чуя понятливо кивает, мирно отпивая чай. Но Дазай не сидит и пяти минут, как начинает нарастать тревога. Такая, что её невозможно игнорировать. Он чуть потряхивает ногой, аккуратно оглядывая окружение. Ничего, кроме мужчины, подозрительным не кажется, но его инстинкты никогда еще не подводили. Что-то не так, и это “не так” эскалируется очень скоро, если они не уберутся отсюда. В воздухе стоит знакомый спертый запах, который не ощутит больше никто, кроме человека, понимающего, что надо бежать. Сердце стучит так, словно он только вернулся с марафона. Дазай выдыхает через рот, и только он готовится встать, как на плечо ложится мужская рука. — Надо же, не ожидал тебя здесь увидеть. Еще и с…другом! У Дазая внутри все застывает. Если бы это был Дерек, который прямо сейчас приставил ему к затылку пистолет – было бы в двадцать раз легче выдумать план побега. Но из всех людей, которых он сегодня не хотел бы встретить, человек позади точно стоит на втором месте. Он всегда стоит на втором месте. До этого он был номером один. Во всём был номером один. — Ах, господин Сакуноске! — улыбается Чуя и чуть привстает в знак вежливости. — Вы знакомы? Дазай поднимает взгляд вверх и видит там свой худший кошмар: Оду Сакуноске. Он сверлит его огромными темными глазами и на мгновение ловит чужой взгляд. Ода застывает, улыбка спадает с его лица, но он быстро возвращает её на место, будто ничего в жизни не терял. Мастер перевоплощений. — Ода, — приветствует Дазай. — Вы знакомы? — Конечно, — неловко кивает он, — Накахара – мой студент. — Надо же, — фыркает Дазай. — А вы… — щурится Чуя. — Давние друзья. — практически перебивает Ода. — Очень давние, — хмыкает Дазай, — друзья. Ода убирает руку с плеча Дазая и машет ей на прощание. В этот же момент к нему подходит другой мужчина – высокий, в круглых очках и с запоминающейся родинкой у губы. Дазай смотрит на него из-под челки, зная, что его взгляд ощущают. — Мы как раз хотели сходить в это место, слышали много хороших отзывов, — говорит Ода. — Заметили Накахару и решили поздороваться, а заодно спросить, как ему тут. — Было круто, пока вы не пришли, — отмахивается Дазай, — но мы уходим! Хорошо, что вы не успели испортить аппетит! Дазай поднимается со стула и хватает Чую за руку. — Но мы не заплатили! — Найдем официанта у стойки! Чуя недоумевающе смотрит на агрессивно утягивающего его за собой Дазая и неловко машет Оде и его партнеру. Те переглядываются и с такой же неловкой улыбкой машут в ответ. Усевшись в машину, Дазай сползает по спинке кресла и снова недовольно скрещивает руки на груди, словно балованного ребенка только что отругали. Чуя, пока поправляет зеркало заднего вида, то и дело поглядывает на Дазая краем глаза. — А что за предвзятость к господину Сакуноске, — решается спросить Чуя. — “Господин”! — фыркает Дазай, — ничего такого. Просто знакомы и не в лучших отношениях. — Как будто не вы, а только ты, — мычит Чуя, и Дазай совсем отворачивается к окну. Неоднозначность от разговора с Одой затмевает неловкость прошедших дней. Чуя включает на фон музыку, чтобы не сидеть в тишине. За окном мелькают фонари, гуляют веселые студенты, вылезшие из домов, чтобы порадоваться первым теплым вечерам. Деревья уже цветут, превращая серые пейзажи в живую картинку. Дазай поворачивается на Чую, когда они стоят на светофоре. Тот хмурится, печатая в телефоне. Что-то подсказывает Дазаю потянуться, чтобы подглядеть, и в моменте у него не находится достаточно совести, чтобы остановиться. Он хмурится, замечая, с кем переписывается Чуя. Дазаю бы очень хотелось признать в себе самого обычного параноика, но в переписке он видит сообщение от Дерека, который без всякой причины предлагает встретиться в месте, из которого они только что уехали. — Не надоело? — хмыкает Чуя, поднимая голову на Дазая. Они встречаются взглядами, и Дазай тут же садится на место. — Подглядывать нехорошо. Дазай обиженно дует губы, потирая шею ладонью. Он пожимает плечами, будто намекая, что ничего не может с собой поделать. — Однако, — Чуя откладывает телефон и нажимает на газ, — мне кажется, ты прав. Странно это все. Дазай довольно ухмыляется. Еще бы, у него огромный опыт замечать вещи, которые часто недоступны чужому глазу. Годы тренировок с самого детства, и вот его интуиция отточена безупречно. Он даже может определить смену настроения по одному только взгляду – достаточно всего секунды, чтобы ему все стало понятно. — Но я ничего не буду делать, — продолжает Чуя, — пока что… — Он бросает взгляд на телефон и сам себе кивает, — пока что. И снова молчание. Тот самый момент, когда они оба прекрасно понимают, что должно произойти, но никто не решается начать диалог первым. Напряжение в воздухе растет и, кажется, если радио сейчас умрет от давления – можно будет открыть дверь и выпрыгнуть. — Слушай, — мычит Чуя. Дазай застывает, ожидая судного часа. Диалога, который решит все, где Чуя проведет четкую грань между ними, и общение станет строго деловым. Чего Дазай, естественно, не хочет. Ему нравится страдать и надеяться на лучшее будущее, в котором они с Чуей живут в классных апартаментах, в которые сами выберут интерьер, и будут целоваться на каждом углу. Вернее, раньше Дазай о таком не думал, но сейчас – вполне. И эта секундная прихоть заставляет ждать следующих слов как пытки. — Спасибо, что не ведешь себя как мудак, — Чуя неловко ежится, — в плане, я думал, что ты урод тот еще. Но чем больше мы общаемся, гуляем, тем больше я ценю, что мы познакомились. Дазай поднимает брови, удивленно пялясь на Чую. На признание в любви это, конечно, не похоже, но явно не сходится с тем, что Дазай ожидал. Рад ли он? В какой-то мере. Но и не может отрицать, что хотелось бы чего-то более ясного. Он наклоняет голову, заинтересованно оглядывая Чую. Тот неловко трет шею ладонью. Он несколько раз то смотрит на Дазая, то отводит взгляд, всё больше краснея. Дазай щурится, не переставая смотреть. Время в машине словно замедляется. Чуя под тусклым светом фонаря, еле проникающим в машину, выглядит как человек, который сохранит любой секрет. Дазай чуть наклоняется и улавливает остаток от шлейфа парфюма, которым обожает пользоваться Чуя. Это кожа, дерево, что-то дымное, но не удушающее, может, все разбавляет цитрус, к которому у Дазая скоро разовьется привыкание. Он следит за тем, как Чуя снова оглядывает его, будто оценивая, а затем медленно тянется. Дазай прикрывает глаза, ответно наклоняясь к Чуе. Однако Дазай встречается с тем, что Чуя промахивается мимо ожидаемого места для поцелуя – губ – и поцелуя не происходит вовсе! Чуя тянет за ручку, и дверь машины открывается. Он неловко указывает рукой в сторону улицы. — Ну, увидимся… — мычит он. Дазай морщит лицо, словно ему только что показали самую мерзкую, постыдную вещь на свете и одновременно с этим заставили съесть двадцать склизких кислых конфет. От стыда хочется вжать педаль газа и врезаться в ближайшее дерево. Он кивает настолько медленно и напряженно, что какая-нибудь висящая на дереве летучая мышь может услышать, как работают мышцы, которые наклоняют шею. Дазай разворачивается и, ничего не говоря, выходит из машины. — Эй, — окликает Чуя, но Дазай не поворачивается. — Насчет того, что мы обсуждали…я подумаю. Все так же не поворачиваясь, Дазай поднимает палец вверх и шагом деревянного солдатика уходит в сторону своего подъезда. “Я больше никогда этого не сделаю.” Пишет Дазай в чат с анонимным пользователем.

“А мне кажется, ему понравилось :)”

Отвечают ему через полчаса. Дазай смотрит в экран телефона и поджимает губы, прикидывая, на каком уровне безумия он находится, чтобы доверять строчке неизвестного номера вместо имени. “А ты откуда знаешь?”

“Я всё знаю. :)”

“Он сам мне сказал!”

Дазай откладывает телефон и снова пялится в ту же точку на потолке, в которую смотрел днем. Может, он надеется, что в ней появится какая-то подсказка или очевидно заметная дыра, в которую он сможет спрятать все свои вопросы и больше никогда про них не вспоминать, а затем съехать и передать следующему жильцу в квартире, чтобы со всем разбирался он. Дазай хлопает себя ладонями по лицу и ведет вниз, желая содрать кожу. К сожалению, не выходит. Тогда, немного погодя, он лезет под кровать и достает потрепанный жизнью личный дневник.

“Сдать пьесу к 15 мая…”

Ох! Точно. Во всем сумасшествии жизненного пути Дазай почти забывает о страшном: он все еще студент, и ему, по-хорошему, пора взяться за голову. Но пока что в неё лезут только убийства и мальчики. Он будто снова попал в пубертат, но теперь близится к началу своих двадцати годов, когда тот, вроде, должен подходить к завершению, но на деле будто возобновляется с удвоенной, осознанной силой. В мире столько интересного, а от него на полном серьезе просят сесть, угомониться и заниматься чем-то настолько рутинным, что проще просто лечь и ждать смерти. Не то чтобы у него есть мотивация или цель этим заниматься. Вот, если так посудить, зачем людям образование? Кому-то – чтобы доказать свою ценность. Другому ради родительского одобрения. У третьего цели и страшные замашки карьериста. Дазай же не относится ни к одному из перечисленных типажей. Конечно, он удивительно талантлив и смышлен – возможно, даже может назвать себя достаточно умным, но на факультет попал исключительно благодаря двум вещам: прихоти и случайности. Его просто поставили перед выбором без выбора! Просили поступить хотя бы куда-то, иначе выкинут на улицу. В конце концов, даже после поступления так и получилось, но сдавать назад было уже поздно. Он выбрал ремесло, в котором за жизнь преуспел больше всего — притворство. Таким образом, актерский факультет и все вступительные экзамены оказались всего лишь вопросом того, хочется ли Дазаю встать с кровати. Потому что ничего сложного в том, чтобы рассказать поэму, изобразить животное, показать эмоцию или даже спеть – пускай местами коряво – он не видит. Годами он проводил время за тем, что наблюдал за поведением людей, животных, природы и её явлений. Интересная вещь, — о которой практически не говорят, потому что бывшие тихие дети не находят нужных слов из-за того, что ни один тихий ребенок это не озвучивает в достаточной мере, чтобы выработался общий опыт, — заключается в том, что каждый из них немного больше похож на “всё”, чем на человека. Такие дети – в число которых также входит Дазай – уделяют больше времени вещам вроде траектории движения листьев на дереве, выражений морд животных или эмоций машин. Может, это врожденная сильная эмпатия, но без определенной отрешенности от общества нельзя достигнуть полного понимания происхождения эмоций и реакций. Чем больше ты покидаешь тело и смотришь на человека со стороны, тем больше понимаешь, почему он такой и почему не имеет привычки застилать кровать по утрам, о чем ему стоит подумать, чтобы заплакать, и как именно дергаются уголки губ в улыбке. По большей части, перфоманс Дазая – хорошо развитый талант наблюдателя. А еще щепотка инстинктов выживания, плотно укоренившихся в нем с детства, позволяющих четко улавливать тональности в голосе или определять настроение звуков. В любом случае, Дазай считает, что ему просто повезло, а выпускать из рук удачу будет мало того что глупо, так еще и лишит его дохода в виде стипендии. Странно только, что для карьеры актера требуют навыки сценариста, но Дазай даже напрямую спрашивал Рембо о логике этого вопроса, на что тот отвечал, что настоящий актер в идеале должен даже знать тонкости работы со светом, чтобы точно понимать, как отразится эмоция в сцене. Что, на взгляд Дазая, фанатизм, но не может не вызывать восхищения. В общем, на любые вопросы, которые могут у него появиться, ответы всегда были то ли слишком пространные, то ли парадоксально досконально точные. Поэтому спрашивать он перестал. Возникла следующая проблема: ты сам – не самый достоверный и проверенный источник информации. А еще не шибко креативный, потому что Дазай почти сгрыз половину ручки в попытках понять, о чем, собственно, написать. Перечеркнув кучу записей, он понимает, что фантазии хватает только на глупые романтические идеи, а признаваться в любви на сцене он пока не готов. Но когда написать что-то нужно, а дельных мыслей нет, остается совершить мерзость: превратить себя самого в персонажа, а частичку своего жизненного опыта – в сюжет. Главное вовремя начать отрицать, что тебя это не касается, но не переусердствовать, иначе люди что-то заподозрят и решат, что все написанное было тобой пережито. А Дазаю важно завуалировать происходящее, потому что некоторые действующие лица до сих пор идут с ним по жизни, и они достаточно быстро узнают, кто и где, а там уже дорисуют недостающие детальки, и пазл совсем сложится! Так что Дазай чиркает на листке один большой ком из каракулей, пытаясь понять, как мастерски объединить правду и вымысел. В конце концов, может, просто пойти путем радикальной честности и надеяться, что никто не заметит…