Ворон

Июньская гроза прошла над Александровской слободой поутру, оставив после себя тяжелый запах мокрой земли и нагретой солнцем травы. К полудню жара стала невыносимой — воздух дрожал над раскаленными камнями двора. Опричники двигались медленно, словно в густом киселе. Даже вездесущие слободские псы попрятались в тень, высунув языки. Гарри стоял в тени галереи, наблюдая за Снейпом. Тот шел через двор — черная тень среди залитого солнцем пространства, и солнечные лучи выхватывали синеватые отблески в его волосах, как в мокром вороньем крыле. С первого дня в слободе, с той самой встречи, когда молодой опричник бросился на Снейпа с кинжалом, Гарри следил за царским лекарем. Знал, что тот встает до заутрени и работает при свечах. Знал, где обедает — всегда в дальнем углу трапезной, спиной к стене. Слушал, что болтает челядь — Снейп спит три часа в сутки, остальное время варит зелья для государя. Снейп отравил трех бояр по царскому приказу — один умер за столом, второй через три дня в муках, третий сошел с ума и выбросился с башни. Снейп читает запрещенные книги на латыни и греческом, переписывается с учеными мужами из немецких земель. Гарри запоминал все. Как Снейп морщится от яркого солнца. Как его длинные пальцы перебирают связки сушеных трав — белену, дурман, волчьи ягоды. Как он пьет воду из ковша у колодца — жадно, запрокидывая голову, и капли стекают по шее под черный ворот кафтана. — Глядишь как кот на сметану, — Петр опустился на лавку рядом. — Чего уставился на колдуна? — Изучаю, — ответил Гарри, не отводя взгляда. — Изучаешь? — Петр хмыкнул. — А чего изучать-то? Мрачный как погост, язык острее бритвы. Вчера Яксли попросил средство от похмелья, так Снейп ему такое дал — тот полдня из нужника не вылезал. — И поделом ему. — Может и поделом, только связываться с таким… — Петр покачал головой. — Говорят, он государю самому яды подмешивает. Малые дозы, чтоб к большим привык. Оттого царь-батюшка такой… особенный. В этот момент Снейп остановился у стола возле лечебни, где были разложены травы для просушки. Гарри поднялся и пошел туда, не обращая внимания на недоуменный взгляд Петра. — Опять ты здесь, Поттер? — Снейп даже не обернулся, продолжая перебирать какие-то корешки. — Удивительное постоянство для человека твоей… породы. — Белена цветет. В полнолуние сильнее всего, ты сам говорил в саду. Снейп наконец повернулся. Черные глаза смотрели с холодной насмешкой. — Надо же, герой Копорья запомнил. Что дальше — начнешь Галена цитировать? Или Авиценну? — Если нужно будет. — Нужно не будет. — Снейп вернулся к своим травам. — Иди, Поттер. Поучись у Малюты головы рубить почище — это твое истинное призвание. Оставь тонкие материи тем, кто способен отличить цикуту от петрушки не по количеству трупов. Отказ хлестнул кнутом. На войне Гарри брал города, командовал полусотней отчаянных рубак, царь лично наградил его золотым крестом. А этот бледный колдун говорил с ним как с назойливой мухой. Злость вскипала в груди, горячая и тяжелая, как кипящая смола. — Эй, Поттер! — окликнул его Михайло от кузницы. — Идем, покажешь, как ливонцев бил! На площадке для учений уже собрались опричники. В центре, раздетые по пояс, бились двое — фон Штаден против Долохова. Немец дрался как учили в его землях - хитро, с финтами и обманными выпадами, сабля в его руках порхала как стрекоза. Долохов бил по-русски - мощно, прямо, его тяжелый палаш рассекал воздух с грозным свистом. — Давай, Поттер! — крикнул Ванька Кудрявцев. — Покажи им науку! Гарри скинул кафтан, взял деревянную саблю для учений — тяжелую, удобную в руке. Долохов отступил, тяжело дыша. Фон Штаден усмехнулся: — Ну что, герой, посмотрим, чему тебя Малюта научил. Они сошлись в центре круга. Фон Штаден атаковал первым — быстрый выпад, обманное движение влево, удар справа. Гарри отбил, контратаковал — жестко, без затей. Немец едва успел отскочить. — Груб, — прокомментировал фон Штаден. — Где изящество? — В могиле с твоими земляками под Нарвой, — ответил Гарри и пошел в атаку. Деревянная сабля в его руках была продолжением тела — била, рубила, кололa. Фон Штаден пятился, пытаясь использовать хитрость, но Гарри не давал ему опомниться. Удар — блок — удар — финт — удар. Немец споткнулся о камень, Гарри выбил у него оружие, приставил свою саблю к горлу. — Сдаюсь! — фон Штаден поднял руки. Опричники загудели одобрительно. Гарри опустил саблю, повернулся — и увидел, что на галерее стоят зрители. Малюта с довольным лицом, Басманов с кислой миной, и Снейп — неподвижный, черный, с непроницаемым выражением лица. — Мой черед! — Долохов поднял деревянный палаш. — Посмотрим, как ты со свежим противником справишься. Долохов был силен и вынослив. Он бил как кузнец — мощно, размашисто, вкладывая в каждый удар всю силу. Гарри пришлось отступать, искать бреши в его обороне. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но он держался. И все время чувствовал на себе взгляд черных глаз. Это придавало сил. Гарри перешел в атаку — резко, яростно. Деревянная сабля запела в его руках, и Долохов дрогнул. Еще удар, еще — и вот уже Долохов на земле, а сабля Гарри у его горла. — Хорош! — гаркнул Малюта. — Вот так мой сокол! Показал всем, как надо биться! Гарри поднял глаза на галерею. Снейпа там уже не было. ----- Вечером в трапезной подавали постную похлебку — пятница была, и царь требовал соблюдения поста. Опричники ели молча, изредка переговариваясь вполголоса. Гарри сидел с Петром, Михайлой и Ванькой, но есть не мог — кусок не лез в горло. — Ты чего как неживой? — спросил Михайло. — Вроде утром всех положил на площадке. — Жара, — отмахнулся Гарри. Но дело было не в жаре. Дело было в том, что недалеко от него сидел Снейп, и рядом с ним… Князь Андрей Петрович Хворостинин прибыл в слободу три дня назад. Двадцать восемь лет, статный, красивый — из тех, на кого бабы оборачиваются, а мужики невольно распрямляют плечи. Темные волосы до плеч, серые глаза, в движениях та особая стать, что выдает прирожденного воина и вельможу. На груди под рубахой — шрамы от татарских стрел, на боку — трофейная турецкая сабля, взятая в бою под Астраханью. При этом образован — говорил на трех языках, читал греческих философов в подлиннике, мог рассуждать о византийской тактике и арабской медицине. Царь принял его в опричнину за особые заслуги — Хворостинины выдали собственного родича, уличенного в переписке с Курбским. В первый же день князь порезал руку на учениях — глубоко, до кости, когда деревянная сабля треснула, и осколок полоснул по предплечью. Гарри видел из окна, как Ванька ведет князя к лечебне, как тот прижимает к ране окровавленную тряпицу, но идет прямо, не сгибаясь. Снейп вышел, взглянул на рану, нахмурился. Быстрыми точными движениями разрезал рукав княжеской рубахи, промыл рану водой с уксусом. Князь сидел на лавке спокойно, даже не морщился, хотя уксус на открытой ране — боль адская. — Редко кто так спокойно переносит лечение, — заметил Снейп, накладывая мазь. — Обычно орут как резаные. — В Астрахани турок мне бок распорол, — ответил князь. — После того уксус — детская забава. И Снейп улыбнулся. Не усмехнулся язвительно — улыбнулся. Коротко, едва заметно, но Гарри видел. С того дня князь стал появляться возле Снейпа все чаще. Приносил книги — византийские трактаты, арабские манускрипты. Расспрашивал о свойствах ядов с искренним интересом ученого. Рассказывал о своих походах — без бахвальства, с тонким юмором. И Снейп оттаивал. Медленно, осторожно, но оттаивал. Отвечал на вопросы князя обстоятельно, без обычного яда. Позволял идти рядом во время вечерних обходов сада при лечебне. Иногда даже сам начинал разговор. Сейчас они сидели рядом, и князь что-то чертил ножом на столе — вероятно, схему построения войск. Снейп наклонился посмотреть, и черные волосы упали на лицо. Князь что-то сказал, Снейп поднял голову, внимательно слушая. Гарри стиснул деревянную ложку так, что она треснула. — Осторожнее, — заметил Ванька. — А то без ложки останешься. Хотя тебе все одно — ты ж не ешь ничего. После ужина Гарри вышел во двор. Душный вечер опустился на слободу, принеся запах цветущих лип и дыма из кузницы. Где-то пели пьяные стрельцы, лаяли псы. Из государевых покоев доносилось пение — царь со своими приближенными служил вечерню. Ноги сами принесли его в сад при лечебне. Между грядками с травами шли узкие дорожки, посыпанные песком. Пахло мятой, полынью, чабрецом. И еще чем-то — терпким, дурманящим. Голоса он услышал раньше, чем увидел говорящих. — …византийцы использовали греческий огонь не только в морских сражениях, — говорил князь. — Есть свидетельства о ручных сифонах. — Сомнительно, — отвечал Снейп. — Смесь слишком нестабильна для переноски. Хотя если модифицировать состав, добавить загуститель… Они стояли у дальней стены сада. Снейп что-то рисовал палкой на земле — формулы или схемы. Князь наклонился ближе, их плечи соприкоснулись. — Северус, — сказал князь, и в голосе его появилась особая мягкость. — Ты все время проводишь с книгами и травами. Но человек не может жить одним разумом. Есть другие радости. — И какие же? — В голосе Снейпа звучала настороженность. — Дружба. Доверие. Возможность разделить с кем-то не только знания, но и… — Князь положил руку на плечо Снейпа. — Поехали завтра на соколиную охоту. Государь разрешил. Развеешься. Снейп не отстранился. Стоял неподвижно, глядя в лицо князя, и что-то менялось в его черных глазах. Внутри у Гарри все оборвалось. Он шагнул вперед, ломая ветки под ногами. — Снейп! Оба обернулись. Князь убрал руку с плеча Снейпа — спокойно, без суеты. Снейп смотрел холодно, с явным раздражением. — Что тебе, Поттер? Что ему было нужно? Чтобы князь исчез. Чтобы Снейп смотрел на него, а не на Хворостинина. Чтобы это его руку Снейп не отталкивал. — Малюта зовет. Срочное дело. — Малюта знает, где меня найти, если понадоблюсь. — Снейп прищурился. — Или ты решил стать его гонцом? Странное занятие для героя Ливонии. Иди, Поттер. Займись чем-нибудь полезным. Например, научись стучать, прежде чем врываться. Снейп унизил его при свидетеле. Князь смотрел с легким недоумением и, кажется, с жалостью. Что было еще хуже. Гарри развернулся и ушел, чувствуя спиной их взгляды. — Кто это? — спросил князь. — Так, один из опричников, — ответил Снейп равнодушно. — Воспитанник Малюты. Манер никаких. Один из опричников. Безликий. Неважный. Гарри шел через двор, не разбирая дороги. Злость клокотала в горле, руки сами сжимались в кулаки. Он — герой Копорья, награжденный самим царем. А для Снейпа — никто. — Слепой что ли? — Долохов едва успел отскочить. — Куда прешь? Гарри не ответил, прошел мимо. — Эй, Поттер! — крикнул вслед Долохов. — От Снейпа идешь? Видел я, как он с князем время проводит. Ученые беседы ведут — о греках да римлянах. Тебе, поди, и слов таких не знать! Долохов был прав. Гарри знал латынь, читал военные трактаты, но о византийской поэзии и греческой философии имел смутное представление. Не тот мир. Не его мир.

***

Следующие дни превратились в пытку изощреннее дыбы. По утрам Гарри видел, как Снейп и князь выходят из церкви после заутрени — всегда вместе, всегда о чем-то беседуя. Днем князь приходил в лечебню, приносил очередную книгу или редкую траву. Вечерами они гуляли по саду. Гарри следил, не в силах оторваться. Видел, как князь объясняет что-то, оживленно жестикулируя. Как Снейп слушает, чуть склонив голову. Как иногда они смеются — князь звонко, открыто, Снейп тихо, сдержанно. На учениях Гарри бился с остервенением, представляя на месте противника князя. Братья Лестрейнджи пострадали особенно — одному разбил нос, второго так приложил о землю, что тот день провел у Снейпа в лечебне. Яксли вообще отказался с ним драться после того, как Гарри едва не сломал ему руку. — Ты чего зверствуешь? — спросил Малюта после особенно жестокой схватки. — Это учения, а не смертный бой. — Готовлюсь, — буркнул Гарри. — К чему? К тому, чтобы убить князя Хворостинина. Вызвать на поединок и зарубить. Но разве мог он сказать это вслух? На четвертый день, когда багровое солнце садилось за стены слободы, Гарри не выдержал. Снейп и князь стояли у колодца. Хворостинин набирал воду, Снейп держал ковш. Обычное дело, но что-то в их движениях, в том, как они стояли рядом, заставило кровь вскипеть в жилах. Гарри подошел к ним. — Князь Хворостинин, — сказал он громко. — Говорят, ты добрый воин. Не желаешь ли скрестить оружие? Князь обернулся, удивленный. — Прямо сейчас? — А что, страшно? — Поттер! — голос Снейпа резанул как бич. — Что ты себе позволяешь? — Я вызываю князя на честный поединок. Или он боится? Хворостинин поставил ковш, отряхнул руки. — Что ж, если герой Копорья так жаждет… Где и когда? — Здесь и сейчас. — Это безумие, — холодно сказал Снейп. — Северус прав, — князь смотрел на Гарри внимательно, словно пытаясь что-то понять. — К чему это, Поттер? Я тебя чем-то обидел? Да, хотел крикнуть Гарри. Ты забрал то, что должно быть моим. Но вместо этого сказал: — Просто хочу проверить, так ли хорош князь, как о нем говорят. — Мальчишество, — бросил Снейп и развернулся, чтобы уйти. — Подожди, Северус, — князь остановил его. — Если молодой человек так настаивает… Но не оружие. Кулачный бой, до первой крови. Согласен, Поттер? Гарри кивнул. Они встали друг напротив друга. Вокруг начали собираться опричники, привлеченные необычным зрелищем. Басманов появился как из воздуха, за ним братья Лестрейнджи, Долохов, фон Штаден. — Ставлю десять рублей на князя! — крикнул кто-то. — А я на Поттера! Он же дикий! Князь снял кафтан, остался в рубахе. Гарри сделал то же самое. Они начали кружить друг вокруг друга. Первым ударил Гарри — резко, в челюсть. Князь отклонился, удар прошел по касательной. Ответный удар пришел тут же — в солнечное сплетение. Гарри согнулся, но сразу выпрямился, бросился вперед. Они дрались жестко, без правил. Гарри вкладывал в каждый удар всю свою ярость, всю боль. Князь был хорош — быстрый, техничный, опытный. Но Гарри дрался не за победу — он дрался за право существовать в глазах Снейпа. Кровь пошла одновременно — у Гарри из разбитой брови, у князя из носа. — Довольно! — Малюта раздвинул их. — Первая кровь есть, честь соблюдена. Хватит! Гарри отступил, тяжело дыша. Князь утирал кровь рукавом, и вдруг улыбнулся: — Недурно, Поттер. Давно меня так не били. — И протянул руку. Гарри не взял ее. Развернулся и ушел, чувствуя на спине взгляд черных глаз. Снейп стоял у колодца, и лицо его было холоднее январской стужи.

***

На следующее утро пришла весть — крымский хан двинул войско на южные рубежи. Царь собрал совет. Гарри стоял у стены вместе с другими младшими опричниками, когда государь объявил: — Князь Андрей Хворостинин! Назначаю тебя воеводой передового полка. Выступаешь немедля. Возьмешь лучших воинов и остановишь татар до подхода основных сил. Князь поклонился: — Исполню, государь. — Северус, — царь повернулся к Снейпу. — Дай князю противоядий и лекарств в дорогу. Татары любят стрелы травить. Гарри видел, как что-то мелькнуло в черных глазах Снейпа — сожаление? Но голос остался ровным: — Будет исполнено, государь. Князь уехал на следующий день на рассвете. Гарри видел из окна, как Снейп передает ему кожаную суму с лекарствами, как они о чем-то говорят. Князь протянул руку для прощания. Снейп помедлил, потом пожал ее — коротко, по-мужски. Хворостинин вскочил в седло, поднял руку в прощальном жесте и выехал из ворот слободы во главе отряда в две сотни всадников. Снейп стоял во дворе, глядя вслед уходящему отряду, пока тот не скрылся за поворотом дороги. Потом развернулся и пошел к лечебне. И тут их взгляды встретились. Гарри стоял у окна, Снейп во дворе. Расстояние между ними было не больше десяти саженей, но казалось — пропасть. Снейп смотрел долго, не мигая. В черных глазах было что-то непонятное — не гнев, не презрение. Что-то другое. Потом он отвернулся и ушел. ----- Той ночью Гарри лежал без сна на жесткой лавке. Князь уехал. Препятствие исчезло. Но легче не стало. Потому что Гарри наконец понял — дело было не в князе. Дело было в нем самом. В том, что он хотел невозможного. Хотел Снейпа — холодного, недоступного, ядовитого. Хотел обладать, владеть, сделать своим. И не мог. Потому что для Снейпа он так и остался “одним из опричников”. Простым воином. Неважным. Гарри ударил кулаком в стену. Костяшки, еще не зажившие после прошлого раза, снова разбились в кровь. Но боль не помогала. Внутри все ломалось, рассыпалось на острые осколки. Как стекло. Тонкое венецианское стекло, что привозят заморские купцы. Красивое, дорогое, хрупкое. Одно неосторожное движение — и тысячи осколков, которые уже не собрать. Так и душа его. Разбилась о черные глаза, о холодный голос, о чужое равнодушие.