Ворон

Гроза началась на полпути от монастыря. Сначала потемнело небо, словно кто-то накрыл мир черным покрывалом, потом налетел ветер, согнувший деревья в поклоне, и наконец хлынул дождь — стеной, потоком, всемирным потопом. Кони шли, опустив головы, вода струилась с их боков ручьями. Всадники превратились в черные мокрые тени. До слободы оставалось не больше версты, когда молния ударила в сосну прямо у дороги. Дерево раскололось с оглушительным треском, кони взвились на дыбы. Кобыла Снейпа, и без того пугливая, шарахнулась в сторону, чуть не сбросив седока. — В слободу! — крикнул Гарри сквозь шум дождя. — Скорее! Они влетели в ворота галопом, едва не сбив дозорных. Во дворе было пусто — в такую непогоду даже опричники попрятались по кельям. Спешились у конюшни, где испуганные конюхи приняли взмыленных коней. Снейп стоял под навесом, и с него текло как с утопленника. Черные одежды прилипли к телу, обрисовав каждую линию, каждый угол. Волосы висели мокрыми прядями, вода стекала по лицу, собиралась каплями на ресницах, на губах. Он весь дрожал — то ли от холода, то ли от усталости. — Идем, — Гарри взял его за локоть. — Нужно переодеться, пока не слег снова с горячкой. Они добежали до кельи Снейпа под проливным дождем, и когда наконец оказались внутри, оба были мокрыми насквозь, до последней нитки. В келье было темно — только молнии изредка освещали убогую обстановку призрачным светом. Снейп попытался зажечь свечу, но руки тряслись так, что огниво выпало из пальцев. — Я сделаю, — Гарри взял огниво, высек искру. Свеча затеплилась, бросая пляшущие тени на стены. Снейп стоял посреди кельи, с него натекла целая лужа. В свете свечи он казался еще более хрупким — промокшая одежда облепила тощее тело, кожа просвечивала сквозь мокрую ткань рубахи. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, но дрожь только усиливалась. — Раздевайся, — сказал Гарри, и голос его прозвучал хрипло. — Нужно снять мокрое. Снейп поднял на него глаза — огромные, черные, с расширенными зрачками. И Гарри прочитал в них все. Знание. Понимание. Ожидание. Снейп знал, зачем Гарри здесь. Знал, что сейчас произойдет. И не собирался сопротивляться. Гарри шагнул к нему — один шаг, другой. Остановился вплотную, так близко, что чувствовал его дыхание на своем лице. Протянул руку, коснулся щеки — мокрой, холодной. Снейп не отстранился. Закрыл глаза, чуть подался навстречу прикосновению. И тогда что-то оборвалось в Гарри. Вся сдержанность, все самообладание. Он притянул Снейпа к себе, впился в губы — жадно, грубо, как умирающий от жажды припадает к источнику. Снейп застонал ему в рот — тихо, сдавленно — и ответил на поцелуй с неожиданной страстью. Руки Гарри заскользили по мокрой одежде, срывая застежки, стягивая тяжелую от воды ткань. Снейп помогал — торопливо, неловко, путаясь в рукавах. Когда верхняя одежда тяжелой грудой упала на пол, Гарри прижал его к стене, впился поцелуями в шею, в острую ключицу, в выступ кадыка. — Ты… — выдохнул Снейп, запрокидывая голову. Гарри не отвечал. Не мог. Все слова сгорели в огне желания, которое пожирало его изнутри. Он хотел Снейпа так отчаянно, что больно было сдерживаться даже на миг. Хотел обладать, владеть, сделать своим окончательно и бесповоротно. Сорвал с него мокрую рубаху, припал губами к груди, к соскам — маленьким, темным на бледной коже. Снейп вцепился в плечи Гарри. Его кожа была холодной от дождя, но быстро нагревалась под поцелуями, под укусами. Гарри метил его — оставлял алые следы на шее, на плечах, на груди. Мой, мой, мой — пульсировало в голове в такт сердцу. Подхватил Снейпа на руки, донес до узкой лавки, опустил на жесткое ложе. Снейп смотрел на него снизу вверх огромными черными глазами, в которых угадывались настороженность и желание в равной мере. — Не бойся, — прохрипел Гарри, стягивая с себя мокрую одежду. — Я не сделаю тебе больно. Клянусь. — Я не боюсь боли, — тихо ответил Снейп. — Я боюсь… после. — После не будет. Только сейчас. Только мы. Гарри накрыл его собой, и мир сузился до этой тесной кельи, до скрипучей лавки, до бледного тела под ним. Снейп был горячим и тугим, когда Гарри вошел в него — медленно, осторожно, сдерживая рвущегося наружу зверя. — Тише, тише, — шептал Гарри, целуя его лицо. — Привыкни. Отпусти себя. Но когда Снейп перестал зажиматься, когда боль сменилась чем-то другим, Гарри не смог больше сдерживаться. Он брал его яростно, жадно, как берут то, что могут отнять в любой момент. Вбивался глубоко, до основания, выходил почти полностью и снова погружался, упиваясь стонами, которые вырывались из горла Снейпа. А Снейп… Снейп оказался не холодной статуей, какой притворялся днем. Он был горячим, отзывчивым, ненасытным. Подавался навстречу каждому движению, обвивал ногами, сжимал плечи, когда ощущения становились невыносимыми. И стонал — тихо, сдавленно, но так сладко, что темнело в глазах. Гарри не мог остановиться. Даже когда первая волна страсти схлынула, он продолжал целовать, ласкать, метить. Переворачивал Снейпа на живот, брал сзади, кусая загривок, как волк волчицу. Укладывал на бок, входил медленно, мучительно медленно, растягивая удовольствие. Сажал на себя сверху, любуясь, как тот двигается, запрокидывая голову. Свеча догорела, и они продолжали в темноте, на ощупь, по памяти. Гарри изучил бледное тело — где Снейп особенно чувствителен (внутренняя сторона бедер, ложбинка у основания шеи, лопатки), где щекотно (ребра, подколенные впадины), где старые шрамы сделали кожу грубой. Когда забрезжил рассвет, они лежали в полном изнеможении на узкой лавке, сплетясь телами так, что не разобрать, где кончается один и начинается другой. Снейп был весь в засосах и укусах — шея, плечи, грудь, бедра. Метки Гарри. Доказательства его права на это тело. — Я люблю тебя, — прошептал Гарри в спутанные черные волосы. — Слышишь? Люблю. С первого взгляда, с первой встречи. Ты — мой. Навсегда. Снейп молчал так долго, что Гарри подумал — уснул. Но потом тихий голос прозвучал в предрассветной тишине: — Я знаю. Только это. Но Гарри показалось — этого достаточно. Он поцеловал Снейпа в висок, прижал к себе крепче и провалился в сон — глубокий, без сновидений, счастливый.

***

День прошел как в тумане. Гарри не мог сосредоточиться ни на чем — ни на утренней молитве, ни на учениях, ни на разговорах друзей. Перед глазами стояли картины прошедшей ночи — бледная кожа в свете свечи, черные глаза, полные страсти, тихие стоны. Тело помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй. Губы все еще хранили вкус Снейпа — горький, как полынь, и сладкий одновременно. — Ты чего витаешь? — спросил Рон за обедом. — Как не свой весь день. — Думаю о будущем, — честно ответил Гарри. И действительно думал. О побеге, о новой жизни, о том, как они со Снейпом будут жить где-нибудь далеко. В Сибири, на Дону, может, даже за Уралом. Снейп будет лечить людей, а он… он будет делать что угодно, лишь бы Снейп был рядом. Охотиться, рыбачить, землю пахать — не важно. После обеда он нашел Рона и Невилла, отвел в сторону. — Мне нужна помощь. Всех вас. Скоро. — Что задумал? — Рон нахмурился. — Уехать. Навсегда. Из слободы, из опричнины, из Московии даже. — С ним? — Невилл кивнул в сторону лечебни, где обычно пропадал Снейп. — Да. Друзья переглянулись. — Это безумие, — сказал Рон. — Но мы с тобой. Ты же знаешь — до гробовой доски. — Спасибо. К вечеру план начал обретать очертания. Малюта должен был вернуться через три дня — можно будет поговорить с ним, попросить помощи. Инсценировать смерть или просто дать фору. Потом — быстрый переход через Волгу, дальше на восток, к вольным землям. Гарри был так погружен в планы, что не сразу заметил мальчишку-слугу, который топтался рядом. — Чего тебе? — Записка, — мальчишка сунул ему сложенный листок и убежал. Гарри развернул. Почерк Снейпа — острый, размашистый: “Немедленно в царские палаты. Государев совет. С.” Сердце екнуло от предчувствия беды. Государев совет в такое время? И почему записка, а не обычный вызов через глашатая? Гарри поправил саблю на поясе и направился к дворцу. У дверей царских палат стояла стража — не обычные опричники, а личная охрана государя. Пропустили молча, но Гарри заметил странные взгляды — не то жалость, не то предвкушение зрелища. Двери распахнулись, и Гарри вошел. В палате было полно народу. Царь восседал на троне под балдахином, в полном облачении — золотой кафтан, шапка Мономаха, скипетр в руке. По правую руку — Басманов с лицом, сияющим от злорадного торжества. Рядом вся его шайка — Яксли, фон Штаден, братья Лестрейнджи, Долохов. Все смотрели на Гарри как коты на мышь, попавшую в западню. И Снейп. Стоял слева от трона, в своих обычных черных одеждах, с каменным лицом. Ни следа прошедшей ночи — ни тепла в глазах, ни мягкости в линии губ. Холодная маска царского отравителя. Двери за спиной Гарри захлопнулись. Стража встала по бокам, отрезая путь к отступлению. Чутье вопило — бежать, это ловушка, засада! Но бежать было некуда. — Явился наконец, — произнес царь, и в голосе его не было обычной отеческой теплоты. Только холодная насмешка. — Северус, докладывай. Снейп шагнул вперед, и Гарри похолодел. — Ты, государь, приказал проверить нового опричника Гарольда Джеймсовича на верность и преданность трону, — начал Снейп своим ровным, бесстрастным голосом. — Исполнил твой приказ. Что открылось… весьма поучительно. Он повернулся к залу, и губы его искривились в насмешливой улыбке. — Господа опричники, послушайте, что за потеха вышла. Историю о том, как сирота без роду и племени, конюший сын, возомнил себя… моим защитником. Раздались смешки. Гарри стоял как громом пораженный. — Началось все с жалких попыток привлечь мое внимание. Он ходил за мной как привязанный пес, пытался заговорить о травах — о которых знает не больше деревенской бабки. Потом начались… ухаживания. — Снейп выплюнул это слово как что-то грязное. — Пряники на ярмарке! Можете себе представить? Герой Ливонии покупает пряники как деревенский ухажер для своей зазнобы! Хохот стал громче. Басманов откровенно ржал, держась за живот. — Но это еще не все, — продолжал Снейп, явно наслаждаясь моментом. — Когда я слег с горячкой, этот… герой примчался ко мне как наседка к цыпленку. Обтирал, поил с ложечки, менял белье. Трогательно до слез, не правда ли? — Как девка за больным младенцем! — выкрикнул Долохов. — Именно! — Снейп повысил голос. — А потом произошло самое забавное. Он решил меня защищать! Меня! Царского лекаря! От Федора Алексеевича! Сломал ему нос, представьте себе! — Дурак! — крикнул Яксли. — Больше чем дурак, — Снейп подошел ближе к Гарри, смотря ему прямо в глаза. — Влюбленный дурак. Щенок, который принял всё за чистую монету. Думал, что я нуждаюсь в его защите. В его… любви. Каждое слово било как удар хлыста. Гарри не мог пошевелиться, не мог дышать. Словно Снейп вонзал в него один из своих отравленных кинжалов — медленно, с наслаждением проворачивая лезвие. — И знаете, что всего забавнее? — Снейп обернулся к царю. — Вчера ночью, после того как я, по твоему приказу, государь, позволил ему… сблизиться со мной, он клялся в любви. В вечной любви! Сказал, что я — его, навсегда! Грохот хохота сотряс палату. Царь смеялся громче всех, утирая слезы. — Вот умора! И ты терпел его… ухаживания? — Твой приказ, государь. Проверить, насколько далеко он готов зайти в своей… привязанности. — Снейп выдержал театральную паузу. — Оказалось — до предательства. Смех оборвался. Царь наклонился вперед. — Предательства? — Он предложил мне бежать, государь. Из слободы, из опричнины, из вашей державы. Обещал новую жизнь. Снейп повернулся к Гарри, и в черных глазах не было ничего — ни тепла, ни холода, ни ненависти. Пустота. — Скажи, Поттер, ты правда думал, что я предам своего государя? Я, его верное орудие, его меч и яд? Ради кого? Ради тебя? Голодранца! Голи перекатной англицких кровей, которую из милости подобрал Малюта? Гарри открыл рот, но слова не шли. Что он мог сказать? Что еще несколько часов назад Снейп стонал под ним? Что его тело хранит метки от губ Гарри? Что они были одним целым? — Молчишь? — Снейп усмехнулся. — Правильно. Нет слов для такой глупости. Государь, какое наказание назначить этому… недоразумению? Царь сел обратно на трон, постукивая скипетром по подлокотнику. — Смерть была бы слишком легка. Что скажешь, Северус? Ты пострадавшая сторона. Снейп подошел к Гарри вплотную. Так близко, что Гарри чувствовал его запах — травы, тот самый, что сводил с ума. Протянул руку, коснулся щеки — почти нежно. — Сон, — сказал он тихо. — Вечный сон, в котором он будет помнить свой позор. И воткнул иглу в шею — быстро, точно, смертельно красиво. Мир начал расплываться. Последнее, что увидел Гарри — черные глаза, в которых на мгновение, на одно короткое мгновение, мелькнула боль. Потом была только тьма.​​​​​​​​​​​​​​​​