Пророчество

      Закатное солнце окрашивало горизонт в ярко-алые, золотистые тона, ложась палитрой бликов на засыпающий лес. Высокие кроны могучих многовековых деревьев тянулись к небу, отбрасывая причудливые тени на землю. Тихое уединённое место, самое то, чтобы подумать или укрыться от посторонних глаз. Размашистые дубы и остроконечные ели прятали за своими пышными убранствами одинокий домик, стоящий глубоко в чаще. Старая ветхая лачуга пугала своими покатыми стенами, обросшими мхом, развалившейся лестницей, обвитой плющом. Дом, кем-то забытый и когда-то брошенный, напоминал своим видом избушку старой злой ведьмы из детских сказок. Пустующая обитель, готовая развалиться, вновь ощутила в себе жизнь. Её половицы вновь скрипели от шагов, а стены слушали голоса, но чаще это был шёпот или звуки агонии, прорывающиеся через пелену сна. — Нет… — крик, полный отчаяния и боли, громким эхом прошелся по комнатам и затих, впитавшись в много слышавшие и видящие стены избушки.       Девушка, приняв сидячее положение, руками пыталась стереть с лица слёзы, которые не хотели прекращать свой буйный поток.       Уже не одну ночь её мучал один и тот же сон. Ужасный кошмар. В нём она раз за разом видела эту леденящую душу зелёную вспышку, которая лишила волшебницу друзей, а мир – будущего героя. Коттедж «Ракушка», где они планировали дальнейшие действия, пляж, песок и размытые силуэты, танцующие смертельные танцы — где каждое па либо приближает, либо отдаляет тебя от Смерти. Грейнджер не видела лиц, лишь образы тёмные и светлые, и вспышки красные, жёлтые, синие и проклятые зелёные. Не слышала голосов, только обрывки фраз: «Беги»; «Авада кедавра»; «Не стой»; «Остолбеней»; «Гермиона, нет...» Признаться, ей не нужно было видеть людей, она и так понимала, кто есть кто. По вспышкам света, строению тел, движениям — все эти мелочи давали девушке полную картину после пробуждения. Сцену гибели до сих пор столь дорогих её сердцу людей.       Дотянувшись до стакана воды, стоящего на полу, гриффиндорка сделала маленький глоток и вернула его на место. Пробежавшись глазами по комнате, волшебница, как обычно, не увидела изменений. Всё те же обшарпанные стены, каменный, местами лишившийся деталей камин, всё тот же на лад дышащий шкаф, неизменно открытое окно — единственный источник света в этой тьме, потрескавшийся пол и старый еловый стол.       Кусок белой бумаги всё так же лежал на краю повидавшей жизни мебели, которая была завалена так и непрочитанными книгами. Каждый день он завладевал вниманием девушки, и она неотрывно следила за ним, не решаясь подойти и не в силах отвести взгляд. Лёгкий ветерок из открытого окна шевелил бумажку, и она вздрагивала от каждого малейшего движения.       Так проходил день, затем другой. Гермиона почти не меняла своего положения, засыпала, сидя на кровати, просыпалась от кошмаров и снова следила за обрывком бумаги. Она не притронулась к еде, лишь иногда пила воду маленькими глотками, позволяя себе только немного почувствовать вкус жизни. Грейнджер намеревалась продлить свои страдания как можно дольше, думая, что таким образом сможет искупить вину перед друзьями. А разве она была — вина? Разве девушка повинна в том, что ей повезло выжить? Разве заслуживает волшебница умереть не пойми где? Нет, не заслужила, но противный червяк вины грыз её изнутри, не давая покоя.       «Почему я до сих пор жива?» — вопрос, всегда остающийся без ответа, один из немногих, на который девушка даже спустя три месяца не нашла разгадки, но каждый раз неустанно возвращалась к нему, как и к другому: «Почему он мне помог?»       Поступок парня, находящегося по другую сторону баррикад, был ей не понятен. Гермиона не могла найти связь, причину, в конце концов логику в его действиях. Любая из приходивших на ум мыслей говорила о том, что он враг. Но вот действительность, реальность пугала Грейнджер. В какой-то момент ей даже казалось, что всё это сон или иллюзия, но с каждым днём, с каждой фразой, с каждой новой встречей девушка осознавала — это реальность. Жестокая, странная, непостижимая реальность, в которой Драко Малфой спас её жизнь. И не просто смог вытащить из лап сумасшедшей ведьмы, а продолжил оберегать и заботиться о волшебнице.       «Пытается через меня искупить свои грехи?» — единственное здравое объяснение, которое, стоило ей в очередной раз задуматься об этом, приходило на ум.        Размышляя, Грейнджер с раздражением понимала, что для неё Малфой как интересная, сложная головоломка. А она любит отгадывать загадки, решать задачки, доказывая себе, что для неё нет ничего невозможного. Он её новая тайна, новый вызов. А если Гермиона не может решить эту дилемму, то девушка начинает злиться на себя, что не в силах что-то понять, но со временем волшебница берёт себя в руки и продолжает искать ответ. И она его найдёт, даже если этот ребус ей изрядно надоест, потому что это дело принципа.       «Зачем он обо мне заботится? Я сама могу за собой присмотреть! Не маленький ребёнок, или инвалид, я смогу за себя постоять, позаботиться о своём благополучии, и мне не нужна его помощь», — мысли, как надоедливые мухи, постоянно жужжали в голове, но гриффиндорка знала, что это ложь. Её раздражало до коликов в животе, что он, видимо, считает её беспомощной, раз так опекает и заботится. Она не просила его об этом! Грейнджер сама всё сможет! Ей не нужна его защита! Гермиона знала, но не хотела принимать или понимать, что это ложь. Она не сможет сейчас позаботиться о себе, не сможет себя уговорить съесть маленький кусочек хлеба, а что говорить об остальном. Её воли хватает лишь на то, чтобы сделать живительный и сладостный глоточек воды. Волшебница постоянно лгала себе, что не беспомощна.       Но больше, чем его забота, девушку злило то, что он её спас. Ведь она должна была погибнуть! Умереть!.. А Малфой не позволил ей воссоединиться с друзьями где-то там в Раю, если он, конечно, существует. Грейнджер хотела на него наброситься из-за того, что он не дал Беллатрисе убить её, задушив парня, но она не могла. Сил Гермионе хватало лишь на размышления, истязавшие душу. Драко лишь продлил её страдания, обрекая на мучения. Она будет истязать себя и всё равно умрёт, а значит, его помощь была просто пустой тратой времени, а она станет слабым отголоском из его прошлого.       «Всё это напрасно».

***

      Очередное пробуждение, очередной кошмар и чей-то крик: «Беги!». Девушка вытерла со лба холодный пот, устало прикрывая глаза. Она безумно хотела спать, но раз за разом, не проспав и пары часов, просыпалась от ужасных размытых картинок из прошлого. Из-за недоедания, плохого сна и вечного самокопания у Гермионы болела голова, просто раскалывалась, не давая рационально мыслить. Рука по привычке потянулась к стакану с водой, но тот был пуст. Гриффиндорка поняла, что нужно вставать и идти за водой, ведь Драко, как назло, оставил её в другой комнате, обосновав это тем, что если девушка захочет пить, то хотя бы ради воды сделает несколько шагов. Откинув в сторону одеяло, Грейнджер аккуратно спустила босые ноги с кровати и коснулась пальчиком пола, словно воды, чтобы ощутить, холодная или нет. По телу пробежали мурашки, хотя она даже не успела коснуться старых досок. Прохлада из окна бодрила и заставляла остатки сна улетучиться. Ступив обеими ногами на пол, девушка рывком встала, но тут же опустилась обратно на кровать. Голова закружилась от резких действий, а занемевшие ноги отказывались держать исхудавшее, болезненное тело. Немного придя в себя, Гермиона предприняла ещё одну попытку встать. В этот раз она аккуратно поднялась, на всякий случай придерживаясь за спинку кровати. У неё получилось, но вот сделать шаг ноги отказывались. Слишком долго она не давала телу движения, но через время, опираясь на предметы и стены, волшебница медленно пошагала в сторону кухни. Не без труда зайдя в соседнее помещение, девушка осознала, что забыла взять стакан. Измученный стон вырвался из её груди, но выбора не было, она вернулась, добралась до кровати и, завладев стеклянным предметом, направилась по тому же маршруту. Было тяжело, но жажда была сильнее. Желание испить живительной влаги было куда важнее усталого непослушного тела. Небольшое путешествие по дому помогло чувствовать себя более уверенно на ногах. В спальню она вернулась уже почти без опоры, лишь иногда хваталась за стену, когда в голове возникала резкая боль или ноги заплетались. Она уже собиралась вернуться под одеяло, но лист бумаги, испачканный черными словами, не давал ей покоя. Оставив стакан возле кровати, так, чтобы Гермиона могла до него дотянуться, девушка направилась к столу.       Чем ближе она подходила, тем сильнее стучало её сердце, а дыхание перехватывало. Но волшебница продолжала идти, остановившись лишь возле самого стола, который был испачкан чёрной жижей чернил, которая уже успела впитаться в старое дерево и засохнуть яркими пятнами на полу, лишь чудом не затронув пожелтевшего на солнце листа бумаги. Девушка протянула руку, аккуратно взяла обрывок, пробежавшись глазами по идеальному почерку. Она видела его не раз, ещё в Хогвартсе. Этот сдержанный аккуратный до безобразия шрифт резал ей глаза. Сколько бы она ни пыталась, не могла достичь подобной красоты и изящества. Её рука вечно вздрагивала или уходила в сторону, сбивая наклон и делая линии слишком размашистыми. Хотя, возможно, не рука была тому виной, а её друзья, вечно мешавшие ей учиться и просившие помочь с учёбой.       Воспоминания о почти беззаботных школьных буднях отразились печальной улыбкой на лице Грейнджер. Она понимала, как раньше уже не будет. То, что прошло, не вернуть, те, кто ушли, не вернуться. Тяжёлый прерывистый вздох, граничащий со стоном, нарушил тишину комнаты, а глаза, наконец-то, прошлись по строкам, донося смысл написанного до волшебницы.

«Ты меня бесишь…

Думаешь, этого хотели твои друзья? Рон и Гарри, что бы они сказали, увидев тебя ТАКОЙ? Думаешь, они бы обрадовались твоему самоубийству, потому что по-другому я не могу назвать твое состояние?! Думаешь, им бы было приятно узнать, за кого они отдали свои жизни? Думаешь, ты одна такая? Думаешь только ты потеряла кого-то любимого и дорогого? Нет, Грейнджер, не ты одна! И кто-то до сих пор теряет! Каждый день! Так что знай, даже если ты не хочешь, я ЗАСТАВЛЮ тебя жить! Хотя бы ради тех, кто уже умер!»

      Сдавленный… Жалобный… Протяжный… Тихий всхлип отразился от стен, переростая в завывающее рыдание. Очередной нож воткнутый прямо в сердце. Ещё одна щепотка соли, брошенная на открытую рану. Новая боль давящая, тупая, но режущая не хуже заточенного клинка. Её ноги подкосились, и она рухнула на колени, продолжая держать злосчастный клочок бумаги в руках. Слёзы лились ручьём, душа своим потоком, как и непрекращающееся рыдание. Правда — жестокая, неоспоримая, горькая, ужасная, но такая настоящая, как и всё, что находится вокруг девушки. Написанное — пощёчина. Отрезвляющий удар, говорящий, что пора собрать себя в кучу, или хотя бы попытаться это сделать.       Сидя на холодном полу, Гермиона позволила лишней влаге покинуть своё тело, сжимая в руках записку. Только сейчас, прочитав её содержимое, она до конца осознала всю безысходность. Аккуратно поднявшись, на дрожащих ногах дошла до кровати и села. Наклонившись, взяла стакан с водой и осушила его за пару глотков, чувствуя, как несколько капель скатились по подбородку и упали на ночную рубашку. Посмотрев на мокрое пятно на белой ткани, Грейнджер вздохнула и провела рукой по волосам, запутавшись в них. У неё появилась странное желание, необходимость увидеть своё отражение. Конечно, волшебница понимала, что выглядит не лучшим образом, но она хотела лицезреть масштаб трагедии. Встав, гриффиндорка покачнулась и схватилась за бортик кровати, чуть не упав. В очередной раз осознав, что резких движений лучше не делать, Гермиона, опираясь о стену, добралась до шкафа и открыла его, искренне обрадовавшись обнаружив целое хоть и пыльное зеркало. Но вот в отражени не было и тени ее мимолетной радости. Не сказать, что Грейнджер считала себя красавицей, но и уродиной никогда не была… До сего момента. Исхудавшее тело, осунувшееся, болезненное лицо, синяки под глазами, выцветшие волосы, сбитые в колтуны, пересохшие, потрескавшиеся, белые губы, лишённые воли и жизни глаза — картина маслом. Нет, всего лишь отражение действительности.        Девушка смотрела на свою копию, которая в отражении тянется слегка дрожащими от постоянного напряжения ручками к лицу. Как она ощупывает его, проходя подушечками пальцев по изменившемуся лику. Чувствует под пальцами сухую кожу, все неровности, аккуратно скользит по свежим шрамам, оставленным Беллатрисой, как подарок, напоминание. Гермиона, наконец-то остановившись, смотрит в глаза напротив и видит, как её взгляд медленно меняется. На поверхность со дна всплывают знакомые эмоции, отражающиеся в её глазах. Сначала промелькивает что-то, что вынуждает кровь закипеть в жилах, что заставляет скрежетать зубами и чувствовать накатывающие волны жара. Злость — что она довела себя до того, что за ней ухаживает её злейший враг со времен её обучения в Хогвартсе. Потом отпустив, Грейнджер видит, что её выпрямленная спина сгибается, как её тело безвольно зависло, словно девушка им не управляет, она чувствует, что сейчас упадет на дощатый пол — это была усталость.       «И когда я успела стать такой?» — Гермиона помнила себя совсем другой, как и представляла свое будущее совсем другим. Взгляд снова вернулся к пожелтевшему листку бумаги. «Он ведь в чем-то прав», — возможно, единственная здравая мысль за последние несколько недель. — Я должна выжить, бороться ради них, я обязана спасти тех, кого еще можно спасти, — срыв парня, вымещенный на клочке обрывка, возымел эффект, на который он даже не рассчитывал, возвращая девушке не только трезвость ума, но и желание жить.