Пророчество

      «Я уже забыла, что значит улыбаться, как наслаждаться пеньем птиц, светом солнца. Из памяти стёрлось, каково это быть счастливым человеком. А всё из-за одного дня… Одной оплошности… Моей ошибки, из-за которой они погибли. Я никогда с этим не смирюсь, ни за что! Не прощу, ведь это моя вина и ничья больше», — девушка сидела в тёмной комнате и размышляла о прошлом. Как она считала, из-за её невнимательности, самоуверенности и недальновидности судьба отняла у неё лучших друзей — Рона Уизли и Гарри Поттера. Единственную надежду на победу в давно минувшей, но, казалось бы, только вчера бушевавшей войне.       Это случилось настолько внезапно, что девушка до сих пор не может сложить единый пазл в голове и понять, когда же она могла допустить две такие фатальные ошибки! Как могла позволить друзьям умереть, а сама остаться в живых? Гермиона изо дня в день вспоминала те картины, когда Беллатриса Лестрейндж поразила заклинанием Авада Кедавра Рона, который бросился её защищать из-за того, что та отвлеклась на другого пожирателя. Но не успела боль утраты хоть немного утихнуть, Гарри Поттер был убит руками Темного лорда, так неожиданно появившегося на пути, когда они пытались сбежать…

***

      30 апреля 1998 года — умер Рон, за день до того, как, по плану, ребята смогли бы попасть в Гринготтс. Никто не понимал, как Пожиратели Смерти нашли их убежище, но когда из темноты посыпались черные искры аппарации, времени на раздумья не осталось.       Рон Уизли, который долгое время шел в тени своих великих братьев и знаменитого друга, в эту ночь стал истинным оплотом обороны. Его движения были резкими, точными, лишенными юношеской неуклюжести. Он успевал везде: мощным «Протего» прикрыл оглушенную Флёр, точным «Ступефаем» сбил с ног атакующего егеря и одновременно с этим плечом к плечу с Биллом удерживал дверной проем.       Билл сражался с яростью раненого волка, но численное превосходство врага было подавляющим. В какой-то момент Рон заметил, как в сторону Гермионы метнулась тень. Беллатриса Лестрейндж, чье лицо было искажено безумным восторгом, возникла прямо за её спиной. Её палочка уже была занесена, а губы искривились в предвкушении убийства. — Авада Ке… — начал срываться с губ ведьмы смертоносный шепот.       Мир для Рона замедлился. Он видел выпученные от ужаса глаза Гермионы, которая обернулась слишком поздно. Он видел кончик палочки Беллатрисы, на котором уже начинал формироваться ядовито-зеленый сгусток. В этот миг в нем не осталось ни капли сомнения. Одним мощным рывком он бросился вперед, буквально выталкивая Гермиону из зоны поражения.       Он встретил заклинание грудью. Ослепительная вспышка зеленого света на мгновение превратила ночь в день. Рон почувствовал странный холод, который мгновенно парализовал сердце. Упав навзничь на мокрый песок, он успел увидеть, что Гермиона жива. В его угасающем сознании промелькнула единственная болезненная мысль: он так и не сказал ей те три слова, которые заставляли его сердце биться чаще каждый раз, когда она улыбалась. Он хотел крикнуть, признаться, попросить прощения за все глупости, но голос пропал.       Так погиб Рональд Артур Уизли, оставшись там, на берегу моря возле коттеджа «Ракушка». С ним же погиб его брат Билл, оставив вдовой молодую жену, о судьбе которой ничего неизвестно.       1 мая 1998 года — Гарри, Гермиона и Полумна убегали от Пожирателей Смерти, разделившись с другими и стараясь спастись, но нарвались на ещё большую группу. Огромный отряд егерей и Пожирателей Смерти взял их в кольцо в небольшой низине. Полумна и Гермиона встали спина к спине, выставив палочки против превосходящих сил, в то время как Гарри пытался найти брешь в окружении.       И тогда пришел Он.       Воздух вдруг стал ледяным, а птицы в лесу мгновенно замолкли. Тёмный Лорд опустился на землю плавно, словно черная дымка, прямо напротив Гарри. В его красных глазах не было гнева — только холодное, расчетливое торжество. — Мальчик, который выжил, пришел умереть, — прошипел он, и этот голос, казалось, раздался прямо в головах у присутствующих.       Гарри вскинул палочку, его рука дрожала от крайнего истощения, но взгляд оставался твердым. Началась схватка — быстрая, яростная и безнадежная. Заклинания Гарри разбивались о невидимые щиты Волан-де-Морта, как волны о скалы. Гермиона хотела броситься на помощь, но её саму теснили четверо Пожирателей. Она видела всё происходящее через пелену слез и отчаяния: вот Гарри отлетает назад от мощного удара, вот он с трудом поднимается на колени, пытаясь выговорить «Экспеллиармус»…       Вторая зеленая вспышка за последние сутки разрезала полумрак леса. Она ударила Гарри точно в центр груди. Его тело неестественно выгнулось и тяжело рухнуло на землю. Очки отлетели в сторону, а знаменитый шрам навсегда перестал гореть.       Наступила мертвая тишина, которую тут же прервал дикий, нечеловеческий хохот Пожирателей Смерти. Они кинулись к телу, как шакалы к добыче. Каждый хотел удостовериться в смерти своего главного врага, каждый хотел прикоснуться к мертвому герою, чтобы позже похвастаться своей причастностью к этому моменту. Тело Гарри скрылось под ворохом черных мантий. Надежда магического мира была мертва, и враги сделали всё, чтобы осквернить саму память о нем. В этот день история Хогвартса и всей магической Британии закончилась, погрузившись в вечную тьму под властью Лорда, который наконец победил.       Так погиб Гарри Поттер — надежда всего магического мира. Враги сделали всё, чтобы память о нем навсегда канула в лету, а его тело… Впрочем, неважно…

***

      Перед глазами Гермионы, подобно зацикленной кинопленке, снова и снова прокручивались одни и те же кадры. Два изумрудных всполоха, два смертоносных росчерка на фоне ночного неба и серого лесного утра. Эти лучи выжгли на её сетчатке несмываемый след, превратив всё остальное зрение в серую труху. Она видела, как падал Рон — его рыжие волосы в последний раз вспыхнули золотом в свете заклятия Беллатрисы, прежде чем он рухнул на соленый песок. Она слышала его последний вздох, который утонул в шуме прибоя. А через несколько часов — Гарри. Великий Гарри Поттер, её брат по духу, её опора, просто осел на землю, словно сломанная кукла, под торжествующий хохот существа, лишившего мир будущего.       В ушах до сих пор звенели их предсмертные крики, перемешанные с хриплым шепотом Полумны. Лавгуд… зачем она это сделала? Зачем схватила её за руку и выдернула из того ада, трансгрессировав в неизвестность?       «Кто её только об этом просил? Лучше бы я погибла с ними! Лучше бы я лежала там, на сырой земле, не чувствуя этой разрывающей грудную клетку боли!» — эти мысли были первой вещью, которую Гермиона осознавала каждое утро, просыпаясь в холодном поту. Горькие, обжигающие слезы стали её единственной пищей, единственным доказательством того, что она всё еще дышит, хотя душа её давно превратилась в пепел.       Прошло три месяца. Три бесконечных, пустых месяца в заброшенном доме, спрятанном в таком глухом и забытом месте, что даже само время, казалось, обходило его стороной. Здесь пахло пылью, старым деревом и плесенью. Единственным живым существом, которое нарушало это кладбищенское спокойствие, был Драко Малфой.       Он приходил молча, приносил еду, которую она почти не трогала, и подолгу сидел в углу, наблюдая за ней своими холодными, серыми глазами. Сначала Гермиона вообще не замечала его присутствия. В её душе зияла огромная рана, черная дыра, поглощавшая любые звуки и смыслы. Она часами могла смотреть в одну точку на стене, не моргая, пока глаза не начинали резать. Пустота была её защитой.       Но затем на смену оцепенению пришла ярость. Всепоглощающая, первобытная ненависть, которая текла по её жилам вместо крови. Она ненавидела Волан-де-Морта, Пожирателей, весь этот мир, который позволил лучшим из людей погибнуть. Но сильнее всего она ненавидела себя — за то, что выжила. И друзей — за то, что оставили её одну в этом кошмаре. В те моменты Гермионе хотелось крушить мебель, сдирать ногтями обои со стен, причинять физическую боль себе или Малфою — кому угодно, лишь бы этот внешний крик заглушил невыносимый вой внутри.       Потом пришла скорбь — тихая, как туман, обволакивающая всё тело тяжелым свинцовым одеялом. А за ней — смирение. Сухое, безжизненное согласие с тем, что жизнь закончена. Однако где-то в самых глубоких подвалах её сознания всё еще тлел крошечный, почти невидимый уголек надежды. Глупая, иррациональная мысль: «А вдруг это ошибка? Вдруг они живы?» Эта надежда была самым страшным её врагом, потому что именно она не давала ране затянуться, заставляя её кровоточить снова и снова.       Драко не раз пытался заговорить с ней. Его голос, когда-то насмешливый и резкий, теперь звучал приглушенно, почти осторожно. Гермиона игнорировала его, пока однажды он не произнес слова, которые прошили её насквозь, словно раскаленная игла. — Скажи, Грейнджер… — он сделал паузу, глядя на её бледный профиль. — Ты думаешь, что призраки ушедших зовут тебя к себе, или ты просто не можешь их отпустить?       Гермиона замерла. Это был не просто вопрос — это была стрела, пущенная точно в цель. Рана, которую она так тщательно пыталась замуровать своим молчанием, мгновенно вскрылась. Она почувствовала, как её шаткое, вымученное спокойствие рассыпается в прах, обнажая сырое мясо её горя.       Она медленно повернула голову. Глаза её, ввалившиеся и темные, сверкнули такой яростью и такой беспредельной тоской, что Малфой непроизвольно отшатнулся. В этом взгляде была вся её боль, вся несправедливость её существования. Она хотела закричать, проклясть его, выгнать вон, но связки лишь натянулись, не издав ни звука.       Драко, однако, не отвел глаз. Он видел, что попал в самый эпицентр её отчаяния. — Если второе, — продолжал он, и в его голосе проскользнула странная, горькая интонация, — то лучше позволь им уйти. Позволь им уйти… и позволь уйти себе. Хватит держать их здесь, в этой пыли. Они мертвы, Грейнджер. А ты, как бы ты ни старалась это отрицать, всё еще здесь.       Гермиона снова отвернулась к окну, но её плечи начали мелко дрожать. Эти слова разрушили её последний бастион. Она поняла, что её ярость, скорбь и даже ненависть были лишь способами продолжать цепляться за полы их одежд, не давая им окончательно исчезнуть в небытии. Она топила себя в их смерти, надеясь найти там успокоение, но находила только бесконечную, ледяную тьму. Мир вокруг неё окончательно рухнул, оставив её одну на пепелище, где единственным свидетелем её крушения был человек, которого она когда-то считала врагом, а теперь — единственным мостом к реальности, которую она так отчаянно презирала.

***

      Гермиона часто ловила себя на мысли, что реальность вокруг неё превратилась в абсурдный, вывернутый наизнанку сон. Самым странным в этом сне был не заброшенный дом и даже не смерть друзей, а фигура Драко Малфоя. Он не убил её. Не сдал егерям, не притащил за волосы к ногам своего господина, чтобы заслужить прощение за неудачи своей семьи. Вместо этого он спрятал её — злейшего врага, «грязнокровку», символ всего, что он был научен презирать.       Каждый его визит был для неё загадкой, которую она не имела сил разгадывать. Он приносил фрукты или книги. Иногда это были просто безделушки — серебряное зеркальце или резная костяная фигурка. Эти вещи должны были радовать, возвращать вкус к жизни, но для Гермионы они были лишь мусором. Она категорически отказывалась принимать их, оставляя нетронутыми на пыльном столе, словно подношения на алтаре забытого божества.       «Что изменилось сейчас, Малфой?» — беззвучно вопрошала она, глядя в его спину. Где тот мальчишка, что с упоением выплевывал оскорбления в школьных коридорах? Где та надменность? Почему враг превратился в молчаливого тюремщика-хранителя?       От этих бесплодных размышлений её отвлек резкий, надрывный скрип половицы в глубине дома. Этот звук, когда-то пугавший её до дрожи, теперь заставил сердце биться чуть быстрее. Гермиона начала вслушиваться, ловя каждый шорох ожившего дома. Сначала далекие, осторожные шаги, затем всё более быстрые, почти нетерпеливые. Девушка почувствовала странное оживление. Как бы она ни презирала Малфоя, его компания была единственным щитом, отделявшим её от удушающего одиночества, ставшего её персональным адом. Одиночество было страшнее смерти — оно медленно пережевывало её разум, заставляя снова и снова переживать гибель Гарри и Рона.       Наконец, дверь скрипнула, и Драко вошел в комнату, замирая в полосе бледного света, падающего из окна. Гермиона присмотрелась к нему. Он выглядел… плохо. Даже по его меркам. Рассеянность, которую он пытался скрыть за маской привычного безразличия, выдавала его с потрохами. Бледность его кожи стала почти прозрачной, а под глазами залегли глубокие тени, которые невозможно было списать на простую усталость.       «Мда… Выглядит он не слишком хорошо», — мелькнуло в её голове. Но жалости не было. В ней вообще не осталось места для сострадания к кому-либо, кроме тех, кто лежал в сырой земле. Ей было всё равно, как безучастной реке всё равно на сковавший её лед. Она просто хотела, чтобы его присутствие хотя бы на секунду отогнало ночные кошмары, которые теперь преследовали её и наяву.       Драко не смотрел на неё. Его глаза судорожно бегали по предметам в комнате — по трещинам на потолке, по нетронутой стопке книг, по затянутым паутиной углам. Он словно искал в этой обстановке какой-то ответ или оправдание своему присутствию здесь.       А сам Малфой в этот момент тонул в собственном непонимании. Вся его жизнь была построена на расчете и страхе, но здесь, в этом полуразрушенном доме, он впервые доверился сердцу — органу, который, как он думал, у него давно атрофировался. Это сердце привело его к ней в ту ночь у коттеджа, и оно же заставляло его возвращаться. Он пытался заводить беседы, выбирал темы, которые раньше казались ему важными: новости министерства, новые законы, старые школьные байки. Он приносил книги, которые она, лучшая ученица Хогвартса, наверняка знала наизусть, просто чтобы увидеть тень узнавания в её глазах. Но всё было тщетно. Его старания разбивались о гранитную стену её молчания. Он не знал, как лечить душу, которая сознательно стремится к распаду.       Он помнил, как однажды, отчаявшись услышать хотя бы звук её голоса, он произнес: — Любой вопрос, Грейнджер… Только подумай перед тем, что тебе важнее будет услышать: ложь или правду?       Она тогда лишь посмотрела на него — глубоко, тяжело, и на мгновение ему показалось, что она сейчас заговорит. Её губы дрогнули, она открыла рот, готовая выпустить на волю тот самый, единственный и самый важный вопрос, который мучил её все эти месяцы. Но в последний момент что-то внутри неё сломалось или, наоборот, застыло. Она сомкнула губы, и вопрос остался невысказанным. Драко до сих пор гадал, о чем она хотела спросить. О том, как они умирали? Или о том, зачем он её спасает?       Время за пределами этого дома превратилось в кровавую жатву. Тёмный Лорд, опьяненный победой, но одержимый паранойей, отдал приказ: уничтожить всех, кто не склонил голову. Егери больше не справлялись, и к охоте подключились Пожиратели. Величайший темный волшебник обещал золотые горы за головы «осквернителей». Мир превратился в гигантскую бойню, где каждый стремился выслужиться перед господином.       Драко чувствовал, как кольцо сужается. Ему становилось всё труднее оправдывать свои отлучки. Семья смотрела на него с подозрением, Лорд — с ледяным ожиданием. Его визиты к Гермионе, когда-то ежедневные, стали сокращаться. Сначала раз в три дня, потом в неделю… Теперь он мог вырваться лишь раз в месяц, пробираясь через леса и тени, постоянно оглядываясь и вздрагивая от каждого шороха. Каждый его приход мог стать последним — и для него, и для неё.       А Гермиона оставалась там, в своей лачуге, среди пыли и призраков. Без цели, без желания бороться, она добровольно заперла себя в этой клетке. Её демоны стали её единственной семьей, но где-то под спудом этой тьмы всё еще теплилась та самая надежда, которую Малфой так боялся и так отчаянно пытался сохранить.