Между анемо и гидро

Второй курс для Итера пролетел в вихре противоречий. Его навыки управления Анемо росли, но вместе с ними росла и его запутанность в чувствах. Он был зажат между двумя полюсами, и самый обманчивый из них казался самым надежным. Син Цу стал его тихой гаванью. Их случайные встречи в библиотеке переросли в нечто большее — по крайней мере, в восприятии Итера. Он часто приходил туда под предлогом изучения теории ветра, но оставался из-за спокойной умиротворенности, которую дарило общество библиотекаря. Они могли часами говорить об истории стихий, философии контроля над ними. Син Цу был бесконечно терпелив, его советы были мудры и лишены язвительности. В его присутствии Итер чувствовал себя понятым и ценным. Иногда, передавая книгу, их пальцы касались дольше, чем было необходимо, и в воздухе повисало напряженное, сладкое молчание. Итер ловил на себе мягкий, теплый взгляд Син Цу и чувствовал, как по его щекам разливается румянец. Итер все больше убеждал себя, что эта тишина — взаимна. Что за спокойной маской библиотекаря скрывается такая же нежность к нему. Он видел в долгих беседах не просто дружелюбие, а зарождение чего-то большего. Разве стал бы кто-то тратить столько времени на простого приятеля? Он был почти уверен, что его сердце склоняется к этой тихой, глубокой воде, и что вода эта отвечает ему тем же. Но затем появлялся он. Странник, казалось, обладал радаром на их уединенные моменты. Он возникал из ниоткуда, как сквозняк, нарушая идиллию. Воздух в библиотеке становился суше, в нем начинали звенеть незримые токи. Его внимание было как удар хлыста — болезненный, но от него кровь бежала быстрее. Игра Странника была тонкой и циничной. Он не сомневался, что наивный Итер влюблен в Син Цу, но так же знал, что он безгранично влюблен и в самого Странника. А что еще могло заставлять их проводить так много времени вместе? И эта мысль — мысль о том, что правильный, добрый Син Цу может отвечать взаимностью этому бледному подражателю, — вызывала в нем яростное, жгучее раздражение, которое он сам отказывался признать ревностью. Его план был прост: завладеть вниманием Итера, чтобы досадить Син Цу вывести того из равновесия, заставить его посмотреть на себя. Привлечь внимание единственным способом, который знал — через конфликт и боль. А так же, чтобы Итер не забирал внимание Син цу на себя. Он мог мимоходом бросить, проходя мимо их стола: «Ну что, гидро-нянька, еще не залил его своими советами? Или вы уже перешли к практическим занятиям по скучной жизни?» — и уйти, оставляя Итера взволнованным от самого его внимания и раздраженным вмешательством, а Син Цу — с каменным лицом, под которым клокотала досада на эту грубую игру. Конец года приближался. Слухи о назначении Странника преподавателем подтвердились. Син Цу, с отличием окончив четвертый курс, официально принял должность главного библиотекаря Академии и пост заведующего гидро потока. А Итер с трепетом готовился перейти на третий курс — первый год узкой специализации под руководством него. День официального представления нового преподавателя Анемо-стихии был солнечным и ветреным. Итер, стоя в толпе студентов, с замиранием сердца смотрел, как Директор вручает Страннику преподавательский жетон. Тот выглядел по-прежнему надменным и холодным, но в его позе читалась новоприобретенная, почти отеческая власть. Его взгляд, скользнув по толпе, на долю секунды задержался на Итере. В уголках его губ дрогнул едва заметный, но безошибочно направленный намек на улыбку. Итеру показалось, что земля уходит из-под ног. Он был счастлив, ошеломлен и бесконечно стеснителен. Неделю спустя, после первой же официальной лекции, поразившей всех безупречным знанием предмета, Странник вызвал Итера в свой новый кабинет. — Ну что, — начал Странник, развалившись в кресле. — Мечта сбылась? Теперь я твой официальный наставник. — Я… я буду стараться, — выдавил Итер. — Не сомневаюсь, — Странник встал и медленно обошел его вокруг. — Твое старание написано у тебя на лице. Как и другие… довольно прозрачные эмоции. Итер почувствовал, как горит лицо. — Не стоит так нервничать, — Странник внезапно смягчил голос. Он приблизился и легонько, кончиками пальцев, отодвинул прядь волос с лица Итера. — Ты способный ученик. Под моим руководством ты сможешь стать… кем-то выдающимся. Сердце Итера готово было выпрыгнуть из груди. Это было то, чего он ждал. — Спасибо, я… — он запнулся. — Молчи, — тихо сказал Странник, и его палец проследовал по линии челюсти Итера. — Просто продолжай стараться. Ради меня. В этот самый момент дверь в кабинет приоткрылась. На пороге стоял Син Цу с папкой документов для подписания. Он замер, увидев сцену перед собой. Для Итера эта пауза показалась вечностью. Он увидел не просто нейтральное лицо Син Цу. В напряженной складке у его губ, в кратковременном расширении зрачков Итер с радостным ужасом прочитал то, что хотел увидеть: шок, боль, ревность. «Он ревнует! — пронеслось в голове у Итера. — Значит, ему не все равно! Значит, я был прав насчет его чувств!». Эта мысль придавала моменту с Странником пикантную остроту неверности, словно он уже делал выбор между ними, и этот выбор причинял боль тому, кого он по-настоящему... любил? Он и сам запутался. На лице Син Цу не дрогнул ни один мускул, но его пальцы так сжали папку, что хрустнул картон. Его глаза встретились со взглядом Странника. И в этой молчаливой секунде между ними пронеслась буря. Странник смотрел на него с торжествующим вызовом: «Ну что? Видишь? Он мой. Ты можешь прятаться за свои книжки, но именно я вызываю в нем такие чувства. Ревнуешь?». — Прошу прощения, — ледяным тоном произнес Син Цу. — Я зайду позже. Он резко развернулся и вышел. Странник медленно отвел руку, на его лице играла довольная улыбка. Его цель была достигнута. Он не просто досадил Син Цу — он заставил его отреагировать. Он получил свою порцию внимания, пусть и негативного. Это было лучше, чем полное игнорирование. — Кажется, мы отвлекли твоего поклонника, — он с насмешкой обратился к ошеломленному Итеру. — Можешь идти. Итер, все еще дрожа, кивнул и почти выбежал из кабинета. Он был на седьмом небе от счастья, запутавшийся окончательно. Он был уверен, что играет в опасную, но волнующую игру на два фронта, не понимая, что оба фронта были единым фронтом против него самого. Он стал пешкой в давней, сложной игре между двумя людьми, чьи чувства друг к другу были куда глубже и ядовитее, чем простая ненависть, а его собственные чувства оказались построены на песке неверных догадок. Охота, в которой он считал себя охотником, на самом деле только начиналась, и он был в ней дичью.