Между анемо и гидро

Тяжесть содеянного давила на Странника с каждым днем все сильнее. Он видел испуганную спину Итера, ловил полный немого укора взгляд Син Цу, и его собственная искусственно созданная реальность начала трещать по швам. Марионетка, которой он так ловко управлял, вдруг обрела призрак души, и от этого зрелища стало тошнить. Он больше не мог этого выносить. Он пришел в библиотеку глубоким вечером, когда залы были пусты и погружены в тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц под рукой единственного дежурного библиотекаря. Син Цу сидел за своим столом, но не работал, а просто смотрел в окно на темнеющее небо. Он выглядел уставшим до глубины души. Странник подошел без обычной театральности. Его шаги были тихими, а осанка — сломленной. Он остановился по ту сторону стола, не в силах поднять глаза. — Я… не могу больше, — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. Это был не голос преподавателя или циника. Это был голос загнанного в угол человека. Син Цу медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни ненависти, ни торжества — только глубокая, всепоглощающая усталость. — Что ты не можешь? — спросил он безразлично. — Продолжать свою игру? — Видеть, во что я его превратил, — Странник сжал кулаки. — Видеть, как ты на меня смотришь. Это… Я перешел все границы. Я знаю. Я обещаю тебе… я оставлю его в покое. Я найду способ все закончить. Это моя вина. Только моя. В его словах была горькая, неприкрытая искренность, которой Син Цу не слышал от него никогда. Он видел, как дрожат его руки, как напряжены его плечи. Это было не игрой. Это было раскаяние. Син Цу молча встал и вышел из-за стола. Он подошел к Страннику и остановился перед ним. Годы ненависти, запретного влечения, недосказанности и боли витали между ними в тихом воздухе библиотеки. — Почему? — прошептал Син Цу. — Зачем тебе нужно было причинять столько боли? Ему? Мне? — Потому что это был единственный способ быть около тебя! — вырвалось у Странника, и он наконец поднял на него глаза. В них была настоящая, неконтролируемая агония. — Потому что ты смотрел на него с такой добротой, а на меня — только с презрением! Я ненавидел это! Я ненавидел его за это! И я ненавидел себя за то, что желал тебя больше всего на свете! Это признание, вырвавшееся наружу, снесло все преграды. Больше не было нужды скрываться, не было сил лгать. Син Цу не сказал ни слова. Он просто протянул руку и коснулся щеки Странника. Это прикосновение было ответом на все невысказанные вопросы, на всю боль, на все годы молчания. Их губы встретились в яростном, жадном, отчаянном поцелуе. Это был не нежный и робкий поцелуй первой влюбленности. Это был поцелуй-битва, поцелуй-исповедь, поцелуй-наказание и прощение в одном. В нем была вся накопившаяся годами страсть, вся ярость, вся тоска. Они дышали друг другом, как будто пытались наверстать упущенное время. Странник прижал Син Цу к ближайшим стеллажам, его руки запутались в темных волосах библиотекаря. Син Цу отвечал ему с той же силой, впиваясь пальцами в его спину, прижимаясь к нему всем телом. Их поцелуй становился все глубже, все безумнее. Странник оторвался, чтобы перевести дыхание, и его губы перешли на шею Син Цу, оставляя горячие, влажные следы. Он кусал мочку его уха, заставляя того сдавленно стонать — тихо, прерывисто, и от этого звука у Странника перехватило дыхание. Руки Син Цу скользнули вниз, сжавшись на груди Странника, а затем одна из них опустилась ниже, ладонью прижавшись к его напряженному, отзывающемуся на каждое прикосновение члену через ткань брюк. Син Цу совершил несколько ритмичных, давящих движений, и низкий, глубокий стон вырвался из груди Странника. Он замер, прижавшись лбом к плечу Син Цу, полностью отдаваясь этому мгновению, этой возможности наконец-то прикоснуться к тому, что было запретным так долго. Именно в этот момент скрипнула дверь. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные, тяжело дыша, с разгоряченными лицами и помятыми одеждами. В дверном проеме, бледный как полотно, стоял Итер. Его глаза, широко раскрытые от ужаса и непонимания, перебегали с растерянного и запятнанного Син Цу на Странника, чья рубашка была расстегнута, а на шее краснели свежие следы поцелуев. Мир, который Итер так тщательно выстраивал в своей голове — мир, где он был любим, где его ревновали, где его страдания были лишь временными трудностями — рухнул в одно мгновение. Рухнул с оглушительным треском. — Я… я хотел попросить у тебя совета, Син Цу, — прошептал он, и его голос звучал чужим и разбитым. — Я собрался с силами… Я думал… А вы… Он не мог договорить. Слезы молча потекли по его щекам. Син Цу, придя в себя первым, сделал шаг вперед, его лицо пылало от стыда и сострадания. — Итер… прости. Я… я пытался тебя предостеречь. Я знал о твоих чувствах к нему и с самого начала пытался тебя остановить. Прости, что не смог сделать это лучше. Но Итер смотрел не на него. Он смотрел на Странника, ища в его глазах хоть какое-то опровержение, хоть каплю раскаяния. Странник же, оправившись от первоначального шока, с холодной, безжалостной прямотой посмотрел на него. Маска спала. Игры кончились. — Никогда не проси прощения за правду, Син Цу, — он сказал жестко, глядя прямо в глаза Итеру. — Он должен это знать. Я никогда не любил тебя, Итер. Никогда. Ты был всего лишь инструментом. Средством вывести его из себя, заставить его ревновать, заставить его чувствовать. И это сработало. — Его взгляд скользнул по Син Цу с плохо скрываемым переживанием — Ты был разменной монетой в наших с ним отношениях. И ничего больше. Каждое слово было похоже на удар ножом. Итер стоял, не в силах пошевелиться, смотря на человека, которого обожествлял, и слушая, как тот хладнокровно уничтожает его любовь, его веру и его достоинство. Его мир не просто рухнул. Он рассыпался в прах. Не осталось ничего. Ни любви, ни надежды, ни оправданий. Только ледяная, всепоглощающая пустота и тихий, предательский шепот правды, которая всегда была у него перед глазами, но которую он так отчаянно отказывался видеть. Он не сказал больше ни слова. Развернулся и побежал прочь, оставив их вдвоем в библиотеке — виноватого, сломленного Син Цу и холодного, наконец-то добившегося своего Странника, чья победа отдавала самой горькой горечью, какую он только мог познать.