Брат по выбору

Решение родителей обрушилось, как приговор — жестокий, несправедливый и вырвавший с корнем последние остатки иллюзий. Они не стали разбираться в хитросплетениях чувств, не стали искать причин. Они увидели угрозу своему идеальному, выстроенному годами представлению о семье и поступили безжалостно. Мидея отправили к бабушке в пахнущий нафталином и лекарствами дом на другом конце города. Его, который терпеть не мог это место, где время, казалось, застыло двадцать лет назад. И главное условие — полный запрет на общение с Фаеноном. Ни звонков, ни сообщений, ни встреч. А всё почему? Потому что Фаенон не заступился. В тот самый момент, когда нужно было сделать выбор — шагнуть навстречу брату или отступить в безопасную тень родительского одобрения, — он выбрал второе. Он молчал, когда Горго кричала о «противности» и «извращении». Он не сказал, что это он не оттолкнул Мидея. Не признал, что виноват тоже. Вместо этого он согласился с родителями. Сказал, что любовь Мидея — это что-то чужеродное, неправильное, от чего ему самому не по себе. Своим молчанием, своей пассивностью он самолично подписал ордер на высылку брата. А теперь сидел в гулкой, неестественной тишине пентхауса и не знал, как дышать с этой каменной глыбой вины на груди. Горго заперлась в ванной — давно, что было ненормально даже для нее. Еврипон, как всегда, спасся на работе, в мире цифр и контрактов, где не было места семейным драмам. Фаенон остался один в огромной гостиной, если не считать Мерготу, ползающей по мягкому ковру. Не прошло и суток с тех пор, как Мидея увезли, а внутри уже зияла пустота, холодная и абсолютная. Это было физическое ощущение — будто вырезали часть его самого, оставив кровоточащую рану. Ирония ситуации была горькой, как полынь. Если отбросить все эти годы, все смешанные в одну кучу воспоминания и привычки, он — не их кровный сын. Он чужак, которого пригрели. А их родное, выстраданное дитя, их кровь и продолжение, сейчас сидит в ненавистной ему обстановке у бабушки, потому что посмел любить "неправильно". А приемыш остался в роскоши, с родителями, с сестренкой. Эта несправедливость жгла изнутри. — Я такой придурок, Мерги… — его голос прозвучал глухо, эхом затерявшись в высоких потолках. Он откинул голову на спинку дивана, уставившись в лепнину. — Полный, беспросветный идиот. Может… мне просто съехать? Исчезнуть? Тогда они вернут его назад… Он же их настоящий сын. Девочка отвлеклась от разноцветных пластиковых колечек, которые нанизывала на стержень. Она повернула к нему свое серьезное личико, будто действительно вслушивалась. Потом, нахмурившись, взяла одно ярко-желтое колечко в кулачок, подползла к дивану и, ткнувшись лбом в его колено, протянула ему игрушку. — На! — она произнесла четко, и в этом жесте было что-то утешительное и бесконечно трогательное. Фаенон взял подарок, его пальцы сжали гладкий пластик. Он положил руку на ее теплую спинку, чувствуя под ладонью ритмичное дыхание. — Я хочу написать ему… объяснить… попросить прощения. — прошептал он, но это была молитва в пустоту. — Но он меня везде заблокировал. — Он выдохнул, и этот выдох был полон отчаяния. Впереди были выпускные экзамены, от которых зависело все будущее, а у него в голове — один сплошной судный день, повторяющийся в цикле. — Это так странно, правда? — он снова заговорил, обращаясь теперь к потолку, как к исповеднику. — Я точно знаю… это он поцеловал меня тогда. Но я же… я не оттолкнул. Не сразу. Я дал этому случиться. А потом, при родителях… я сказал, что он мне только брат. Четко обозначил. — Он зажмурился, пытаясь заглушить стыд. — А что, если я не просто предатель? Что, если я еще и трус? И лицемер? Мергота, уловив напряжение в его голосе, притихла и смотрела на него снизу вверх своими огромными, бездонными глазами, в которых отражался его личный ад. — И кто я вообще такой? — голос Фаенона сорвался, в нем прозвучала давно подавляемая паника. — Гей ли я? Би? Или просто… запутавшийся идиот? У меня ведь и парня-то никогда не было. Поцелуи с девчонками… они были такими… скучными. А с ним… — он не договорил, сжав кулаки. — Нет, нельзя даже думать об этом. Нельзя. Он посмотрел на Мерготу, и ее растерянный, почти печальный взгляд пронзил его. — Прости, прости, малышка. — он быстро поднял ее, прижимая к себе. Ее теплый, доверчивый вес немного успокоил трепет в груди. — Я тебя загрузил своими дурацкими проблемами, да? Ты такого еще не должна знать. Пойдем, лучше водички попьем. Он понес ее на кухню, и его шаги гулко отдавались в тишине. Эта тишина была теперь другим — не уютной, а зияющей. В ней не было язвительных комментариев Мидея, нетерпеливого топота его ног, звука переключаемых каналов. Фаенон налил воды в детскую кружку-непроливайку, и рука его дрогнула. Он чертовски виноват. И эта вина была не временным чувством, а чем-то фундаментальным, что перекраивало всю его реальность. Как можно было столько лет прожить бок о бок с этим рыжим, вспыльчивым, невероятно ярким человеком, дышать с ним одним воздухом, делиться всеми страхами и мечтами… а потом одним махом всё предать? Как теперь продолжать? Школа, экзамены, будущий университет — всё это казалось бессмысленным театром, если за кулисами не будет Мидея, который либо хмыкнет, либо обругает, но всегда будет там. Без него жизнь была не неправильной, а попросту невозможной. И Фаенон, наконец, начинал это понимать всей тяжестью своего запоздалого прозрения. ~~~ — Мидей, милый, там кто-то пришёл. Открой дверь. — Голос бабушки, тонкий и немного дрожащий, донёсся снизу, пробиваясь сквозь толщу деревянных перекрытий старого дома. Мидей с силой швырнул телефон, на котором тускло светился экран с очередной бесполезной игрой, на смятую кровать. Он пробыл здесь меньше суток, а уже чувствовал, как стены этого проклятого места давят на виски. Всё было ненавистно: глупые, вечно жующие кролики в клетке на заднем дворе, уродливые, слишком яркие розы бабушки, которые она лелеяла, как детей, и этот непередаваемый, въевшийся в стены запах — смесь лаванды, старой древесины и лекарств. Аромат застоя, тоски и конца. «Как они посмели? — эта мысль жгла изнутри. — Как они могли отправить меня сюда, а потом ещё ожидать, что я буду верить в их сказки о "долгожданном первенце"?» Но если быть до конца честным, что случалось с ним редко, то факты были против него. Фаенон, сирота с трясущимися руками и испуганными глазами, был куда более благодарным сыном. Он первые годы молча сносил всё, боялся попросить лишнюю игрушку, довольствовался крохами внимания. Мидей же с пелёнок знал лишь одно слово — «хочу», и мир спешил его исполнить. Фаенон, прилежный и серьезный, уже видел себя преемником отцовской империи, корпел над учебниками без напоминаний. А Мидей? Мидей «искал себя». Он брезгливо морщился при мысли о скучном пиджаке и корпоративных встречах. Когда другие подростки бунтовали, Фаенон был тихим, почти невидимым фоном. Мидей же возвел бунт в ранг высокого искусства, оттачивая мастерство выведения родителей из себя до совершенства. На этом фоне кровные узы меркли. Фаенон заслужил быть любимым ребенком. Хотя сейчас, видимо, это почетное звание перешло к Мерготе. А Мидей… Мидею никогда и не нужно было быть «любимцем семьи». Ему была нужна любовь только одного человека. И этот человек сейчас стоял за дверью. — Ты чё, потерялся? — Мидей скривил губы в язвительной усмешке, увидев на пороге бледное, осунувшееся лицо Фаенона. Он заблокировал его везде — в телефоне, в соцсетях, в мессенджерах — именно для того, чтобы не было этого: физического присутствия, этого взгляда, от которого сердце сжималось вопреки всей ярости. — Прости меня, пожалуйста, Мидей… — Фаенон протянул руку, но не для рукопожатия, а как будто через пространство пытался дотронуться. Его глаза, обычно ясные, теперь были полны такой щемящей вины и мольбы, что Мидею захотелось ударить его. Мидей резко вышел на крыльцо, захлопнув за собой дверь, чтобы старая женщина с ее добродушным любопытством не стала свидетелем этого разговора. Он прислонился спиной к грубой деревянной поверхности, скрестив руки на груди. За его спиной был дом-тюрьма, перед ним — тюремщик в образе брата. — «Мама, это он меня поцеловал. Я тоже против этого. Нет, мама, я не разделяю его чувств» — Мидей начал дразнить его, передразнивая тонким, плаксивым голосом. Каждое слово было отточенным лезвием, и он вгонял их, наслаждаясь, как Фаенон вздрагивает. — Отличная реплика, братец. Оскар тебе в студию. — Я испугался! — вырвалось у Фаенона, и в его голосе зазвенела искренняя, детская паника. Он развел руками, словно показывая свою беззащитность. — Мне стало страшно, что мама нас… что она нас просто убьет на месте! — А, ну понятно. — Мидей ядовито кивнул. — Логика железная. Так бы она просто меня одного отхуярила, а ты бы чисто постоял рядом, кивая. Спасибо большое, дорогой братец. Настоящий друг, блять. Он с силой пихнул Фаенона в грудь, отбрасывая его на шаг назад. Обида, горькая и удушающая, подступала к горлу. — Я тут, среди этих ебучих кроликов и этих уродливых роз, лишь потому, что ты дал заднюю! Ты должен был остановить всё ещё до того, как она вошла! Но нет, Фаенон. Ты целовал меня в ответ. Именно потому, что ты отвечал на поцелуй, а не отталкивал, она всё и увидела! — Каждое его слово било точно в цель, и Мидей видел, как они достигают ее, оставляя на лице брата следы боли и осознания. — Я чертовски люблю тебя, Мидей… — голос Фаенона внезапно стал тихим и надтреснутым. Он снова шагнул вперед и схватил брата за плечи, заставляя того смотреть на себя. Его пальцы впивались в ткань футболки. — Всегда любил. И для меня это всегда, всегда была братская любовь! Я называл тебя братом! Мы клялись забыть, что мы не родные! Ты сам обещал мне, что наши дети будут дружить так же, как дружили мы! — Он вдруг уткнулся лбом в его плечо, как бы ища опоры, а его руки сжимали плечи Мидея так сильно, что тому стало больно. — Мидей, я не могу родить тебе детей, чтобы они дружили! Зачем ты тогда мне всё это врал? Зачем давал обещания, которые не мог сдержать?! Этот поворот застал Мидея врасплох. Его собственная ярость споткнулась о неожиданное обвинение. — А что я должен был сказать, а? — его голос сорвался, в нем появились нотки растерянности. — «Привет, Фаенон, знаешь, в рот я ебал все наши детские клятвы, ты мне не брат, я просто хочу тебя трахнуть?» Это тебе надо было услышать? Он попытался вырваться, но Фаенон держал его с неожиданной силой. — Ты никогда даже намека не давал! — в голосе Фаенона звучало отчаяние. — Ни одного! А потом просто поцеловал. И снова. И я готов поклясться, что тот пьяный поцелуй у двери — тоже твоих рук дело… Ты меня запутал! — Я испугался тогда! — крикнул Мидей, и это был чистый, неконтролируемый выкрик. — Я увидел тебя привязанным в том подвале и понял… понял, что если бы не я, черт знает, что бы с тобой сделали. — Его голос внезапно сник. Он поднял руку и положил ладонь на щеку брата, его жест был неожиданно нежным после всей злости. — И я понял кое-что еще. Жизнь… она не такая длинная и беззаботная, как нам кажется в семнадцать. У меня нет вечности, чтобы молчать. — Ты просто зациклился на мне. — тихо, почти с жалостью, сказал Фаенон. Его хватка ослабла. — У тебя даже друзей-то других нет. Попробуй пообщаться с кем-то еще, выйди в мир… Это нормально — влюбляться. Просто тебе нужно смотреть по сторонам, и тогда твоя настоящая любовь найдется… — Чушь собачья. — Мидей резко покачал головой, убирая руку. — Я писал кучe парней в сети. Пытался. Но, черт возьми, стоило мне только представить, что это не ты… меня просто выворачивало. Я не уверен, что я гей… — он с трудом выговорил это слово. — Но я точно и не натурал. Женщины пролетают абсолютно мимо. — Он сглотнул ком в горле, подбирая слова, которые выносил на свет впервые. — Я испытываю желание… любовь… все эти чувства… только к тебе. Возможно, я не гей. Возможно, я просто… фаеноносексуал. Извращенец, привязанный к одному единственному человеку в мире. Фаенон отступил на шаг. В его глазах мелькнуло что-то — может, страх, может, окончательное понимание невозможности всего этого. — Я… я пойду домой. — пробормотал он, отводя взгляд. — Мама поднимет тревогу, если заметит, что меня нет. Бесполезно. Этот разговор был бесполезен. Он не сможет уговорить Мидея разлюбить его. Он не сможет превратить эту сложную, болезненную страсть обратно в простое братство. — Иди ты нахер, Фаенон. — Мидей выдохнул эти слова с ледяным спокойствием, в котором не осталось и следа от прежней горячности. Он убрал руку, словно отряхиваясь от прикосновения. — Я тебе тут душу наизнанку вывернул, а ты только и думаешь о том, как бы поскорее сбежать и не запачкать свою идеальную репутацию хорошего сына. Давай, иди. Прячься за маминой юбкой. Будь им удобным. Мне это больше не интересно. — А чего ты ждал? — голос Фаенона внезапно снова зазвенел, в нем прорвалась его собственная, накопленная боль. Он резко схватил Мидея за запястье, не давая тому уйти в дом. — Что после твоей исповеди я упаду тебе в ноги и предложу встречаться? Что мы будем жить долго и счастливо до конца дней, а родители нас благословят? Я пришел мириться, Мидей! Почему ты всегда, всегда всё превращаешь в скандал?! — Жаль, что мы не в «Черном зеркале». — Мидей вырвал руку, его лицо исказила гримаса презрения. — Я бы давно заблокировал тебя не только в телефоне, но и в реальной жизни. Навсегда. Он развернулся, толкнул дверь и, не оглядываясь, захлопнул ее прямо перед лицом Фаенона. Глухой удар дерева о косяк прозвучал как окончательный приговор. Фаенон остался стоять на темном крыльце, в тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад и далеким лаем собаки. Холодный осенний ветерок обвил его, и он понял, что только что потерял что-то гораздо большее, чем брата. Он потерял часть самого себя, и дверь в эту часть теперь была наглухо закрыта. ~~~ После потери брата, точнее, после того, как он сам оттолкнул и потерял Мидея, Фаенон ушел в себя, как улитка в раковину. Его мир сузился до размеров учебника, конспекта и экрана ноутбука. Он превратился в идеальный, бездушный механизм по поглощению знаний. Любимая PlayStation, с которой они проходили игры до утра, засмеиваясь и споря, теперь стояла в углу, покрытая тонким слоем пыли — немой укор. Даже Мергота, с ее детской чуткостью, понимала, что что-то сломалось. Брат больше не строил с ней крепости из подушек, не смешил дурацкими рожами. Он лишь иногда, машинально, гладил ее по голове, взгляд его при этом был устремлен куда-то далеко, в пустоту. Еврипон пару раз пытался осторожно вмешаться, предложить съездить куда-нибудь, но Горго, чье решение было непоколебимым, останавливала его: «Им нужно время. Рано или поздно дети сепарируются. Так должно быть». Ее слова звучали как холодный, неоспоримый диагноз. Время, однако, шло безжалостно. Осень, окрасившая мир в золото и багрянец, быстро сдалась под натиском холодной, белой зимы. Зима сменилась робкой, слякотной весной, а та — жарким, напряженным июнем с его выпускными экзаменами. Затем июль с адским марафоном вступительных испытаний. И вот наступил август — месяц, отведенный для передышки, для подготовки к университету и, в принципе, для осознания простого и пугающего факта: детство кончилось. Началась взрослая жизнь. Но для Фаенона этот переход ощущался не как начало, а как продолжение долгой, серой полосы. В его комнату, дверь в которую теперь почти никогда не закрывалась — зачем, если некому было входить без стука, — донесся тихий шорох, а затем настойчивый топот маленьких ножек. Дверь, и так приоткрытую, с легким скрипом толкнули, и внутрь вбежала Мергота. Она уже уверенно ходила, и ее светлые волосы были заплетены в два аккуратных хвостика. Девочка подбежала к кровати, на которой Фаенон лежал в наушниках, уставившись в потолок, и принялась хлопать его ладошкой по бедру. — Мама сказала кушать. — объявила она, серьезно кивнув в сторону коридора. Ее голосок звучал уже гораздо четче. Фаенон медленно, будто сквозь вату, вернулся из мира звуков. Он снял наушники, и тишина комнаты показалась ему оглушительной. — Я не голоден. — тихо ответил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой и безжизненной. — Холошо. — Мергота, не настаивая, спрыгнула с края кровати и выбежала обратно, оставив дверь распахнутой. Она уже привыкла к его отказам. Фаенон тяжело выдохнул, сел на кровати и, почти на автомате, потянулся к телефону. Ритуал. Он открыл мессенджер, пролистал до чата с Мидеем. Аватарка по-прежнему была скрыта настройками приватности, а последнее сообщение, отправленное почти год назад, так и висело без ответа, с холодной отметкой «недоставлено». Он не разблокировал. Фаенон закрыл приложение. Разочарование было уже привычным, тупым, как старая боль. Они не виделись с того дня на бабушкином крыльце. Мидей не приехал даже на Новый год, несмотря на уговоры и приглашения. Он вычеркнул их — или, по крайней мере, его — из своей жизни с беспощадной решимостью. «Интересно, он поступил куда-нибудь?» — пронеслось в голове. Но, зная Мидея, он, наверное, либо забил на подготовку, либо вообще не явился на экзамены, назло всем. Собравшись с духом, Фаенон поднялся и побрел в столовую. Есть он и правда не хотел. Аппетит исчез вместе со смехом Мидея и больше не возвращался. Мир без него был лишен не только красок, но и вкусов — всё стало пресным, будто пища из пакетика для астронавтов. Не доходя до двери столовой, он замер. Из-за нее доносился голос, знакомый до боли, искаженный плохой связью и яростью. — …какой нахер юридический?! — кричал в телефон, судя по всему, на громкой связи, Мидей. Его голос, такой живой и такой злой, врезался в тишину коридора как нож. — Милый, ты сам виноват! — возмущенно парировала Горго. Фаенон представил, как она сидит прямо, сжав губы. — Надо было учиться нормально, чтобы поступить, куда хочешь. Довольствуйся тем, что отец смог для тебя выбить. Это хороший факультет! — Я не хочу быть юристом! Мне плевать! А Фаенон? — имя прозвучало как вызов. — Он на кого-то поступил? Или тоже пролетел? Горго ответила с ледяным, торжествующим упреком, который Фаенон почувствовал даже сквозь стену: — Фаенон усердно учился и поступил на пилота гражданской авиации, как и мечтал! На бюджет, между прочим! Твой брат от книг даже поесть не отрывался. Тебе стоило бы взять с него пример, а не ныть! — Да?! Пример?! — голос Мидея сорвался на визгливую, истеричную ноту. — И не важно, что я живу в другой части города, мам?! Что меня сюда сослали, а его оставили в золотой клетке? Иди к черту со своим юридическим! Я не пойду! Щелчок. Звонок оборвался. В столовой на секунду воцарилась мертвая тишина, которую потом нарушил лишь тихий стук ножа о тарелку. Фаенон подождал еще мгновение, давая родителям оправиться, и затем вошел, сделав вид, что только что спустился. За большим столом царила неестественная, натянутая атмосфера. Горго, бледная, с двумя яркими пятнами на щеках, доедала салат, ее движения были резкими. Еврипон с мрачным видом разрезал кусок утки. Мергота, сидя в своем высоком стульчике, деловито и аккуратно жевала кусочек мяса, держа его в руке, полностью поглощенная процессом. — Что за шум? — спросил Фаенон нейтрально, опускаясь на свой стул. Его место было теперь там, где раньше всегда сидел Мидей. — Да ничего. — отмахнулся Еврипон, не поднимая глаз от тарелки. Он сделал глоток красного вина, вытер усы тыльной стороной ладони. Потом его взгляд упал на Фаенона, и в нем появилось что-то теплое, отеческое, но с оттенком делового удовлетворения. — Ты правда молодец, сынок. Я тобой очень горжусь. Высшие баллы на вступительных — такое не каждому дано. — Он отложил нож и вилку, его лицо смягчилось. — Я абсолютно спокоен за будущее семьи. Могу со спокойной душой оставить все свои дела такому наследнику, как ты. Надежному, умному, целеустремленному. Фаенон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Слова были лестными, но в них звучало что-то окончательное и бесповоротное. — Спасибо, пап… — он пробормотал, опустив взгляд на свою пустую тарелку. — А… а как же Мидей? Еврипон фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Фаенону стало не по себе. — Твой брат — раздолбай и эгоист. У него в голове одни ветры. Я бы ему и простой магазин по продаже кроссовок не доверил, не то что часть бизнеса. Пусть сначала на ноги встанет, если вообще сможет. А ты… ты наше будущее. Фаенон лишь кивнул, заставив себя улыбнуться в ответ на отцовскую похвалу. Он с детства замечал, что Еврипон относится к нему с особым, чуть более уважительным вниманием, чем к Мидею. Но чтобы настолько… чтобы мысленно отречься от родного, кровного сына в пользу приемного? Это было и лестно, и чудовищно, и бесконечно грустно. Он сидел в лучах отцовского одобрения, чувствуя себя не наследником, а узурпатором, занявшим трон, который по праву крови никогда не должен был ему принадлежать. И пустота внутри от этого не заполнялась. Она лишь становилась тяжелее..