Брат по выбору

— Ну, Фаенон, пожалуйста. — уже в третий раз за последние пять минут повторил парень, дергая друга за рукав ветровки. Его лицо, обычно уверенное, выражало настоящее отчаяние. — Да ты издеваешься? — Фаенон выдохнул струйку воздуха сквозь сжатые зубы, отводя взгляд от друга к окну университетского коридора, за которым сияла безмятежная весенняя синева. — Как я должен доехать домой без машины? — Я обещал ей, что заеду за ней на своей тачке. Официально, с шиком, понимаешь? — Брюнет по имени Николаос провел нервной рукой по своим коротко стриженым волосам. — Я же не знал, что врежусь в этот дурацкий столб на парковке! — Первое впечатление — это всё! — продолжал он, и в его глазах читался настоящий ужас. — Я не могу прийти к ней пешком, потный и запыхавшийся! Она из той семьи, где смотрят на такие вещи. Фаенон закатил глаза к небесам, будто ища там терпения. Весна явно ударила его приятелям в голову. Он тяжело вздохнул, почувствовав, как его сопротивление тает под напором товарищеской паники. — Ладно. Но.. — он вытащил из кармана джинсов ключи с брелоком в виде серебряного самолетика и швырнул их Нико прямо в грудь. — Не трахаться в моей машине! Ты слышал меня, Нико? Никакого секса, никаких поцелуев дальше щеки. Хочешь ебаться — снимай мотель, как все нормальные люди. — Это наше с ней первое свидание! Какой нафиг секс? — Николас поймал ключи, и его лицо осветила благодарная, широкая улыбка. — Дай бог, она меня хотя бы обнимет. Ты спаситель, Фаен! — Он похлопал друга по плечу и, развернувшись, почти побежал по коридору, на ходу набирая номер своей пассии. Фаенон с неодобрительным, но снисходительным покачиванием головы закинул свою потертую студенческую сумку через плечо и направился к выходу. Что ж, домой он пойдет пешком. Погода и правда стояла прекрасная — теплый, ласковый весенний день, солнце пригревало уже по-летнему, но без удушающей жары. Воздух пах цветущей сиренью и свежескошенной травой. Прогулка даже пойдет на пользу, после целого дня, проведенного в душных аудиториях. Да и по дороге можно зайти в тот маленький кондитерский магазинчик — купить Мерготе тех самых марципановых мишек, которые она обожает. Девочка всегда встречала его у двери, упираясь ручонками в косяк и смотря своими огромными, бездонными голубыми глазами, полными немого ожидания. Приходить к ней с пустыми руками стало просто неприлично. Он вышел за ворота кампуса, щурясь от яркого света, и зашагал по тротуару, растворяясь в потоке таких же студентов, спешащих по своим делам. Мысли его витали где-то между завтрашней лекцией по аэродинамике и отчетом, который нужно было сдать к пятнице. Не успел он пройти и половины пути до кондитерской, как его размышления нарушил резкий, настойчивый гудок. Один, другой, третий — прямо за его спиной. Фаенон поморщился, решив, что это какой-то нетерпеливый водитель. Но гудки не умолкали, а, казалось, целенаправленно преследовали его. С обреченным вздохом он обернулся, намереваясь отправить наглеца куда подальше взглядом, и застыл. Рядом с бордюром, плавно скользя в потоке машин, ехала низкая, спортивная машина яркого, ядовито-желтого цвета. Окно со стороны пассажира было опущено. — Че, родаки отобрали у тебя машину, а? — раздался изнутри насмешливый, до боли знакомый голос. Голос, который Фаенон узнал бы из тысячи, даже спустя годы, даже сквозь шум мегаполиса. Дверь водителя открылась, и из машины вышел парень. Высокий, с плечами, которые явно не обрели такую ширину за партой в библиотеке. Рыжие волосы теперь спадали густыми, слегка вьющимися прядями почти до плеч, отливая медью на солнце. На глазах — темные, почти черные солнцезащитные очки в тонкой металлической оправе. Даже сквозь них Фаенон знал, что прячутся те самые желтые, хищно-зоркие глаза. Он был одет просто, но со стилем, которого раньше за ним не водилось: темные узкие джинсы, просторная белая футболка из тонкого хлопка, мягко обрисовывающая рельеф груди и пресса, и кожаная куртка-бомбер, небрежно переброшенная через плечо. Он выглядел… взрослым. Чужим. И безумно притягательным. — Мидей… — имя сорвалось с губ Фаенона само собой, тихим, неверующим выдохом. Он сделал шаг вперед, потом еще один, словно боясь, что видение рассыплется. Увидеть брата после стольких лет молчания было все равно что столкнуться с призраком из собственного прошлого, который вдруг материализовался на солнечном тротуаре. Мидей, казалось, наслаждался произведенным эффектом. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. — Подвезти тебя, беднягу? — он кивнул на машину, скрестив руки на широкой груди. В его позе была та самая, знакомая с детства бравада, но теперь она была облачена в новую, уверенную оболочку. Этот жест, эта интонация — они были ключом, который сорвал последние замки. Фаенон не сдержался. Он бросился вперед, забыв о сумке, о прохожих, о всем на свете, и втянул брата в объятие. Он сжал его так крепко, как будто Мидей был тенью, готовой ускользнуть, унесенной тем же ветром, что принес. — Придурок… — прошептал он ему в плечо, и его голос дрогнул. — Чертов придурок. — Воу, полегче. — Мидей рассмеялся, но его руки тут же обхватили Фаенона в ответ — крепко, по-братски, но с какой-то новой, ощутимой силой. — Скучал по мне, да? Что, некому стало доставать тебя по утрам? Фаенон не отпускал, одной рукой вцепившись в густые рыжие волосы на затылке брата, а другой прижимаясь к его спине, ощущая под ладонью твердые мышцы и тепло сквозь тонкую ткань. — Скучал. — честно выдохнул он, пряча лицо. — Чертовски скучал. А ты… нет, как я понимаю. — Я… был в другом месте. — Мидей слегка похлопал его по спине, намекая, что пора бы ослабить хватку. Когда Фаенон отстранился, Мидей снял очки, и Фаенон наконец увидел эти глаза. Все те же — золотисто-янтарные. Но в них появилась глубина, которой раньше не было, и легкая усталость у внешних уголков. — Sono tornato solo da un mese. — бросил он небрежно, как будто проверяя реакцию. — Чего? — Фаенон моргнул. Он совсем не ожидал услышать незнакомый, певучий язык. — Где ты был? — спросил он, стараясь скрыть легкий укол ревности и растерянности. Брат жил целой жизнью, о которой он ничего не знал. — Ой, дохера где только не был. — Мидей отмахнулся, и в его коротком, тихом смешке прозвучала целая история. Он вертел очки в пальцах. — Думал остаться в Италии насовсем, но… кхм… возникли обстоятельства, после которых пришлось вернуться на родину. Не по своей воле, скажем так. — Ну расскажи как есть. — настаивал Фаенон, чувствуя, как между ними снова натягивается невидимая нить — тонкая, но прочная. — Чего скрывать-то теперь? Мидей закатил глаза, но в его взгляде мелькнула искренность. — Да я с парнем расстался. Думал, в жопу вашу Италию со всеми ее пастами и руинами, и вернулся сюда. Потому что больше ехать было некуда, а здесь хоть бабушка накормит. — Оу. — Фаенон поджал губы, ощущая странный комок в горле. Он не знал, что чувствовать. Облегчение, что брат вернулся? Ревность к незнакомому парню? Грусть от того, что он снова один? — Прости… Мне жаль. — Да похеру, честно. — Мидей махнул рукой, но Фаенон заметил, как на мгновение его взгляд стал пустым и отстраненным. — Не о чем жалеть. Садись давай, чего стоишь. Отвезу тебя, куда путь держал. Фаенон, не раздумывая, обошел капот и сел на пассажирское сиденье. Дверь закрылась с глухим, дорогим щелчком. Салон пахнул новой кожей, дорогим освежителем воздуха с нотками сандала и… чем-то еще, неуловимо чужим. Духами? Фаенон пристегнулся, его взгляд прилип к профилю брата. Мидей наклонился, роясь в бардачке в поисках чего-то, и свет, падающий через лобовое стекло, выхватывал резкую линию его скулы, длинные ресницы, тень от носа. — Я правда скучал. — снова, уже тише, сказал Фаенон, глядя на свои руки. — Каждый день. Пошли домой, Мидей… Родители… они будут счастливы тебя видеть. Мама сто раз спрашивала… — Они-то может быть и обрадуются. — Мидей перебил его, вставив ключ в замок зажигания. Двигатель ожил с низким, мощным рычанием. — Но я их видеть не хочу. Не сейчас. Не могу простить, Фаенон. Мне было семнадцать, а они… они просто выкинули меня, как надоевшую игрушку. Сказали, что я испорченный, и отправили подальше от тебя, от дома. Это не забывается. — Но… сейчас ты же видишь, что это, возможно, было и к лучшему? — осторожно начал Фаенон, убирая свою сумку с сиденья на пол. — Ты смог двигаться дальше. Уехал. Повстречал кого-то. А так бы ты… продолжал виснуть на мне. Не видел бы мира. Мидей глухо, без тени радости, рассмеялся. Звук был горьким. — Мой парень… он смог завлечь меня исключительно тем, что был твоей пародийной копией. Такие же светлые волосы, такой же взгляд. Мы расстались, потому что в самый неподходящий момент я случайно назвал его твоим именем. — Он сжал руль так, что костяшки пальцев побелели, глядя прямо на дорогу перед собой. — Я, наверное, безнадежно болен, Фаенон. И нет мне лекарства. Ma mi servi solo tu, Phainon… Только ты. Фаенон опустил взгляд на свои колени, замолчав. Слова застряли в горле. Что он мог ответить? Он совсем не ожидал, что спустя четыре года разлуки, после всего, что было сказано и сделано, брат вернется с теми же чувствами на устах. И эти вкрапления итальянского… они звучали так естественно с его губ, так красиво и печально, и в то же время были еще одной стеной между ними, напоминанием о пропасти лет, прожитых порознь. — Разве во мне есть что-то… чтобы так сильно любить меня? — наконец прошептал Фаенон, сжимая руки в кулаки на коленях. — Я не заслужил такой… такой верности от тебя, Мидей. Я предал тебя тогда. Молчал. — Тебе не нужно это "заслуживать". — Мидей пожал плечами, и на его губах мелькнула слабая, усталая улыбка. Он взглянул на брата быстрым, оценивающим взглядом поверх очков, которые снова надел. — Я люблю тебя. И это просто мои чувства. Ты за них не в ответе. Никогда не был. Машина тронулась с места, плавно вливаясь в поток. Фаенон смотрел в окно на мелькающие улицы, но не видел их. — Отвези меня домой… — тихо сказал он. Потом, пытаясь снять напряжение, добавил с натянутой улыбкой: — И… разблокируй, пожалуйста. А то неудобно как-то. Мидей фыркнул. — Я тот номер давно проебал. Забыл пароль от облака, телефон утопил в Тирренском море. У меня теперь новый. Потом обменяемся. — Он на секунду повернул голову к брату, и солнечный свет, отразившись в стеклах его очков, скрыл выражение его глаз. — Non ti perderò mai. Non più. И он снова устремил взгляд на дорогу, но в уголках его рта затаилась какая-то новая, решительная черта. Фаенон не знал, что означали эти слова. Но в тоне, в котором они были произнесены, звучало что-то окончательное. Как клятва. Или приговор. ~~~ Тишину просторной квартиры, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов в холле, прорезал быстрый, дробный топот маленьких ножек. Звук, как стук капель дождя по подоконнику, приближался из гостиной. Мергота, отозвавшись на зов домашней пустоты, выбежала навстречу звукам, неуклюже таща за собой за руку большую тряпичную куклу с одним пришитым глазом. Ленточки в её светлых, аккуратно заплетённых косичках развевались, как ленты флага. — Фаенон! — Её голосок, звонкий и беззаботный, прорезал воздух. Она бежала, излучая радость ожидания, но резко застыла на пороге прихожей, будто наткнувшись на невидимую стену. В дверном проёме, залитом холодным светом зимнего дня, стоял не только брат, но и чужой. Высокий, в чёрной потрёпанной кожаной куртке, от которого пахло морозом, городом и чем-то чужим, пряным — дорогим табаком или иным, незнакомым Мерготе воздухом. Девочка сжала в пальцах край платья. Вся её энергия мгновенно сменилась робостью, присущей лесному зверьку. — Здравствуйте... — прошептала она, опустив взгляд на свои домашние тапочки-зверушки. — Привет, сестрёнка. — Голос незнакомца прозвучал низко, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой и странными, певучими интонациями. Мидей усмехнулся одним уголком губ, снимая кожанку и медленно оглядываясь. Пентхаус, эта стеклянная крепость их детства, снаружи казался застывшим во времени — всё те же холодные линии, тонированные витражи. И внутри, как он уже успел заметить, царил тот же музейный порядок и стерильная прохлада. Ни одной новой трещинки на мраморе, ни одного смелого пятна на стенах. Всё так же, как и в тот день, когда его отсюда выгнали. В воздухе витал запах дорогой полировки и подчёркнутой, безжизненной чистоты. — Мерги, это Мидей. Он наш брат. — Фаенон ткнул локтем в бок брата, и тот, будто очнувшись, протянул девочке пакет из фирменного кондитерского магазина с узнаваемой золотой эмблемой в виде кекса. — Он просто жил не тут, но теперь он здесь. Обнимешь его? Мидей медленно присел на корточки, чтобы оказаться с девочкой на одном уровне. Скользнувшая по лицу улыбка казалась немного натянутой, но в глазах мелькнула искренняя, осторожная нежность. Фаенон купил это в кондитерской и наказал: «Дай ей, это твой пропускной билет». — Ciao, piccolina.— сказал он мягко, и итальянское слово повисло в воздухе нежным, чуждым этой холодной обстановке звуком. Он протянул другую руку, ладонью вверх — жест открытый, но не навязчивый. Мергота испуганно заморгала, переводя взгляд с незнакомого брата на Фаенона, ища в его лице одобрения или подсказки. Фаенон мягко кивнул. Тогда она, сделав маленький, неуверенный шаг, затем ещё один, обняла Мидея за шею быстрым, лёгким движением и тут же выхватила из его рук заветный пакет. Его пальцы на мгновение коснулись её тонкой, хрупкой спины, почувствовали тепло через тонкую ткань платья, а затем рука опустилась. Не дожидаясь ничего большего, Мергота, прижимая подарок к груди, стремительно умчалась обратно в гостиную, где уже доносились писклявые голоса мультипликационных фей. В кухне воцарилась тишина, густая и звонкая, нарушаемая только шипением воды в чайнике, который Фаенон поставил на плиту. Он деловито двигался между столом и холодильником, доставая тарелки, графин с апельсиновым соком, пачку сметаны. Мидей сидел за столом из тёмного дуба, обводя взглядом знакомые до мелочей шкафчики, ту самую трещинку на кафеле у окна. Всё дышало безвременьем. — Чёт похоже, дома только мы и маленькая. — размышлял вслух Фаенон, выкладывая на тарелки аккуратные мясные рулетики, от которых поднимался лёгкий пар. — Я не знаю, с чем это есть... но думаю, со сметаной. Хочешь? — Послушай, Фаенон... — голос Мидея прозвучал приглушённо. Он не смотрел на брата, его взгляд был прикован к стеклянной двери, ведущей на террасу, за которой клубился вечерний туман, поглотивший очертания города. — Я соврал тебе... точнее, не врал... просто недоговорил. Не рассказал всю правду. — О чём? — Фаенон перестал двигаться, застыв с лапаточкой в руке. В его голосе прозвучала лёгкая настороженность. Мидей сделал глубокий вдох, будто готовясь нырнуть в ледяную воду. — Я уехал из Италии не просто из-за расставания... — он говорил медленно, тщательно подбирая слова на родном языке, которые стали казаться ему немного чужими. Взгляд его был остекленевшим, устремлённым в туман за стеклом, где разворачивался кинофильм его падения. — Я подсел на иглу... Уехал оттуда, чтобы убежать от этой... трясины. Сюда. Но, блять. — он горько усмехнулся. — Даже тут я нашёл, где покупать дрянь... — Его пальцы инстинктивно сжали собственное предплечье чуть ниже локтя. — Правда, тут такого тяжёлого не найти... преимущественно какой-нибудь местный каннабис... — Он наконец повернул голову, и Фаенон увидел в его глазах смесь стыда, усталости и мольбы. — Я хочу стать нормальным. Мне надоело быть тем, кто готов продать душу за пакетик с порошком. Сейчас у меня ещё есть деньги отца... а потом? Я не хочу знать, на что я мог бы пойти ради грамма... Фаенон замер. Тарелка в его руках едва не пошатнулась. Он смотрел на брата широко раскрытыми глазами, будто перед ним стоял незнакомец, призрак в облике Мидея. В голове с грохотом рушились последние наивные иллюзии. Его Мидей. Мальчик с бездонными жёлтыми глазами, который смеялся громче всех, держал его за руку и клялся, что они всегда будут вместе. Этот образ треснул, и сквозь трещину проглядывало страшное, чужое слово — наркоман. Оно жгло мозг, как клеймо. — Скажи, что ты пошутил... Мидей, блять... — голос Фаенона сорвался на шёпот. Он отставил тарелку и подошёл ближе, пытаясь поймать взгляд брата, найти в его глубинах знакомую искру баловства. Но её не было. — Скажи, что это идиотская шутка... — Прости, Фаенон... — Мидей поднялся, движения его были резкими, почти отчаянными. На смуглой коже внутреннего сгиба локтя виднелся хаос из тонких белых шрамов — старые дорожки, по которым когда-то бежал яд. И две свежих, красно-багровых точки, будто зловещие веснушки. — Darei tutto perché fosse solo uno scherzo... — прошептал он на чужом языке, и в этих словах была вся тоска мира. Он сглотнул ком в горле, боясь увидеть отвращение в глазах единственного человека, который ему был дорог. Но в глазах Фаенона было не отвращение. Там бушевала буря из ужаса, боли и внезапной, ясной решимости. — Я помогу тебе. Мы вместе запишем тебя в рехаб... шаг за шагом... — Его голос окреп. Он шагнул вперёд и положил свою ладонь поверх руки брата, поверх этих ужасных меток, сжимая предплечье так крепко, будто пытался физически удержать его в этом мире. — Мы избавимся от этой заразы. Вместе. — Нет! — Отчаянный протест вырвался у Мидея. Он замотал головой, и в его движениях снова мелькнула тень того испуганного мальчика. — Никакого рехаба. Пожалуйста. Никто, кроме тебя, не должен знать. Если меня там увидят, фото тут же окажется в сети... Отец убьёт меня, если я испорчу ему репутацию одним своим присутствием в таком месте. Он предпочтёт мёртвого сына живому наркоману. Фаенон закрыл глаза на секунду, будто принимая тяжёлое, но неизбежное решение. Он пожал плечами, жест выглядел как сдача перед лицом жестокой реальности. — Понял... Оставайся жить тут. Как я понимаю, ты не учишься. Вот, пока я на занятиях, будешь сидеть с Мерги... а вечерами... — он запнулся. — Вечерами будем проводить время вместе. Просто будем. — Он обхватил лицо Мидея ладонями, его пальцы были холодными, но прикосновение — твёрдым и безоговорочным. Сжал его щёки, заставив смотреть прямо на себя. — Ты слышишь? Ты в этом не один. Я здесь. — Ты серьёзно?.. — в голосе Мидея прозвучало недоверие, смешанное с надеждой, такой хрупкой, что её можно было раздавить одним неверным словом. — Тебе не страшно оставлять ребёнка... с таким, как я?.. — Ты не «такой». — отрезал Фаенон, и в его глазах вспыхнул знакомый, старший братский огонь. — Ты мой брат. Мидей. — Он потянул его на себя и, по старой детской памяти, чмокнул в кончик носа — тот самый смешной, успокаивающий ритуал из далёкого прошлого. В этом жесте была вся их общая история, вся защита, которую он мог предложить. — Мидей?! Фаенон?! — Раздался за их спинами голос, резкий и высокий, пронизанный нотой удивления. Оба вздрогнули, как пойманные на месте преступления. В дверях кухни стояла Горго. Безупречная, в кремовом платье, с идеальной укладкой. От неё пахло холодными цветами дорогих духов. Она смотрела на Мидея, и в её взгляде не было материнской нежности — лишь быстрая оценка, калькуляция рисков. — Ты же говорил, что в Италии. — произнесла она, делая шаг вперёд. Её объятие было правильным, но без тепла; поцелуи в щёки — сухими и быстрыми. — Прости меня, сынок... Ты, наверное, в обиде. Но я сделала это ради твоего же блага. Зато посмотри! — Она развела руками, будто представляя ему невидимые трофеи. — Ты повидал мир, а твой брат учится в университете мечты. Разве это не прекрасно? Всё получилось, как нельзя лучше. Мидей натянул на лицо маску — ту самую, отточенную за годы светских раутов и лицемерных семейных обедов. Улыбка легла на его губы кривой, безжизненной плёнкой. — Davvero. Grazie, mamma. — сказал он, и итальянские слова прозвучали как ледяная насмешка. — Жаль, что за эти четыре года изменилось многое... но только не мои чувства. — В его голосе была такая многозначительная горечь, что Горго на мгновение дрогнула. Он аккуратно высвободился из её объятий и, не оглядываясь, вышел на террасу, растворившись в серой пелене вечера. В кухне повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь настойчивым шипением чайника. — А я говорил, что вы сильно его обидели. — тихо, но чётко произнёс Фаенон, глядя на мать неодобрительным, прямым взглядом, в котором впервые за долгое время не было и тени покорности. Не дожидаясь ответа, он поспешил следом за братом — туда, где холодный туман был честнее любой фальшивой семейной теплоты. ~~~ Пять дней. Это стало уже физической пыточкой, невыносимой реальностью, от которой не спрятаться за стеной дорогого ремонта. Пять дней без героина, метадона и даже слабого угара травы, который хоть как-то притуплял краешек этого леденящего ужаса. Мидей сидел на полу в гостиной, облокотившись спиной о холодную кожу дивана. Экран огромного телевизора мерцал яркими, бессмысленными картинками какого-то мультфильма про говорящих зверей. Звук доносился будто из-под воды — приглушённый, искажённый. Мергота, уютно устроившаяся в метре от него, что-то оживлённо комментировала, но его мозг отказывался расшифровывать слова. Мысли метались, как затравленные крысы в клетке рёбер: ломота в костях, нарастающая тошнота, холодный пот под свитером, который никак не мог согреть. Всё его существо кричало, выло, умоляло об одном — о спасительном уколе, который вернёт тепло, покой, забвение. Он вернулся к реальности, а вернее, его выдернули из этого кошмара, лишь когда ощутил на своих коленях внезапную, тёплую тяжесть. Сфокусировав взгляд с огромным трудом, он увидел Мерготу. Она плюхнулась на него, доверчиво устроившись, как котёнок, и протягивала ему надкусанное эклерное пирожное. Крем шоколадный и заварной смешались в липкую кашу на золотистом тесте. — Это самое вкусное, я попробовала. — объявила она с важностью первооткрывателя. Её ротик, пухлые щёчки и даже кончик носа были испачаны в шоколаде, сахарной пудре и каком-то розовом желе. Пальчики липли друг к другу. Мидей не сразу понял, что от него хотят. Пульсация в висках заглушала всё. Потом, движением робота, он осторожно положил ладонь на её хрупкую спинку, сквозь тонкую ткань платья чувствуя тепло маленького тела. Ему было адски, нечеловечески больно. Каждая клетка горела и выворачивалась наизнанку. Он чувствовал, что умрёт, буквально развалится на части, если сейчас же не вколет себе дозу. А прямо перед ним, в упор, смотрели огромные, доверчивые голубые глаза, ждавшие одобрения. — Спасибо... — хрипло выдавил он, попытавшись скривить губы в подобие улыбки. Мышцы лица не слушались, получилась лишь болезненная гримаса. — Поешь сама... я не хочу... — Он сглотнул ком, подступивший к горлу, понимая, что она ждёт, пока он примет её драгоценное угощение. — Нет, мне нельзя сладкое до еды. — произнесла она назидательно, так мило и невинно, будто не она только что устроила ревизию всей коробки, аккуратно надкусив каждый эклер и каждую трубочку. И тут, сквозь туман абстиненции, в сознание Мидея редко, как удар током, врезалась мысль. Черт. Ему строго-настрого наказывали — Мерготе нельзя сладкое перед ужином. Блять. Его убьют, прибьют к позорному столбу, если узнают, что она под его «присмотром» умудрилась опустошить полкоробки. Паника, острая и иррациональная, на секунду пересилила даже ломку. — Пошли... я тебя помою... — голос его был хриплым и отрывистым. Он почти выхватил из её липких пальчиков надкусанное пирожное и водрузил его обратно в коробку, к остальным жертвам дегустации. Взяв её за запястье, он потащил на кухню, его шаги были неровными, будто палуба корабля в шторм. Усадив её на высокий барный стульчик, Мидей с рывком выдернул из пачки влажные салфетки. Он принялся вытирать её пальцы, один за другим, счищая липкую сладость. Движения его были резкими, механическими. — Почему ты злой? — тихо спросила Мергота, опустив взгляд. Она наблюдала, как он с ожесточением пытается оттереть крем с оборки её платья, лишь размазывая коричневое пятно. — Non sono mica cattivo. — грубо, почти рыком сорвалось с его пересохших губ. Затем он вздохнул, выдох был сдавленным. — То есть... кхм... я не злюсь. Просто... устал. Очень устал. Хорошо? Не обижайся на меня... — А ты ходил в садик? — Девочка, с лёгкостью детского восприятия перескочив через неприятную тему, задала новый, отвлечённый вопрос. — Ходил. — буркнул Мидей, отправляя комок грязных салфеток в мусорное ведро. Его руки дрожали. Он осторожно, всё тем же резким движением, убрал выбившиеся из косичек пряди с её лица и спустил её на пол. — Мама сказала, что у меня будут друзья. — Мергота, словно юла, закружилась вокруг него, путаясь под ногами, в то время как он, схватившись за край раковины, пытался налить себе стакан воды. Вода расплёскивалась. — У тебя были друзья в садике? — No... — Он залпом выпил ледяную воду, надеясь, что холод прошибет туман. Не помогло. — Мой первый... и настоящий друг появился у меня уже в школе... — голос сорвался на шёпот, и в нём мелькнула тень Фаенона. — Я тоже хочу в школу!! — Она внезапно вцепилась в его джинсы, капризно тряся, будто именно Мидей, а не законы и возраст, решал её судьбу. И тут его накрыло с новой, сокрушительной силой. Мидей схватился за холодную гранитную столешницу обеими руками, костяшки пальцев побелели. Перед глазами заплясали чёрные и цветные пятна, в ушах зазвенело. Мир поплыл, исказился. Потребность, нужда, животный голод по дозе стали в тысячу раз острее, физически ощутимыми, как нож в животе. Он уже совершенно не слышал болтовню сестрёнки. Он просто стоял, вцепившись в камень, понимая всей остатком воли, что сейчас произойдёт одно из двух: либо он рухнет на пол в конвульсиях, либо его ноги сами понесут его, сломя голову, к старой, замызганной двери его дилера. — Мерги, там, кажется, новая серия с волшебными принцессами. — раздался у входа на кухню ровный, поставленный голос. Она стояла в дверном проёме, безупречная в своём домашнем шелковом комплекте, и её острый, наметанный взгляд мгновенно снял диагноз с сына. Не упустила ни бледности, ни дрожи, ни этого потерянного, дикого блеска в глазах. Девочка моментально отвлеклась, соскользнула с его ноги. — Правда, мама? Пойдём смотреть! — И она, забыв о брате, умчалась прочь. Горго подошла к Мидею бесшумно, на дорогих коврах. Осторожно, почти боязно, она прикоснулась к его плечу, развернула его к себе. — Мидей? — её голос потерял привычную металлическую уверенность, в нём прозвучала трещина. — Сын, с тобой всё хорошо? — Она переживала. Глубоко, по-матерински, сквозь все слои обиды и непонимания. Её ребенок. Даже если ему будет сорок, пятьдесят, шестьдесят — для неё он навсегда останется тем маленьким мальчиком, которого она однажды, сгоряча, вытолкнула за порог дома и позволила возвести между ними ледяную стену. Она сжимала эту вину, как раскалённый уголь, годами, прикрывая его показным равнодушием. — Mergota, guardalo tu da sola… io non riesco... — прошептал он, нахмурившись от боли. Его рука бессознательно потянулась вниз, чтобы оттолкнуть назойливую сестрёнку, но рядом была лишь она, Горго. — Мидей?! — Она обхватила его лицо ладонями. Её пальцы, обычно холодные, теперь горели. Она вглядывалась в его запавшие глаза, ища в них связь с реальностью. — Тебе плохо? Скажи. Мне позвать врачей? — Мама?.. — Он отшатнулся, словно её прикосновение было калёным железом, грубо убрал её руки. Сознание на секунду прояснилось, и в этой прощелине бурей вырвалась накопившаяся за годы ярость, обида, боль. — Vaffanculo... — выдохнул он с ненавистью. Затем громче: — Ты мне не мать... Это из-за тебя я на этом дне! Mi hai trasformato in un tossicodipendente! — Он оттолкнул её, не сильно, но с такой внутренней силой отчаяния, что она отступила на шаг. И он пошёл, шатаясь, к выходу из кухни, в сторону своего спасительного бегства или новой ямы — он и сам не знал. Горго осталась стоять посреди сияющей чистотой кухни, прикрыв рот ладонью, будто пытаясь загнать обратно вырвавшийся стон. Она смотрела ему вслед — на ссутуленную спину, на беспомощно повисшие руки. Она так старалась спасти картинку, идеальную семью в идеальной рамке. Хотела, чтобы всё было правильно, прилично, счастливо. Ради этой картинки она вынула из семьи самое живое, самое горячее её сердце — своего родного сына. Того, которого вымаливала у безжалостной судьбы долгими, томительными годами. Она всегда знала, на уровне глухого подспудного чувства, что виновата в его бегстве из Греции, в его озлобленности. Но убеждала себя, что это — необходимая жертва, что так будет лучше для всех. Теперь, глядя в его глаза, полные ненависти и боли, она поняла окончательно и бесповоротно. Это была исключительно её вина. И сын, её мальчик, возможно, не простит её никогда. Тишина на кухне после его ухода была звонкой и беспощадной, как приговор. ~~~ Фаенон захлопнул дверцу машины и обернулся, ища ключи в кармане ветровки. Холодный вечерний воздух пах мокрым асфальтом и далёким дымком. И тогда он заметил его. На широких каменных ступенях парадного крыльца, в полосе жёлтого света от уличного фонаря, сидел Мидей. Он был похож на сбитую, тёмную птицу — ссутулился, поджав ноги, спрятав лицо. Из-под опущенной головы струйкой поднимался сизый дымок. Свободной рукой он сжимал пряди своих рыжих волос в кулак, будто пытаясь физически удержать в черепе разрывающую его боль. — Мидей? Что такое? — Голос Фаенона прозвучал мягче, чем он планировал. Он подошёл и опустился на холодный камень рядом, стараясь заглянуть в скрытое тенью лицо. — Что ты куришь? — в его тоне прозвучала тревога. — Я надеюсь, это не травка? — Просто сигареты. «Мальборо». Самые обычные. — голос Мидея был хриплым, выдохнутым. Он с силой швырнул недокуренную сигарету на мокрую плитку, где та с шипением погасла, оставив тёмный след. — Какая же наша мать... законченная лицемерка... чёрт её побери... — Мидей... — Фаенон не стал спорить. Он просто осторожно, давая тому время отпрянуть, обнял брата за плечи. Пальцы ощутили напряжение каждой мышцы под тонкой тканью свитера. — Она, прежде всего, твоя мама. И она тебя любит. Пусть и так, как умеет. А это. — он легонько тряхнул его. — Это не ты сейчас говоришь. Это в тебе кричит тот самый обиженный семнадцатилетний мальчик, которого когда-то... предали. — Ты на пилота учишься или на психолога, блять? — Мидей нахмурился, но его протест был слабым, ритуальным. Вместо того чтобы отстраниться, он, наоборот, прижался боком ближе, и его голова, тяжёлая от усталости и боли, упала на братское плечо. Фаенон почувствовал холод его щеки сквозь ткань куртки. — Мне было семнадцать, Фаенон... — голос треснул, превратившись в сдавленный шёпот. — Мне нужна была мать... поддержка... а она просто... кинула меня. Как ненужную вещь. Она выбрала других детей — идеального сына и милую дочку... а я... я что? Просто остался ненужным ребенком? Неуместным?.. — Нет. — твёрдо сказал Фаенон, поворачиваясь к нему. — Нет, Мидей, ты никогда не был ненужным. Ни для кого. — Не ври. — горько усмехнулся Мидей, не открывая глаз. — Ты хорошо учился. Всегда слушался. Ты — мечта, а не сын. Мергота была малышкой, в ней не было «проблемы». А я... я всегда им мешал. Сколько себя помню. Отец любил в футбол с тобой гонять, на бизнес-ланчи водить... Мама туда же... Она и инициировала, чтобы меня сплавили к бабке. Это всё её рук дело... — Но ты. — Фаенон перехватил его руку, лежавшую на колене, и сжал её в своих ладонях. Его руки были тёплыми, крепкими, уверенными после руления. — Ты всегда, с самой первой секунды, был нужен мне. Ты был моим светом в том тёмном месте. Когда тебя не стало рядом... я ушёл в учёбу с головой, в спорт, в идеальность. Знаешь почему? Чтобы не сойти с ума от этой тишины. От пустоты, которую оставило твоё отсутствие. Она была громче любого шума. Мидей медленно открыл глаза. В жёлтом свете фонаря Фаенон увидел в них не детскую обиду, а взрослую, выстраданную боль и усталость до самого дна. — Прости... — прошептал Мидей, и его голос стал тихим, хрупким. Губы подрагивали. — Я был ужасно обижен на вас всех. На весь мир. — Он сделал паузу, глотая воздух, будто перед прыжком в бездну. — И мне... Фаенон, мне так чертовски тяжело сейчас... Я умираю. Я... я дико хочу дозу. Просто не могу думать ни о чём другом. Фаенон закрыл глаза на секунду, сделав глубокий, медленный вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие. Он знал, что это придёт. Читал, готовился морально. Но услышать эту животную, бессильную исповедь из уст брата было в тысячу раз страшнее. Его инстинктивно потянуло сжать то самое предплечье под рукавом, где таились шрамы, но он лишь крепче сжал его руку в своих. — Что я могу для тебя сделать? — спросил он, и в его голосе не было паники, только сосредоточенная, стальная решимость. — Что угодно, Мидей. Назови. Только, умоляю, не вспоминай про эту грязь. Она тебя не достойна. Мидей посмотрел на него, и в его зелёных глазах, мокрых от навернувшихся слёз, была детская, беспомощная мольба. — Обними меня... — он выдохнул, и слова потекли смесью языков, как в лихорадке. — Baciami... no, non quello... abbracciami. Abbracciami forte, per favore... Просто обними сильно... — Иди сюда. — Фаенон не заставил себя ждать. Он обхватил брата полностью, по-настоящему, одной рукой прижимая его голову к своему плечу, другой крепко держа за спину. Он чувствовал, как тело вздрагивает мелкой, неприкрытой дрожью. Он наклонился и на минуту прижался губами к его макушке, к светлым, пахнущим дымом и горем волосам. — Всё хорошо. Я здесь. Хочешь просто помолчать или поболтаем о чём-нибудь отвлечённом? — Мне... мне трудно сейчас говорить. — признался Мидей, его голос приглушила ткань куртки. — Прости... — Он прикрыл глаза, и постепенно, мучительно медленно, дрожь в его теле начала стихать. Фаенон пахнет теперь не тем шампунем и яблоками, а кожей, бензином, холодным ветром и чем-то неуловимо своим, взрослым. Но под этой новой оболочкой всё равно угадывалось то самое, родное, самое безопасное место на земле. И сейчас, под мерный звук его дыхания, под стук знакомого сердца, гулко отдававшийся в его ухе, адская потребность начала отступать. Не исчезла, нет. Но отползла в тень, притихла, уступив место другому, забытому чувству — тому, что он дома. Наконец-то дома.