Брат по выбору

Четыре года назад. Тогда всё было впервые. Первый раз он сбежал от семьи, от Фаенона, от самого себя. Сумка, билет в один конец до Парижа, и головокружительная, пьянящая свобода, которая пахла чужим небом и керосином. Юриспруденция, которую ему навязывали, казалась таким же бессмысленным ярмом, как и всё остальное в той жизни. Он не пошёл на юриста. Он пошёл в никуда. Решил прожечь отцовские деньги, превратить их в дым и пепел впечатлений, надеясь, что в этом пожарище наконец-то сгорит и его собственная, неуёмная тоска. После Франции, план был прост: Флоренция, Неаполь, Рим. Три города-святыни искусства, хаоса и истории. А там — видно будет. Может, затянет, и он исследует всю родину пиццы вдоль и поперёк. Вторая точка, Флоренция, осталась позади, растворившись в золотых закатах над куполом Брунеллески и тяжёлой сладости кьянти. Теперь он стоял на набережной в Неаполе, в портовом районе, где воздух гудел от рёва мотороллеров, криков торговцев и солёного дыхания Тирренского моря. Он прислонился к шершавой стене, вглядываясь в экран телефона, пытаясь понять, как добраться до какой-то нашумевшей пиццерии в лабиринте узких улочек. В ушах стоял гул от вчерашней бессонной ночи в каком-то подвальном баре и от грохота собственных мыслей. И вдруг — резкий толчок в плечо. Телефон выскользнул из расслабленных пальцев, описал в воздухе короткую дугу и с тихим, нелепым «плюхом» исчез в тёмно-синей, маслянистой воде у пирса. Мидей замер. Внутри всё на мгновение обрушилось в ледяную, беззвучную ярость. Он медленно, очень медленно развернулся, уже готовый выдать всё, что он думает о невоспитанных неаполитанских быках. И слова застряли в горле. Перед ним стоял парень. Лет двадцати, не больше. Высокий, почти такого же роста, как он сам. Белые, почти платиновые волосы, выгоревшие на солнце, падали на лоб непослушными прядями. И глаза... огромные, яркие, цвета морской волны у самого берега. В них читалась искренняя, почти комичная паника. Фаенон? Мозг Мидея коротко и яростно зашипел от абсурда. На секунду мир сузился до этих глаз. Но нет. Черты были другими — более резкими, смуглыми, нос с горбинкой. Улыбка — более открытой, без той привычной, братской сдержанности. Это был не он. Просто игра света, усталости и его собственного, никогда не заживающего шрама на душе. Черт, как же похож. — Oh! Santa Maria, I'm so, so sorry! — выпалил парень, и его английский был сдобрен таким густым, музыкальным итальянским акцентом, что каждое слово казалось маленькой арией. Он размахивал руками, словно пытаясь поймать невидимый, уплывающий телефон. Ярость Мидея схлынула так же внезапно, как и появилась, оставив после себя странную, пустую легкость. Он натянул на лицо ту самую, отточенную за месяцы скитаний, беспечную улыбку — немного ленивую, немного вызывающую. Пожал плечами, как будто только что потерял не последнюю связь с миром, а дешёвую безделушку. — It's okay. Shit happens. — сказал он, и его голос прозвучал спокойно. Он махнул рукой, очертив ею полукруг вокруг — в сторону шумного города, полного запахов жареных морепродуктов, выхлопов и апельсинов. — Wanna go out? Парень засмеялся — звонко, беззаботно, и в этом смехе не было ни капли фальши. Он смущённо почесал затылок, отчего его белые волосы встали дыбом. — Yeah, perché no? Let's go. My name is Nicolo. You? — Mydeimous. — представился Мидей, подчеркнув греческое окончание, но тут же смягчил. — Or just Mydei. — Mydei. — повторил Николо, и имя на его устах зазвучало как итальянское слово. — Andiamo! Мидей кивнул в сторону первого попавшегося заведения — крохотного бара с потертой шторой-маркизой и столиками на тротуаре. Он не был опытным соблазнителем. Его романы до этого были короткими, пьяными и бессмысленными, попытками заглушить одиночество. Но с этим Николо, с его глазами Фаенона и неаполитанской душой, возникло новое, острое желание. Не просто переспать. Познакомиться, поговорить, узнать. И если повезёт — получить в его лице не просто мимолётную связь, а проводника в этот шумный, пестрый, настоящий Неаполь, который он до сих пор видел лишь как турист. Они двинулись в сторону бара, и Мидей почувствовал, как тяжёлый камень потери на секунду сменяется лёгким, азартным предвкушением. Возможно, это путешествие наконец-то подарит ему что-то большее, чем просто новые виды из окна поезда. ~~~ Отношения завязались со скоростью, которая потом будет пугать Мидея своей необратимостью. Всё произошло стремительно: неделя прогулок по неаполитанским крышам под гитару, две недели поездки на его скутере вдоль побережья Амальфи, где море было такого же синего цвета, как глаза Николо. На втором месяце, сидя в дешёвой остерии за бутылкой кьянти, Николо, краснея до корней своих белых волос, пробормотал что-то, глядя в свою тарелку с пастой: —Mydei... Non so come dirlo... Forse è troppo presto, ma... Vuoi essere il mio ragazzo?.. Мидей, который к тому моменту уже сносно лопотал по-итальянски, уловил суть. Восемнадцать лет — возраст, когда новые языки и новые чувства впитываются с одинаковой, пугающей лёгкостью. Он не задумываясь ответил: — Sì, certo. Volentieri. — В его голосе звучала не столько страсть, сколько отчаянная надежда — надежда, что вот этот человек, этот город, эта новая жизнь наконец закроет ту черную дыру, которую оставил после себя Фаенон и разбитая семья. Именно тогда Мидей принял решение. Он отправил отцу короткое, дерзкое сообщение, что не вернётся. Деньги продолжали капать на счет — отцовское чувство вины или безразличия работало безотказно. Он решил осесть в Италии навсегда. Они с Николо перебрались из тесной неаполитанской квартирки в просторную, светлую лофт-квартиру в миланском районе Изео, которую снимал Николо. Началась жизнь, которая со стороны могла показаться идиллической: два молодых красивых парня, свобода, деньги, вечный праздник. Тот день был самым обычным воскресеньем. Позднее утро. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь большие окна, освещали частицы пыли, танцующие в воздухе. Мидей, в растянутых спортивных штанах и футболке, стоял на современной кухне с бетонной столешницей и с тоской разглядывал две упаковки замороженных тортеллини. «Черт побери, — думал он. — опять?» Николо был помешан на этих пельменях с рикоттой и шпинатом. Они ели их уже неделю. В холодильнике безраздельно царствовали упаковки с тортеллини, равиоли и ньокки. Воздух пахл кофе, который он только что сварил, и сладковатым ароматом самого Николо, всё ещё витавшим в спальне. — Mydei... В дверном проёме возник сам виновник гастрономического однообразия. Николо был босиком, в одних боксёрских шортах, его белые волосы встали дыбом после сна. Он зевнул, по-кошачьи потянулся, но в его обычно беззаботных глазах читалась непривычная серьёзность, даже нервность. — Devo dirti una cosa... — начал он, подходя ближе и останавливаясь прямо перед Мидеем. Он взял его руки в свои. Ладони у Николо были тёплыми, чуть влажными. — Sento che tra noi è una cosa seria. E voglio che tu sappia. Voglio essere onesto con te. — Va bene, ti ascolto. — Мидей отложил злополучные упаковки в сторону и полностью повернулся к нему, настраиваясь на душевный разговор. Может, речь о деньгах? Или о бывшем? Николо сделал глубокий вдох, словно ныряя в холодную воду. Его взгляд убежал в сторону, к мерцающему экрану выключенного телевизора. — Sono un tossicodipendente. — Он выпалил это быстро, одним выдохом, и тут же добавил, ещё тише. — E mio padre... è uno spacciatore. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем современных часов на стене. Мидей не ожидал такого. В его голове пронеслось всё: образы из фильмов, обрывки новостей, смутное понимание, что это опасно. Но сильнее страха было что-то другое. Облегчение? Потому что его парень доверяет ему такую страшную тайну? Или странное чувство родства? Ведь он сам был сломленным, бегущим от чего-то. А здесь — прямое, без прикрас, признание в своём падении. — È tutto a posto, Nico. Tranquillo. — Его голос прозвучал мягче, чем он ожидал. Он улыбнулся, настоящей, не натянутой улыбкой, и притянул Николо к себе, обняв. Прижался подбородком к его макушке, вдыхая запах его шампуня и сна. — Vuoi smettere? Честность за честность. Он чувствовал, как тело Николо слегка напряглось. — No. — Ответ был без колебаний, тихий, но твёрдый. Он отстранился, чтобы посмотреть Мидею в лицо. Его голубые глаза были чистыми, ясными, в них не читалось ни стыда, ни раскаяния. — Mi piacciono. Mi fanno stare bene. — Он сделал паузу, его пальцы слегка сжали предплечья Мидея. — Oggi... volevo proporti di venire con me da mio padre. Vuoi... vuoi provare? Предложение повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое, как приговор. Мидей замер. Где-то на задворках сознания зазвучали тревожные звоночки. Наркотики... это не сигареты, не лишний бокал вина. Это черта, переступив которую, можно не найти обратной дороги. Это измена самому себе, тому хрупкому подобию спокойствия, что он начал выстраивать здесь. Он смотрел в глаза Николо — такие знакомые и такие чужие одновременно. В них читалась надежда, азарт, желание разделить с ним самое сокровенное, самое тёмное. И в этот момент Мидей почувствовал не страх, а леденящее одиночество. Страх быть отвергнутым, страх снова остаться одному, оказался сильнее страха перед веществом. Он видел в этом жесте не подвох, а высшую степень доверия. «Вместе» — вот что манило. Вместе в этом новом, запретном опыте. Вместе против всего мира. Улыбка, которая тронула его губы, была странной — не радостной, а скорее обречённой. — Sì, dai. Perché no? — сказал он, и его голос прозвучал почти беззаботно. Он наклонился и быстро, коротко поцеловал Николо в губы — поцелуй-печать, скрепляющая эту странную договорённость. — Vado a farmi una doccia. Он развернулся и направился в ванную, оставив Николо одного на кухне. Под струями почти обжигающе горячей воды Мидей стоял, уставившись в кафель. Сердце колотилось где-то в горле. Сегодня будет первый раз. Он повторял это про себя, как мантру. Первый и последний, просто чтобы понять, просто чтобы быть ближе к Нико. Просто чтобы... чтобы что? Страх накрыл его с новой силой уже здесь, в замкнутом пространстве душевой кабины. Но было уже поздно. Слово было дано. Дверь в новую, тёмную главу его жизни, только что приоткрытую доверчивой рукой Николо, уже захлопнулась за его спиной. И ключ был выброшен. ~~~ В парах всегда бывают ссоры. Это аксиома. Но что поражало даже их общих знакомых — так это неестественная, почти зловещая гармония, царившая между Николо и Мидеем. За три года — ни одной серьёзной размолвки. Только лёгкие уколы ревности, быстро гасимые страстью или дозой. Они были двумя половинками одного греха, идеально подходящими друг другу в своём падении. Их мир сузился до размеров лофта, забитого сигаретным дымом, пустыми бутылками и приглушённым гулом вечного города за окнами. Но всё когда-то кончается. И их идиллия треснула спустя почти три года самым банальным и в то же время роковым образом. Тот день начался странно, с ощущения липкой, беспричинной тоски. Мидей валялся на потёртом кожаном диване, томясь в ожидании Николо с учёбы. Сам Мидей уже давно работал "курьером" на своего свёкра. Развозить маленькие, тщательно упакованные пакетики по определённым адресам стало его рутиной. Деньги отца он почти не трогал — была своя, грязная, но самостоятельная зарплата. Но сегодня заказов не было, и время тянулось мучительно медленно. Он листал ленту в соцсети, уставившись в яркий экран в полумраке комнаты. И вдруг — словно удар током. Фотография. Молодой человек в лётной форме, с коротко стриженными белыми волосами и серьёзным, сосредоточенным взглядом. Улыбка была сдержанной, но глаза... эти знакомые до боли голубые глаза. Фаенон. Сердце Мидея пропустило удар, а затем забилось с бешеной частотой. Он с трудом дышал, тыча пальцем в экран, чтобы открыть профиль. Это был он. Настоящий, живой. Фотографии с родителями на каком-то светском приёме. Снимки с друзьями в кафе. С Мерготой, которая уже не малышка, а почти школьница, на её лице — та же беззаботная улыбка. И на каждой — Фаенон. Повзрослевший, собранный, нормальный. Живущий той жизнью, от которой Мидей когда-то сбежал. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Тоска, которую он годами топил в героине и объятиях Николо, вырвалась на поверхность с новой, сокрушительной силой. Он зажмурился, пытаясь прогнать образ. «Нет, нет, нет. Прекрати. У тебя есть Николо. У тебя есть эта жизнь. Не разрушай её. Не позволяй прошлому ворваться сюда». Но было поздно. Призрак брата поселился в комнате, неотступно следуя за ним от дивана к окну, от окна к холодильнику. Весь день прошёл в тумане назойливых воспоминаний. Он механически курил, смотрел в одну точку, не замечая, как за окном день сменился вечером, а вечер — глубокой ночью. Николо вернулся поздно, уставший после долгой сессии в университете. Мидей встретил его уже под кайфом — час назад он вогнал себе дозу, чтобы заглушить навязчивые мысли. Героин разлился по венам тёплым, ватным одеялом, приглушив остроту, но не изгнав сам образ. Теперь тоска была мягкой, меланхоличной, но от этого не менее всепоглощающей. Он лежал на кровати, обнажённый, кожа под слабым светом ночника казалась бледной, почти фарфоровой. В воздухе витал сладковато-горький запах наркотика, смешанный с дымом и его собственным потом. Он бессмысленно тыкал в экран телефона, не в силах сосредоточиться. Николо вышел из ванной, вытирая волосы. Капли воды стекали по его смуглой груди, цеплялись за пресс. Он был трезв — учёба не оставляла места для ежедневного употребления, что иногда раздражало Мидея. В трезвом Николо было что-то чужое, неподконтрольное. — Io stasera sopra? — поинтересовался он, бросая полотенце на стул. Голос его был спокойным, привычным. — Sì, non ho voglia di muovermi. — Мидей выдавил улыбку, убирая телефон. Он не был стопроцентным пассивом, но в последнее время всё чаще предпочитал эту роль. Быть «бревном» было проще — не нужно ничего отдавать, можно просто получать, растворяясь в ощущениях, и в то же время оставаться где-то глубоко внутри, в своих мыслях. — Come al solito. — тихо усмехнулся Николо, забравшись на кровать. Он сел рядом, его бедра касались бедра Мидея. — È passato tanto dall'ultima volta che eri sotto. Он взял флакон со смазкой, стоявший, как всегда, наготове. Мидей кивнул, раздвинув ноги шире, движение было ленивым, почти неохотным. — Avevo la luna buona prima. — Он потянулся и чмокнул Николо в ближайшее место — в локоть. Жест был механическим, лишённым нежности. — Cosa te l'ha rovinata allora, mio fogliolina? — Николо выдавил прозрачную жидкость на пальцы, разогрел её и осторожно прикоснусь к напряжённому отверстию Мидея. Он медленно ввёл одну фалангу среднего пальца, почувствовал, как мышцы слабо сопротивляются, и протолкнул палец глубже, добавив безымянный. — Ah... davvero... mi sono disabituato... — Мидей закрыл глаза, закусив губу. Физическое ощущение было далёким, приглушённым кайфом. Его мысли снова поплыли туда, к фотографиям, к голубым глазам на экране. — Vedo un nuovo segno. — Николо остановился, его взгляд упал на внутренний сгиб локтя Мидея, где алела свежая, аккуратная точка. Он мягко взял его руку и прижал губы к этому месту. Поцелуй был долгим, почти скорбным. — Mio padre è passato oggi? — Sì... Non ho potuto dire di no al suo... regalo. — Мидей растянул губы в улыбку, но глаза оставались пустыми. Под ласками пальцев его тело начало отвечать, член постепенно наполнялся кровью. Героин, казалось, вступал во вторую фазу, накладывая на реальность слоистый, размытый фильтр наслаждения. Границы между прошлым и настоящим, между Николо и тем, о ком он думал, начали расплываться. Николо ускорил движение пальцев, выбивая из Мидея тихие, прерывистые стоны. Он наклонился, его губы коснулись уха. — Ti amo così tanto, zuccherino mio. — Свободной рукой он обхватил грудь Мидея, большим пальцем принявшись теребить сосок. Волны химического и физического удовольствия накатывали, смешиваясь. Мидей пытался удержаться в реальности, но она ускользала. Перед его закрытыми веками плясали образы: то белые волосы Николо на фоне тёмной простыни, то такие же, но в лётной форме, на ярком солнце. В ушах звенело. Голос Николо, ласковый и низкий, сплетался с другим голосом в памяти — более сдержанным, родным. — Ti amo anch'io... — прошептал Мидей, его сознание уже плыло по течению. Он приоткрыл глаза, и в полумраке, сквозь наркотическую дымку, черты лица над ним сложились в единственно правильный, желанный, мучительный образ. Имя сорвалось с губ само, тихо, с той интимной нежностью, которую он никогда не позволял себе с Николо: — Фаенон... — Cosa? — Николо замер, его пальцы остановились внутри. Он смутился, не понимая. Но Мидей уже не слышал. Он улыбался потерянно, его взгляд был направлен сквозь Николо, в какую-то далёкую, недостижимую точку. — Davvero, Phainon... mi sei mancato così tanto... Тишина, наступившая после этих слов, была леденящей. Николо осторожно, будто боясь разбудить, вынул пальцы. Он смотрел на лицо Мидея, на его блуждающую улыбку, и почувствовал, как у него самого задрожала нижняя губа. Спрашивать, допрашивать человека под героином было бессмысленно. Истина, страшная и унизительная, была уже высказана. Он не был первым. Он никогда не был первым. Он был лишь суррогатом, бледной копией, телом, которое целовали, думая о другом. Не говоря ни слова, Николо накрыл Мидея одеялом, как покрывалом на покойнике. Потом встал и ушёл обратно в душ. Там, под шум воды, он дал волю слезам — тихим, яростным, горьким. Он плакал не только из-за предательства, но и из-за краха иллюзии, которую сам же и выстроил. Он думал, что спас Мидея, что они — два изгоя, нашедшие друг друга. А оказалось, он лишь предоставил удобную клетку для птицы, которая всегда пела песню о другом. На следующее утро, когда Мидей пришёл в себя с тяжёлой, свинцовой головой и пустотой в душе, его ждал не завтрак, а чемодан, стоящий у двери, и лицо Николо, искажённое холодной, скупой яростью. — Ho sentito tutto ieri sera. — Его голос был ровным, безжизненным. — Il mio nome è Nicolo. Non sono il tuo sostituto, né il tuo stupido fratello perduto. Vattene. Мидей не спорил. Не было сил, не было даже желания. Он молча, автоматически собрал свои вещи — их оказалось до обидного мало. Он взял билет на первый же рейс до Афин, купленный на отцовские деньги, которые снова стали его единственным прибежищем. И уехал. Не сломленным, а опустошённым. С грузом новой, ещё более гнетущей зависимости и с пониманием, что даже в самом бегстве от прошлого, он тащил его с собой, как приговор, как проклятие. Италия, начавшаяся с потерянного телефона, закончилась потерянным именем в тёмной спальне. И дверь в эту главу его жизни захлопнулась навсегда. ~~~ Наши дни. Две недели. Казалось, вечность. Оказалось — лишь хрупкий, обманчивый максимум, карточный домик, рассыпавшийся от первого же порыва внутреннего ветра. Мидей сорвался. Он ушёл ночью, с подлостью вора и отчаянием затравленного зверя. Выскользнул из пентхауса, пока Фаенон спал глубоким, заслуженным сном, лицом уткнувшись в подушку. Мидей не выдержал. Тиски абстиненции сжались так, что разум помутнел, и остался лишь один, жгучий, всепоглощающий инстинкт. Он уговаривал себя, бормоча в темноте лифта: это в последний раз. Совсем последний. Ему нужно просто снова почувствовать это, чтобы навсегда убить в себе желание. Странная, уродливая логика зависимости: нужно упасть на дно, чтобы оттолкнуться. В первый раз он начал выздоравливать как-то случайно, почти без воли. А теперь... теперь это будет осознанный, прощальный ритуал. Он морально подготовился. Он солгал себе — и почти поверил. Домой он не вернулся. Мысль о том, чтобы будить всех своим шатающимся видом, о возможном испуганном взгляде Мерготы, была невыносима. Решил: отойдёт на своей старой, пыльной квартирке, которую купил когда-то. А утром придумает что-нибудь. Скажет, что встретил девушку. Или парня. Неважно. «Уходил трахаться» — звучало грубо, цинично и правдоподобно. Фаенон купится. Он ведь хочет верить. А главное — он никогда не узнает правды. Мидей дал ему слово. И теперь, сидя на грязном линолеуме в полуподвальной квартирке своего дилера, он это слово предавал. Уже второй день. Воздух в комнате был густым и тяжёлым: сладковатый запах травы смешивался с едким дымом сигары, пылью и чем-то затхлым, будто из давно не открывавшегося холодильника. На столе, заваленном пустыми банками, валялись разобранные зажигалки, грязные купюры и маленькие, зловещие пакетики. — Чувак, это хорошо, что ты сегодня зашёл. — начал Леонардо, удобнее устраиваясь на продавленном диване. Он затянулся сигарой, выпустив медленное, сизое кольцо. Лицо его, обветренное и испещрённое ранними морщинами, было спокойным. — Я завтра улетаю отсюда. Возможно, навсегда. — Куда? — Мидей оторвался от только что проложенной на зеркале белой дорожки. Он резко провёл тыльной стороной ладони под носом, втягивая остатки, и голос его прозвучал гнусаво и отстранённо. — Не знаю. Либо на Запад, либо в Мексику. Пока думаю. — Лео пожал плечами, его взгляд блуждал где-то по потолку, заляпанному пятнами. — И зачем? Блять, не уезжай. — голос Мидея стал настойчивым, почти детским. Он нахмурился, покачав головой. — Я же нигде не найду нового дилера. Мы с тобой ещё с Милана... ты мой последний нормальный дилер. — Ты меня тоже пойми. — Лео вздохнул, сбрасывая пепел на пол. — У меня этого добра, — он кивнул на стол. — Навалом. Но покупателей, брат, двое. Ты и какой-то придурок, который уже месяц как в ступоре. Я не могу работать на тебя одного. Это не бизнес, это благотворительность какая-то. В Афинах просто невозможно толкать. Я хочу найти страну, где спрос больше предложения. Где люди не боятся жить ярко. Понимаешь? — Греция — наша родина, ты не можешь так вот взять и съебаться. — Мидей скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть убедительно, но его зрачки были огромными, чёрными, выдавая всю глубину его "нормальности" . — Родина? Sei scemo? — Лео рассмеялся коротким, сухим смешком. — Sono italiano, ragazzo! — E chissenefrega!— выкрикнул Мидей, внезапно вскакивая с пола. Его движения были резкими, несогласованными. — Bro, non mollarmi qui da solo! Un dealer come te non lo trovo da nessun’altra parte! — Questo è il mio mestiere. — спокойно, почти устало ответил Лео. — Vieni con me. Sarai sempre lì vicino. Он потянулся и взял Мидея за запястье, притягивая к дивану. Но тот замер, растерянность и паника на секунду сменили злость. Уехать? Бросить всё? Фаенона? Свой хлипкий, только начавший выстраиваться мостик к нормальной жизни? — No... — выдохнул он. — Me lo immaginavo. — Лео отпустил его руку. — Тогда так. Всё, что ты сегодня употребил, идёт за мой счёт. На прощание. Tanto è l’ultima volta che ci vediamo. — Traditore... — прошипел Мидей, обиженно отводя взгляд. Губы его дрогнули. Если Лео уедет, он останется в этой проклятой стране один на один со своей ломкой. Найти нового поставщика в Афинах — задача почти невыполнимая. Это не Италия, где всё течёт рекой. Здесь всё тихо, подпольно, страшно. Возможно, он никогда больше не сможет достать ничего серьёзного. Эта мысль вызывала не облегчение, а животный, панический ужас. — Dai, amico, non ti offendere. — Лео смягчился, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее сожаление. — Vuoi scopare finché sono ancora qui? Это предложение, брошенное так легко, стало последней каплей. В нём была вся грязь, всё дно, на которое он опустился. Не просто химическая зависимость, а эта мерзкая, унизительная плата, которую он иногда вносил, не из-за отсутствия денег, а просто ради удовольствия. В тот момент, сквозь наркотический туман, с болезненной ясностью возник образ Фаенона. Чистого, спящего в своей аккуратной комнате. Того, кто верил. — No... — повторил Мидей, на этот раз тихо, но твёрдо. Он грубо стряхнул с себя прикосновение, которое уже казалось ожогом, натянул на себя куртку и, не оглядываясь, вышел в ночь, хлопнув дверью. Он шёл, не чувствуя холода, не видя дороги. Инстинкт, сильнее страха, сильнее ломки, нёс его обратно — в пентхаус, на ту самую улицу, к тому самому дому, который был и тюрьмой, и единственным пристанищем. Он втёрся внутрь, как тень, миновав спящую гостиную, где горел ночник в форме луны. Открыл знакомую, тяжёлую дверь. Комната Фаенона пахла чистотой, свежим бельём и едва уловимым его парфюмом — ничего общего с вонью того подвала. В слабом свете, падавшем из окна, было видно аккуратно разложенные книги на столе, модель самолёта на полке. Мидей, не раздеваясь, в грязных джинсах и пропахшем дымом свитере, рухнул на кровать рядом с братом, отодвинув одеяло. Фаенон проснулся почти мгновенно — сон пилота чуткий. Он вздрогнул, ощутив чужую тяжесть, холод и запах. — Что за нахер? — голос его был хриплым от сна, но в нём уже зазвенела тревога. Он попытался оттолкнуть непрошеного гостя, сел, щурясь в темноте. — Мидей? Ты где был, идиот? Я тебя весь день вчера искал, звонил... Мергота плакала, думала, ты тоже исчез... Но Мидей уже не слышал. Его тело обмякло. Дыхание стало глубоким и неровным. Он не просто уснул — он отключился, провалился в бездну, куда его увлёк химический шторм в крови. Он был далеко. Очень далеко. Фаенон сидел несколько секунд, вглядываясь в его профиль, освещённый лунным светом. Потом тихо, с какой-то горькой нежностью, выдохнул. — Блять... какой же ты идиот... Он ткнул его в плечо, но тот лишь глубже ушёл в себя. И тогда Фаенон сдался. Он улёгся обратно, осторожно, чтобы не разбудить, обнял брата за торс, прижался лбом к его спине. Он почувствовал странный, сладковато-горький запах, смешанный с потом и холодом улицы, но мозг отказался его анализировать. Он слишком устал. Слишком сильно хотел, чтобы всё было хорошо. — Главное, что вернулся. — прошептал он в темноту, уже почти засыпая. — Завтра всё расскажешь. Обязательно. И он обнял его крепче, не понимая, что обнимает призрак. Что его брат, вернувшийся, принёс с собой мину замедленного действия, спрятанную в собственной крови. ~~~ Фаенон проснулся от странного, неприятного ощущения — будто на его живот пролили тёплую воду. Сознание возвращалось медленно, сквозь пелену глубокого сна. Он разлепил веки, ещё не понимая, где находится, и опустил взгляд. На его животе, поверх тонкой майки, лежала рука Мидея. Она была не просто тёплой — она была мокрой, липкой от пота, и влага уже проступила сквозь ткань, тёплым пятном касаясь кожи. Фаенон нахмурился, медленно приходя в себя. Почему он так сильно потеет? Ему жарко? В комнате было прохладно, утренний весенний воздух струился из приоткрытой форточки, неся запах мокрой земли. Осторожно, стараясь не потревожить сон брата, Фаенон приподнялся на локте. Мидей лежал на спине, дыхание его было неглубоким, прерывистым. Его лицо, обычно столь выразительное даже во сне, казалось застывшей маской — бледной, с тёмными тенями под глазами, на лбу блестела испарина. Фаенон мягко стянул с них одеяло, сам встал с кровати. Босые ноги коснулись прохладного паркета. Он подошёл к окну и распахнул его шире, впуская больше свежего воздуха. Потом вернулся к кровати. Интересно, где он был вчера, что даже не разделся? На Мидее были те же джинсы, что и вчера, и толстый свитер, явно не предназначенный для сна в тёплой комнате. Фаенон, с тихим вздохом, начал осторожно стаскивать с брата тяжёлую шерстяную кофту. Мидей слабо забормотал что-то на итальянском, но не проснулся. Под кофтой оказалась простывшая, насквозь мокрая футболка. Она прилипла к телу, обрисовывая контуры рёбер и ключиц, и потемнела до тёмно-серого от пота. Фаенон замер, глядя на него. Он хмурился во сне, будто боролся с кошмаром. Веки подрагивали. Всё его тело было покрыто холодной, обильной испариной, какой не бывает просто от жары. Фаенон приложил тыльную сторону ладони ко лбу брата — кожа была не горячей, а скорее прохладной, липкой, как после долгой пробежки в промозглую погоду. Тревога, тихая и щемящая, шевельнулась где-то глубоко внутри, но Фаенон отогнал её. Не будить. Пусть спит. Он сам ужасно не любил, когда его тревожили. Да и скоро проснётся их маленький домашний тиран — Мергота обязательно ворвётся сюда, чтобы поднять всех на ноги. Решив оставить всё как есть, Фаенон тихо вышел из комнаты и направился в ванную. Ему нужно было собраться в университет. Вода в душе была почти ледяной, чтобы окончательно прогнать остатки сна и странной тревоги. Он стоял под струями, глядя, как капли стекают по кафелю, когда дверь ванной приоткрылась. — Фаенон, на пару слов можно? — В проёме стоял Еврипон. Он выглядел невыспавшимся, помятым, в дорогом, но как-то по-домашнему надвинутом халате. В его обычно уверенных глазах читалась усталость и что-то ещё — озабоченность. — Да, конечно, пап. — пробормотал Фаенон, вытирая лицо и выплевывая пасту. Он повернулся к отцу, натягивая чистую футболку. — Твою маму... — Еврипон начал, понизив голос, будто боясь, что его услышат за стенами. — Её немного пугает Мидей. Он... ведёт себя агрессивно по отношению к ней. И я... мы думаем, что, возможно, не лучшая идея оставлять его наедине с Мерготой. — Он тщательно подбирал слова, взвешивая каждое, его пальцы нервно теребили пояс халата. Фаенон почувствовал, как внутри у него что-то холодно и жестко сжалось. Он вытер лицо полотенцем, резким движением откинув мокрые волосы со лба. — То, что он огрызается с мамой. — сказал он ровно, но в голосе зазвенела сталь. — Никак не распространяется на Мерготу. Спроси у неё самой. Пусть расскажет, как они ладят. — Он взял с полки расчёску, проводя ею по волосам с неестественной тщательностью. — Ты и сам прекрасно знаешь, пап, кто виноват в этой ситуации. Это её вина, что Мидей теперь смотрит на неё, как на чужака. Или ты думаешь, четыре года молчания и игнора можно стереть одним «здравствуй, сынок»? Не дожидаясь ответа, Фаенон прошёл мимо отца, оставив его стоять в дверном проёме, и направился на кухню. Воздух между ними повис тяжёлым, невысказанным упрёком. На кухонном столе, в лучах утреннего солнца, уже стоял его завтрак. Строгий, почти спартанский: тосты из цельнозернового хлеба с пюре из авокадо, ломтик лосося, три перепелиных яйца всмятку. Он сел на диету несколько месяцев назад — будущему пилоту нужно быть в идеальной форме. Он механически начал есть, но мысли его были далеко. Два года учёбы осталось. И всё чаще в последнее время его посещали сомнения, ползучие и навязчивые, как плесень. Зачем он всё это затеял? Отец построил империю. У него есть готовая, отлаженная машина бизнеса. Фаенон мог бы просто войти в неё, ничего не делая, и жить на проценты. Но мысль об этом вызывала у него почти физическое отвращение. Если у него когда-нибудь будут дети... как он сможет смотреть им в глаза и говорить о важности труда, целеустремлённости, если сам проедает чужое? Деньги отца пахли потом, бессонными ночами, холодным расчётом. Они не были лёгкими. И получить их просто так казалось предательством. Мысли о семье, о детях, вызывали ещё более смутное беспокойство. С женщинами у него как-то... не складывалось. Последние отношения, те самые, "перспективные", развалились прошлым летом, оставив после себя лишь чувство пустоты и недоумения. Он выполнял все ритуалы — цветы, ужины, комплименты, — но внутри оставался холодным наблюдателем. А мысли... иногда, особенно после откровенных разговоров с Мидеем, его посещали другие, смутные мысли. О том, что, возможно, он ищет не там. Что ключ к его собственному счастью лежит в другой плоскости, которую он даже не осмеливается как следует рассмотреть. Мидей, во всей своей разрушительной страсти, хотя бы знал, кто он и чего хочет в этой сфере. А Фаенон... Фаенон просто плыл по течению, пытаясь соответствовать ожиданиям, которые, как он начинал подозревать, были не его собственными. Его размышления прервало тихое шарканье тапочек. Маленькая рука коснулась его колена. — Кажется, Мидей заболел... — Мергота произнесла это так грустно, что Фаенон мгновенно вернулся в реальность. Она прижалась щекой к его бедру, и в её огромных глазах стояла неподдельная тревога. — Заболел? Почему ты так думаешь? — Фаенон отложил вилку. — Он весь мокрый... и дышит как-то не так... Когда ты так болел, мама сказала, что это плохо. — Она явно расстраивалась. Воспоминания о том, как Фаенон лежал с гриппом, а ей запрещали к нему подходить, видимо, были ещё свежи. Холодная волна тревоги накатила с новой силой. Фаенон вспомнил свою руку, мокрую от пота брата. Люди просто так не потеют, как после марафона. Значит, правда, заболел. Чёрт. А он всю ночь проспал с ним в обнимку. Теперь он точно подхватит заразу. Пропускать пары в середине семестра было смерти подобно. С отчаянием обречённого он решил, что раз уж микробы, если они есть, уже проникли в его организм, то делу не помочь. Закончив завтрак, он отнёс тарелку к раковине и направился обратно в спальню. — Мидей? — Фаенон тихо закрыл дверь, приглушив звуки просыпающегося дома. Он присел на край кровати. Брат лежал в той же позе. Фаенон осторожно убрал с его лба рыжие, слипшиеся от пота волосы и замер. Кожа не была горячей. Она была холодной, влажной, липкой, как у человека в глубоком обмороке или шоке. Никакой температуры. Сердце Фаенона упало, ударившись где-то в районе желудка ледяным комом. В голову полезли обрывки статей, случайно услышанных разговоров, страшных новостных сводок. Нет. Не может быть. Мидей же обещал. Он дал слово. Разве можно так легко предать своё же слово? Рука Фаенона, будто сама по себе, потянулась к лицу брата. Он большим и указательным пальцем осторожно раздвинул ему веки. И мир рухнул. Зрачки. Крошечные, точечные, как булавочные уколы, почти невидимые на фоне яркой жёлтой радужки. Они не отреагировали на свет, струящийся из окна. Они были мёртвыми чёрными точками на ещё живом лице. Фаенон дышал редко и поверхностно. Он знал, что должен проверить ещё кое-что. Медленно, с каменным лицом, он закатал рукав мокрой футболки Мидея. И там, на смуглой коже внутреннего сгиба локтя, среди старых, белесых шрамов, красовались два свежих, багровых следа. Аккуратные, профессиональные. Не попытка новичка, а уверенный укол того, кто знает, как это делается. Всё внутри Фаенона опустошилось. Вся его вера, вся наивная надежда, весь его титанический труд последних двух недель — всё превратилось в пыль. Он не чувствовал даже злости. Только леденящую, всепоглощающую пустоту и горькое, унизительное прозрение. Какой же он был дурак. Наивный, слепой, самонадеянный дурак. Он думал, что его любви, его братской опеки хватит, чтобы вырвать человека из лап химического монстра. Он верил в силу слова, в силу их детской связи. Он играл во врача, в спасителя, не имея ни малейшего представления о болезни, с которой боролся. Он не сдался. Это не было белым флагом. Это было холодное, ясное признание поражения в одном конкретном сражении. Битва за Мидея была не той, которую можно выиграть в одиночку, с помощью одних лишь объятий и доверительных разговоров. — Дурак... — прошептал он, и голос его был тихим, полным не к нему, а к самому себе обращённой горькой иронии. Он опустил голову, уперев лоб в прохладное, потное плечо брата, и зажмурился, пытаясь удержать в глазах жгучие, бесполезные слёзы. — Я такой дурак... Тишина в комнате была теперь иного качества. Она была тяжёлой, звонкой от осознания правды, которая лежала между ними, как треснувшее зеркало. ~~~ Вечер медленно опускался на пентхаус, окрашивая стены в мягкие сиреневые тона заката. На кухне, залитой тёплым светом подвесной лампы, Мидей сражался с пластиковой упаковкой, издававшей настойчивое хрустящее шипение. Внутри угадывалось что-то яркое, разноцветное — то ли шоколадные батончики, то ли французские пирожные «макаронс», которые так любила Мергота. Его пальцы слегка дрожали, и он злился на эту неподатливую плёнку. Мергота, устроившись на гранитной столешнице, болтала ножками, ударяя пятками по фасадам шкафчиков. Её взгляд, полный нетерпеливого ожидания, был прикован к заветной коробке. — А почему ты не кушал утром? — спросила она, отвлекаясь на свой носок. — Сегодня такие вкусные штучки были... шарики красные, с кремом, и хлеб был хрустящий, как печенье. — Она ухватилась за край носка, пытаясь стащить его. — Не снимай с себя одежду. — Мидей, не глядя, мягко отвел её руку, наконец одолев упаковку. Он вытащил картонную подложку, и его обдало волной приторно-сладкого аромата ванили, миндаля и ягод. Перед ним лежали идеальные круглые «макаронс» — розовые, фисташковые, шоколадные. Слюнки потекли. Но не детский восторг охватил его, а странная, почти болезненная жажда сладкого. Организм, истощённый химическими бурями, требовал быстрых углеводов, глюкозы, любого топлива. — Можно взять одну? — он спросил у сестрёнки, словно у хозяйки сокровищ, и сам удивился этой слабости. — Да. — великодушно разрешила Мергота, выбрала розовый, самый большой, и потянула ручки к нему, чтобы он помог ей слезть. — Мама говорит, что я маленькая и мне можно только одну в день... — она сделала паузу, ступив на пол, и посмотрела на него с серьёзностью учёного. — ...а ты большой. Значит, тебе нужно мно-о-ого! С этими словами она радостно умчалась в гостиную, крепко сжимая в кулачке своё сокровище. Мидей откусил от фисташкового «макаронса». Сладость взорвалась во рту, такая интенсивная, что аж заломило зубы. Он почти не почувствовал вкуса фисташки — только сахар, сахар и ещё раз сахар. Это было не наслаждение, а акт утоления жажды. Он, не глядя, вытащил из кармана телефон. Пальцы сами набрали знакомый, уже почти стёртый из памяти, но от этого не менее родной номер. Уголёк надежды тлел в груди. — Алло, Лео. — Голос его звучал натянуто-небрежно. Он откусил ещё. — Как ты там, братан? — Sono già a Città del Messico, amico! Per ora mi fermo qui. — Голос в трубке был шумным, на фоне слышались гудки машин, чужая речь. Лео рассмеялся. — Come stai, fratello? Не соскучился? — Да вот, ем какую-то сладкую хуйню. — Мидей положил недоеденное пирожное на стол, оставив липкий след. Он понизил голос, хотя на кухне никого не было. — Я хотел спросить... У тебя нет тут, в Афинах, друзей? Или ну... знакомых в твоей сфере? Capisci? На другом конце провода повисла пауза. — Не-а. — наконец ответил Лео, и в его голосе прозвучала искренняя досада. — Как-то не обзавёлся. Прости, браток. Сам знаешь, как там всё закрыто. Надежда начала гаснуть, переходя в знакомую, тошную панику. Она подступала к горлу, сдавливая его. — Я чувствую, что сейчас сдохну. — голос Мидея сорвался на шёпот, но в нём прозвучала и мольба, и что-то похожее на шутку, чтобы не заподозрили в отчаянии. — Может, у тебя на старой квартире хоть что-нибудь осталось? Хоть крошка, Лео. — Sinceramente non me lo ricordo. — задумчиво протянул Лео. — Entra e guarda sotto il letto. Magari c’è qualcosa. Чёрт, мой автобус уже отходит, я опаздываю! Ci sentiamo dopo, fratello! Связь прервалась. Мидей застыл, сжимая в потной ладони телефон. «Загляни под кровать». Это было как пароль в постапокалиптическом мире. Ключ. Возможность. Сахар во рту внезапно стал противен. Он швырнул остаток пирожного в раковину и рванул к выходу, движимый одной мыслью: нужно добраться туда, пока квартира не опустела окончательно, пока какой-нибудь новый жилец не выбросил «что-нибудь» вместе с хламом. В прихожей он столкнулся с Фаеноном грудью в грудь, едва не сбив его с ног. Сердце Мидея упало, а затем забилось с бешеной силой. Чёрт! Он так рано? Или это время пролетело незаметно? — Хей, куда ты так бежишь, а? — Фаенон улыбался, но улыбка была какой-то странной — не расслабленной, а внимательной, изучающей. Он сбросил с плеча сумку с учебниками, и этот простой бытовой жест почему-то показался Мидею угрожающим. — Да так... Забрать кое-что нужно. — Мидей попытался сделать шаг в сторону, чтобы обойти брата, но тот мягко, но неумолимо преградил ему путь, оказавшись между ним и дверью. — Последнюю пару отменили. — сообщил Фаенон, делая ещё один маленький шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. Мидей отступил, оказавшись прижатым к прохладной стене. Запах Фаенона — свежий, чистый, с оттенком улицы и чего-то своего, родного, — ударил в нос, такой контрастный по сравнению с тем, что он надеялся найти под леонардовской кроватью. — Это... очень круто... — пробормотал Мидей, теряясь. Его мозг, заточенный на одну цель, с трудом переключался. — Эта твоя вещь... — Фаенон опустил голос почти до шёпота, и в нём зазвучала мягкая, но стальная нотка. Он наклонился чуть ближе. — Она важнее меня? Вопрос повис в воздухе, как удар хлыста. Мидей ошеломлённо моргнул. — Что? — Он вжался в стену, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Что происходит? Это не его Фаенон. Его Фаенон не говорит таким голосом, не смотрит таким пронзительным, почти болезненным взглядом. — Мне нужно в душ. — продолжил Фаенон, как ни в чём не бывало, но его рука поднялась и тёплая ладонь легла на щёку Мидея. Прикосновение было одновременно нежным и невероятно тяжёлым. — А потом я так хочу готовиться к аэронавигации... в твоих объятиях. Он наклонился ещё ближе, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Мидей перестал дышать. В голове смешались всё: сладкий привкус во рту, адская тяга, горящая в каждой клетке, образ пыльной квартиры... и это лицо. Эти знакомые до боли глаза, в которых сейчас читалось что-то очень сложное — вызов, мольба, манипуляция, любовь. — Послушай... Фаенон... я бы очень хотел, но мне правда нужно... — он попытался выдать хоть что-то связное, но голос предательски дрогнул. — Мгм... Ну, хорошо... — Фаенон медленно отстранился, и его лицо стало обычным, только в уголках губ затаилась тень разочарования, настоящего или наигранного — Мидей не мог понять. — Если есть что-то в твоей жизни важнее меня... то хорошо. Выбирай. Он пожал плечами, повернулся и не спеша пошёл в сторону ванной, оставив Мидея одного в прихожей, прижатым к стене невидимыми тисками. И случилось невероятное. Ноги, готовые было рвануть к двери, словно вросли в пол. Всё его существо, каждая фибра, требовавшая дозы, вдруг наткнулось на непреодолимую преграду. Это был не голос разума. Это было что-то глубже, древнее, инстинктивное. Мысль о том, чтобы увидеть в этих глазах не эту игру, а настоящее, леденящее разочарование, оказалась страшнее ломки. Сильнее животного страха перед болью. Он тяжело выдохнул, и воздух вышел из него со стоном. Он даже не поверил сам себе, развернулся и, словно сомнамбула, побрёл обратно — не к двери, а в спальню. Провалился на кровать, уставившись в потолок. Внутри всё выло и рвалось на части, требуя своего. Но он лежал. Выбрав. Впервые выбрав что-то другое. Спустя время, уже под мерный шум воды в душе, он начал приходить в себя. Тело била мелкая дрожь, но адская острота желания понемногу отступала, уступая место измождённой пустоте и странному, непривычному чувству... гордости? Нет, не то. Облегчения. Дверь открылась, впуская пар и запах геля для душа. Фаенон вошёл, в мягкой футболке и тёплых спортивных штанах. Волосы были влажными. В руках он держал планшет. Его взгляд встретился с взглядом Мидея, и в нём уже не было той театральной печали, а лишь тихое, выжидающее любопытство. — О-о. — тихо протянул Фаенон, подходя к кровати. — Ты выбрал меня. А не свою «вещь». Он не стал ждать ответа. Просто плюхнулся на кровать рядом и устроился спиной к его груди, запустив учебное приложение на планшете. Вес его тела, тёплый и реальный, прижал Мидея к матрасу. — Разве может быть что-то дороже тебя? — хрипло улыбнулся Мидей, переворачиваясь на бок, чтобы удобнее обнять брата. Дрожь в руках понемногу утихала. — Итак... — Фаенон ткнул пальцем в экран. — Какие виды навигации применяются в гражданской авиации? Визуальная, инструментальная, радионавигация и инерциальная. — он прочёл варианты вслух, молчаливо заставляя Мидея вникать. — Визуальная... радионавигация... инструментальная... и... хм... — Он приподнял бровь, закинув голову назад, чтобы посмотреть на Мидея снизу вверх. В его глазах светился не вызов, а что-то вроде... совместной игры. — Что-то там с инерцией...? — неуверенно выдал Мидей, чувствуя, как смешно и нелепо это звучит посреди такого серьёзного вопроса. — Умничка. — тихо хихикнул Фаенон и повернулся к планшету, удобнее утопая в его объятиях. Он чувствовал, как постепенно расслабляется спина Мидея, как его дыхание выравнивается. Это была не сдача. Это была новая тактика. Если слова и уговоры не работали, если обещания рассыпались в прах, может, сработает это. Это простое, физическое присутствие. Это «я здесь, я твой якорь, и если ты сорвёшься — ты потеряешь и это». И пока Мидей, превозмогая внутреннюю бурю, вникал в различия между VOR и NDB, пытался запомнить, что такое инерциальная система, Фаенон знал: главный экзамен сейчас сдаёт не он. И, кажется, Мидей только что сдал свой первый, маленький, но невероятно важный зачёт. Не по навигации. По доверию.