Брат по выбору

Где-то на третий день их странного, тихого противостояния болезни, к импровизированным "занятиям" добавился новый, неожиданный участник. Маленький, но крайне настойчивый. Её ровно в десять, несмотря на протесты, уводили спать, но до этого она властвовала безраздельно. Мергота, оставив в стороне яркие игрушки и планшеты с мультиками, почему-то всерьёз возжелала сидеть с братьями. Было совершенно не ясно, что могло привлекать шестилетнего ребёнка в монотонных вопросах о подъёмной силе крыла или законах Бернулли, но она впитывала это с тем же сосредоточенным видом, с которым разглядывала картинки в сказках. Может, дело было не в аэродинамике, а в самом звуке голоса Фаенона, в его спокойной уверенности, в самой атмосфере тихого совместного дела — того, чего так не хватало в этом огромном, стерильно-холодном доме. Мидей смирился. Он лежал на диване, уткнувшись лицом в подушку, пропуская мимо ушей ровный, методичный голос брата и эти абстрактные, идиотские, на его взгляд, вопросы. Но внутри бушевала другая буря, куда более реальная и мучительная. Желание дозы не утихало — оно видоизменилось. Острая, режущая ломка первых дней потихоньку отступила, сменившись иным состоянием, гораздо более страшным в своей безнадёжности. Тело перестало бунтовать так яростно, но зато душа, лишённая привычного химического кайфа, погрузилась в абсолютный вакуум. Он не победил. Он просто выдохся. И теперь в нём не было ничего. Ни злости, ни тоски, ни даже той изматывающей боли. Только плоская, безцветная пустота. Он потерял всякий вкус к жизни. Еда превратилась в безвкусную массу, которую он жевал и глотал механически, потому что Фаенон сидел напротив и смотрел, и потому что нужно было как-то поддерживать это никчёмное существование. Душ он принимал, только когда брат буквально за руку затаскивал его под струи воды, которые казались ему либо ледяными, либо обжигающими, но никогда не приносили облегчения. Он не жил — он медленно разлагался, и только упрямая, титаническая воля Фаенона тянула его за собой, не давая окончательно скатиться в небытие. Вот и сейчас, сидя за огромным обеденным столом из полированного чёрного дерева, Мидей просто смотрел в тарелку. Перед ним лежала идеально приготовленная овсяная каша с ягодами и орехами — полезно, сбалансированно, заботливо. Он видел не еду, а абстрактное пятно коричневого и красного цвета. Его мысли витали где-то в параллельной реальности, где всё имело смысл и цвет, где были желания. Он был абсолютным лузером, во всех смыслах этого жестокого слова. У него не было ни единого желания, кроме одного — того, которое он пытался убить. Ни целей, ни мечтаний, ни даже намёка на интерес к завтрашнему дню. Если бы не отец-миллиардер, он бы уже давно валялся на панели, гнил в подворотне или умер от передозировки в каком-нибудь притоне. Если бы не Фаенон, он бы умер от голода, сидя в этой самой золотой клетке, потому что не нашёл бы в себе сил даже дойти до холодильника. Он был паразитом, полностью зависящим от обстоятельств и доброй воли других. А без этой подпитки извне он был просто трупом с открытыми глазами. Дышащим мешком с костями и тоской. «Нужно найти хобби.» — где-то на задворках сознания прозвучала чужая, разумная мысль, вероятно, вычитанная Фаеноном в какой-то статье о реабилитации. Какое-нибудь увлечение, чтобы снова почувствовать вкус к жизни. Но что он вообще умел? Что у него когда-либо получалось? Прожигать отцовские деньги? Да, в этом он был виртуоз. Переводить средства в прах, пепел, пустоту — его главный талант. И всё. Больше ни на что он не был способен. Разве так сложно — найти увлечение? Оказалось, что для человека, у которого изъяли душу и заменили её химией, — невозможно. С отвращением, почти физическим, он отодвинул от себя тарелку. Еда подступила комком к горлу. Не голоден. Он никогда больше не будет по-настоящему голоден. Поднявшись, он побрёл в свою — нет, в их — комнату. И тут, словно удар под дых, нахлынуло воспоминание. Все его вещи. Весь его старый мир — книги, которые он никогда не читал, диски с музыкой, которую больше не слышал, безделушки, которые когда-то что-то значили, — всё было бесследно уничтожено в порыве родительского «очищения». Нельзя вытащить из прошлого нить, чтобы снова увлечься, если само прошлое стёрто в порошок. Круто. Спасибо, дорогие родители, вы не только выгнали, вы ещё и похоронили того, кем я был. Если я вообще кем-то был. Он вышел из комнаты и направился в гостиную, не имея цели, просто двигаясь, чтобы не стоять на месте. И замер на пороге. На персидском ковре стоимостью с маленькую иномарку резвились два кролика. Живые, пушистые, чёртовы кролики. Один белоснежный, как облако, другой — в коричневых пятнах. Они прыгали, тыкались носами в дорогой ворс, оставляя на нём крошечные травинки. Мидей медленно, очень медленно ущипнул себя за внутреннюю сторону предплечья — больно. Он лихорадочно стал перебирать в памяти последние часы. Он ничего не употреблял. Он был почти уверен. Почти. Но что, если?.. Что, если это галлюцинация? Та самая, о которой предупреждали, — когда мозг, лишённый допинга, начинает выдавать такие сюрреалистичные картинки? Он чувствовал себя сумасшедшим. Полным, окончательным психом, у которого в роскошной гостиной плодятся галлюцинаторные грызуны. — Ебанный в рот... — выдохнул он, не в силах отвести взгляд. Его размышления прервал знакомый топот. Кто-то очень маленький и быстрый мчался сюда, отчаянно шлёпая босыми пятками по паркету. Откуда она вообще... Мергота влетела в гостиную и, увидев Мидея, замерла как вкопанная. Её широко раскрытые глаза метнулись от него к кроликам и обратно. Затем, с внезапной, трогательной решимостью, она шагнула вперёд и встала перед зверьками, расставив ручки в стороны, пытаясь заслонить их собой. Она была так мала, что не могла закрыть даже одного, но её поза кричала о безоговорочной готовности к защите. — Где ты их нашла? — Мидей заставил свой голос звучать мягче, почти дружелюбно. Внутри всё сжалось от этого абсурда. Девочка нахмурила бровки, её лицо выражало крайнюю степень серьёзности и переживания. — Я утром слышала... как папа сказал повару, что хочет кролика на ужин. — прошептала она, словно сообщая государственную тайну. — Я... я спасла их. Они были на кухне, для персонала... Я тихо-тихо взяла. Мидей поднял взгляд с её испуганного лица обратно на кроликов. Они были крошечными, явно декоративными, с ухоженной шёрсткой и глупыми розовыми носами. Совершенно не похожими на животных, которых подают к столу. Да и в их доме мясо никогда не разделывали на кухне — для этого были специальные помещения и люди. — Мергота, они же слишком маленькие, чтобы их есть. — сказал он, и его собственные слова прозвучали в его ушах дико. Он объяснял ребёнку основы гастрономии, стоя посреди гостиной с галлюцинаторными (или нет?) кроликами. — Вот именно! — воскликнула она, с энтузиазмом качнув головой и топая ножкой. — Мы не можем позволить им убить этих малышей! Мы должны их защитить! Мидей смотрел на неё, на её горящие праведным гневом глаза, на этот наивный, чистый порыв спасти невинных. И внезапно его накрыла такая волна усталости и отрешённости, что даже этот сюрреалистичный спектакль перестал иметь значение. Что ему до кроликов? Что ему до чего бы то ни было? Он просто развернулся и молча ушёл. Ладно. Пусть играет в спасение. В конце концов, что пара кроликов может ей сделать? Поцарапают — получит жизненный опыт. Он вернулся в спальню и сел на край кровати, опустив голову на руки. Прошло уже так много дней, как они с Фаеноном спали вместе. Каждую ночь — одно и то же: спина к спине, или Фаенон, обняв его сзади, или он, уткнувшись лицом в его плечо. Физический контакт, которого он когда-то так жаждал, стал ещё одной рутиной, частью этого мучительного процесса "выздоровления". Где-то глубоко, под толщей апатии и химического пепла, всё ещё тлел уголёк той старой, болезненной любви, желания быть с ним единым целым, не братом, а чем-то большим. Но теперь даже это почти не вызывало отклика. Даже Фаенон, его единственный якорь, его свет, стал казаться тусклым и далёким сквозь непробиваемое стекло его внутренней пустоты. Он перестал чувствовать. И это было самое страшное. ~~~ Время не шло — оно мчалось, неуловимое и безжалостное. И сессия, как грозовая туча на горизонте, приблизилась, сколько бы Фаенон ни оттягивал мыслями о другом. Сегодня был ключевой день — воздушное право. Экзамен, к которому он готовился до изнеможения, вызубривая статьи и поправки, пока за окном гасла ночь. И вот результат: высший балл. Конечно. Как иначе? Он спокойно, почти автоматически удерживал планку лучшего студента курса. Преподаватель кивнул ему с одобрением, а однокурсники смотрели с привычной смесью зависти и уважения. Но внутри не было триумфа — только тяжёлая, свинцовая усталость и ощущение, что он бежит по бесконечной дорожке, даже не зная, где финиш. Зайдя в дом, он знал, что должен быть здесь один. Тишина встретила его на пороге. Мергота с матерью уехали на какой-то красочный фестиваль, посвящённый одному из её бесконечных мультсериалов о феях. Отец, как всегда, на работе — его присутствие в пентхаусе измерялось редкими ужинами и звонками из кабинета. А Мидей… Мидей ещё со вчерашнего вечера что-то бурчал про «необходимые дела», про то, что ему «нужно куда-то». Фаенон сделал над собой усилие и просто поверил. Искренне, почти наивно. Он читал статьи, целые исследования. Физическая ломка — та, что с судорогами, потом и болью, — длится максимум неделю, от силы десять дней. Потом наступает другая фаза: выгорание, ангедония, та самая серая пелена, когда мир теряет краски, а еда — вкус. С тех пор, как Мидей переступил порог их дома в состоянии ломки, прошло уже больше двух месяцев. Два месяца борьбы, тихих вечеров с учебниками, неловких разговоров и моментов, когда Мидей просто смотрел в стену. Фаенон, в какой-то степени, позволил себе расслабиться. Поверить, что самое страшное позади. Что его брат не сорвётся. Эта вера была хрупким щитом, которым он отгораживался от постоянной, подспудной тревоги. Он бросил сумку на полированный шкафчик в прихожей, и глухой стук прозвучал неожиданно громко в абсолютной тишине. Жажда скрутила горло. Он направился на кухню, к огромному холодильнику, и, протягивая руку к кулеру, услышал лёгкий шорох. Мгновенное напряжение сменилось выдохом: кролики. Чёртовы кролики, которых Мергота с триумфом сспасла" с якобы обречённой служебной кухни. Теперь они были полноправными, хоть и нелегальными, обитателями гостиной. Никто так и не решился их выдворить. Но… разве два пушистых комочка могут издавать такой шум? Словно кто-то приглашено болтал. Фаенон залпом осушил стакан ледяной воды, ощущая, как холод растекается по пищеводу, и вышел из кухни. Звук вёл на террасу — ту самую, застеклённую, с видом на город, которая всегда казалась ему слишком холодной и официальной. И он увидел источник. Мидей сидел на прохладном деревянном настиле террасы, скрестив ноги в небрежной, почти медитативной позе. Спина его была прямой, но плечи опущены — поза концентрации без вовлечённости. Перед ним, прислонённый к стеклянной столешнице низкого столика, стоял планшет. На экране что-то двигалось — какие-то абстрактные визуализации, графики, может, просто заставка. В ушах у Мидея были большие, поглощающие звук наушники. Он смотрел в экран, но взгляд его был расфокусированным, устремлённым куда-то вглубь цифрового изображения или сквозь него. Сердце Фаенона сжалось от неожиданной нежности и тревоги одновременно. Он подошёл бесшумно, в носках, и опустился рядом, в точности зеркая его позу. Просто сидел, не говоря ни слова, давая своему присутствию стать фактом. Мидей, почувствовав движение периферийным зрением, медленно, будто сквозь вату, стянул наушники. Они упали ему на шею. Он повернул голову, и в его жёлтых глазах, обычно таких ярких, даже в гневе, Фаенон увидел ту самую пресловутую серую пелену. Тусклый, отражённый свет экрана. — О, Фаенон. — его голос был ровным, без интонаций. — Как сдал? — На высший балл. — ответил Фаенон, пытаясь вложить в улыбку хоть каплю обычной радости, чтобы заразить ею брата. — Меньшего от тебя и нельзя было ждать. — Мидей механически похлопал его по плечу. Жест был правильным, но лишённым энергии, как у хорошо запрограммированного андроида. — Молодец. — Я не ожидал тебя здесь. — осторожно начал Фаенон. — Ты же говорил, что тебе куда-то нужно. Мидей отвел взгляд обратно к темноте за стеклом. Его пальцы беспокойно забарабанили по колену. — Я… кхм… — он поджал губы, будто пробуя на вкус слова. — Я познакомился с девушкой. Тишина повисла на секунду тяжелее свинца. — Так ты… не гей? — вырвалось у Фаенона, и он тут же пожалел о прямолинейности. Но удивление было искренним. Вся история с Николо, вся боль того разрыва, казалось, расставляла точки над i. — Ну вот… хотел разобраться. — Мидей пожал плечами, словно говорил о попытке приготовить новое блюдо, а не о фундаментальном вопросе своей идентичности. — И чего же, не пошёл? — Фаенон осторожно протянул руку и кончиками пальцев коснулся подбородка Мидея, мягко заставляя того встретиться с ним взглядом. Кожа была прохладной. — Я пошёл. — Мидей позволил повернуть своё лицо, но взгляд его снова уплыл куда-то за спину Фаенона, в тёмную пустоту сада. Говорил он обрывисто, с трудом подбирая слова. — Ну же, Мидей, рассказывай! — Фаенон почувствовал, как внутри загорается искра настоящего, живого интереса, смешанного с тревогой. Что могло произойти? — Мы встретились в парке. Я увидел её… и мне перехотелось. Я понял, что не хочу её. Совсем. — Он поморщился, словно вспоминал неприятный запах. — И её голос такой… тонкий. И чёрт, её грудь… такая большая. — Ну… ээ… большая грудь — это ведь классно? — Фаенон растерялся, пытаясь понять логику, которой не было. — Она была просто воплощением женственности. Прям женщина-женщина. Платье, каблуки, эти браслеты, ногти… блять, я не знаю. — Он снова поморщился, и в этой гримасе была не брезгливость, а глубокая, экзистенциальная неприязнь, почти страх. Страх перед чуждой, не его вселенной. — Тебе не нужно себя заставлять. — наконец мягко сказал Фаенон, и кусочки пазла сложились. Похоже, Мидей не «хотел разобраться». Он пытался насильно вогнать квадратный колышек в круглую дыру, потому что где-то в глубине всё ещё считал свою истинную природу ошибкой, наказанием, проблемой. — Это нормально. Ты — это ты. — У тебя с твоей как? — Резко сменил тему Мидей, отводя удар от себя. Его взгляд стал чуть острее, в нём появился интерес, но какой-то болезненный, ревнивый. — Ну… так. Нормально. — Фаенон убрал руку, почувствовав лёгкий жар на щеках. Он ненавидел эти разговоры. — Холодная она очень. Отстранённая. — У вас уже что-то было? — Мидей впился в него взглядом, прямо, без обиняков. Он не хотел ходить вокруг да около. Ему нужен был факт. Чёткий, ясный, болезненный. — Да. — выдохнул Фаенон, и его лицо залила краска. Он не лгал. Лгать Мидею в таком было бы предательством другого рода. Мидей почувствовал тот самый неприятный, холодный укол где-то под рёбрами. Ну, конечно. Фаенон — молодой, красивый, нормальный парень. Чего бы ему ограничиваться платоническими вздохами? Он живёт полной жизнью, той, которой должен был жить и Мидей, если бы всё пошло иначе. Горечь подступила к горлу, но он проглотил её, натянув на лицо что-то вроде улыбки. — Не забывай о презервативах. — бросил он через силу, голос прозвучал фальшиво-бодро. И, не дожидаясь ответа, резко поднялся, словно спасаясь от удушья, и ушёл с террасы обратно в дом, в его стерильную, давящую тишину. Фаенон смотрел ему вслед, смущённый и виноватый. Наверное, стоило солгать. Но разве ложь могла что-то исправить? Он тяжело выдохнул, и взгляд его упал на забытый планшет. Экран погас от бездействия. Любопытство, острое и тревожное, зашевелилось в нём. Чем был занят Мидей все эти часы? Что он смотрел? Может, это были видео о выздоровлении? Или что-то опасное? Он взял планшет в руки. Гаджет был тёплым от прикосновений брата. Фаенон замер, внутренне споря с собой. Лесть в личную жизнь? Это низко. Это нарушение всех границ. Но… разве он не делал это всё время, последние два месяца? Контролировал, следил, оберегал. Разве эта опека не была таким же вторжением? «Я делаю это ради него. — убеждал он себя. — Чтобы понять. Чтобы помочь». Палец дрогнул и коснулся экрана. Он загорелся, открыв не видео, а чат. Простой интерфейс, больше похожий на диалог с ассистентом или… с каким-то примитивным искусственным интеллектом, психологическим ботом. Сердце Фаенона забилось чаще. Это было интимнее, чем дневник. Это была исповедь машине, потому что не было сил или мужества обратиться к человеку. И он прочёл. Всего несколько строк, последнее сообщение Мидея, отправленное, судя по времени, минут десять назад: «я бросил наркотики и теперь мне херово я чувствую себя так словно весь мир потерял краски. Я не хочу ничего. Я хочу умереть.» Словно ледяная волна накрыла Фаенона с головой. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Умереть. Это слово било по сознанию с физической силой. Весь его хрупкий оптимизм, вся вера в то, что «самое страшное позади», рассыпалась в прах. Он был слеп. Глух. Самовлюблённый идиот, который думал, что контроль и совместные вечера с учебниками — это лечение. А его брат, тихо сидя рядом, на самом деле балансировал на краю пропасти, и Фаенон даже не заметил, как тот сделал шаг вперёд. Паника, острая и неконтролируемая, вырвалась наружу. Он вскочил, планшет со стуком упал на деревянный пол. Он не думал, не анализировал. Он действовал на чистом адреналине, влетая в дом, сердце колотясь как бешеное. И увидел. В полумраке гостиной, у барной стойки на кухне, силуэт Мидея. И блеск в его руке. Холодный, отточенный блеск стали. Нож. Мысль пронеслась, не оставляя места для сомнений. Всё сложилось в ужасающую картину: признание в чате, уход с террасы, этот блеск... — МИДЕЙ! НЕТ! Крик вырвался из его горла хрипло и дико. Он рванул вперёд, не видя ничего, кроме этой руки с металлом. Со всей силы, с разбегу, он врезался в брата, сбивая его с ног. Они рухнули на пол, Фаенон сверху, прижимая Мидея своим весом. Нож с лязгом выскользнул из ослабевших пальцев и, звякнув, укатился под стол. Мидей лежал под ним, широко раскрыв глаза от шока и полного непонимания. Дыхание у него перехватило от удара. В его взгляде не было ни вины, ни отчаяния — только чистая, животная растерянность. — Не делай этого! Пожалуйста, Мидей, не делай! — Фаенон обхватил его руками, прижимаясь всем телом, словно пытаясь физически удержать его душу в этом мире. Голос его срывался на шёпот, полный мольбы и ужаса. — Я не позволю… Я не… — Хорошо… — тихо, с одышкой проговорил Мидей. Он лежал неподвижно, затем осторожно положил руку на вздрагивающую спину Фаенона, похлопывая, как успокаивают испуганного зверя. — Я не буду есть хлеб, как скажешь… — в его голосе прозвучала лёгкая, недоуменная ирония. Он помнил, как брат ворчал на него за булку за завтраком, твердя о глютене и пустых калориях. Но чтобы так реагировать… Фаенон оторвался, приподнялся на руках, всё ещё нависая над ним. Их лица были в сантиметрах друг от друга. — Какой хлеб? О чём ты? — он задыхался. — Я не знаю… — Мидей пожал плечами, насколько это позволяла поза. — Что ты от меня хочешь? Ты на меня напал… — Я не хочу, чтобы ты убивал себя! — прошептал Фаенон, и в его глазах стояли слёзы — от страха, от стыда, от облегчения, что рука пуста. — А я собирался себя убить? — Мидей нахмурился, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула живая, неподдельная эмоция — полное недоумение, граничащее с раздражением. У него не то что не было планов — сама мысль казалась абсурдной в данный момент. — Я прочёл… твою переписку в планшете. Ты написал… что хочешь умереть. Повисла пауза. Мидей смотрел на него, и по его лицу медленно, как рассвет, пробивалось понимание, а затем — смесь досады и горькой усмешки. — Э-э? — он фыркнул. — Я не писал, что хочу убить себя. Я написал, что хочу умереть. Это, братец, о-го-го какие разные вещи. Фаенон замер, переваривая слова. «Хочу умереть» — как метафора. Как крик души от безысходности, от боли, от потери смысла. Не план действия, а описание состояния. И он, Фаенон, всё перевернул, спроецировал свой самый страшный страх на простые, пусть и отчаянные, слова. Он опустил голову, чувствуя, как жар стыда заливает его с ног до головы. Вес его тела вдруг стал невыносимым. — Блять… — выдохнул он, голос дрогнул. — Я еблан? — Ты еблан. — подтвердил Мидей, и на его губах дрогнула настоящая, хоть и усталая, улыбка. В ней не было злости, только какое-то странное, почти нежное снисхождение. — Прости… что залез в твой планшет. Это непростительно. — Ты прощён. — Мидей сказал это легко, будто речь шла о разбитой чашке. Затем он мягко, но настойчиво подался вперёл, приподнялся и, прежде чем Фаенон успел опомниться, чмокнул его в самый уголок губ. Быстро, по-братски? Или нет? Жест был настолько естественным для Мидея, таким тактильным, каким он всегда был, что Фаенон на секунду потерял дар речи. — А теперь дай встать, мне нужно найти нож. Я хлеб хотел порезать, а не вены. Он аккуратно вывернулся из-под ошеломлённого Фаенона и поднялся, отряхиваясь. Пригнулся, заглядывая под стол. Фаенон остался сидеть на полу, прижав ладони к лицу. Стыд жёг изнутри. Паника отступала, оставляя после себя смущение, неловкость и глубочайшее облегчение, смешанное с новой тревогой. «Хочу умереть» — не как план, но как состояние. Это было ничуть не лучше. Это, возможно, было даже страшнее. Он встал, не глядя на Мидея, который уже выудил нож и спокойно шёл к кухонной мойке, чтобы помыть его. — Я… я в душ. — пробормотал Фаенон и почти бегом ретировался в ванную комнату, захлопнув за собой дверь. Он включил воду, и долго стоял под почти ледяными струями, пытаясь остудить не тело, а жар собственной глупости и тот странный, щемящий след от быстрого, неловкого поцелуя в уголок губ, который горел теперь ярче, чем любое слово в том злосчастном чате. ~~~ Сессия Фаенона тянулась бесконечным, напряжённым марафоном, и сегодня был финиш — последний, самый сложный экзамен по аэродинамике. Мидей не вникал в подробности, не спрашивал, как подготовка. Его интерес был реактивным: он спрашивал «как сдал?» уже постфактум, когда результат был свершившимся фактом, не требующим его участия или поддержки. В этом был свой болезненный эгоизм, но и защита — не позволять себе волноваться, не вкладываться в то, что его, в конечном счёте, не касалось. И, как всегда, в эти часы вынужденного одиночества взрослых, вокруг него вихрем крутилась Мергота. Её привязанность к братьям была безоговорочной и яркой, как вспышка. И если к Фаенону она привыкла за годы, то Мидей, появившийся в её жизни столь внезапно и драматично, был загадкой, которую она жаждала разгадать. И он, к своему собственному удивлению, позволил ей это. В его апатичном существовании её настойчивое внимание было чем-то вроде лёгкого, постоянного ветерка — иногда навязчивого, но всё же напоминающего, что он жив. Они сидели на огромном, светлом ковре в гостиной, которую Мергота успела превратить в филиал художественной мастерской после визита в магазин канцтоваров с матерью. Вокруг царил творческий хаос: десяток маленьких баночек с гуашью, стаканчик с мутной водой, щетинистые кисточки разного калибра, куски бумаги и банка канцелярского клея, которая, к счастью, осталась не у дел. И нет, это не Мидей вдруг воспылал страстью к искусству. Это была Мергота, нашедшая новое, гениальное в своей простоте развлечение: его тело, а точнее, холст из татуировок, покрывавших его руки. Мидей полулёжал, облокотившись на диван, покорно подставив руку. Его взгляд был отсутствующим, он смотрел куда-то в окно, где медленно плыли облака. Он чувствовал прохладные, влажные прикосновения кисти, скользящей по его коже. Гуашь пахла специфично, химически-сладковато. Мергота трудилась с сосредоточенностью великого художника, украшая татуировки на его предплечье алыми, синими и зелёными пятнами, старательно закрашивая промежутки между ними. Её язык слегка высовывался от усилия. Наконец, она отстранилась, критически оглядывая свою работу. Вся рука от запястья до плеча была расписана. Она поискала глазами чистое место. Взгляд её упала на вырез футболки, на клочок кожи с краем татуировки, выглядывавшим из-под ткани. Идея осенила её, как молния. С восторженным «Ага!» она схватила край его чёрной хлопковой футболки и потянула вверх, пытаясь задрать её. — Э-э, — Мидей мягко, но твёрдо убрал её маленькие, липкие от краски пальцы. — Я не подписывался на то, чтобы ты меня раздевала, художница. — Он попытался вернуть её внимание к уже разукрашенной руке. — Смотри, какая красота получилась. — Но там больше нет места! — возразила она, сжимая в кулачке кисть, с которой капала фиолетовая краска. Её брови сердито сдвинулись. — А тут ещё много-много картинок! — Значит, на сегодня сеанс живописи окончен. — пожал плечами Мидей, делая вид, что собирается встать. — А давай теперь ты мне что-нибудь нарисуешь! — не сдавалась Мергота, мгновенно переключившись. Она протянула ему кисть, смоченную в синей гуаши, и посмотрела на него своими огромными, голубыми глазами, в которых читалась абсолютная уверенность в его согласии. — Пожалуйста-пожалуйста! Мидей вздохнул, но в его вздохе не было раздражения, только та же усталая покорность судьбе. Он взял кисть. — Давай. Поворачивайся и дай руку. Мергота послушно развернулась к нему лицом и вытянула тонкую, бледную ручку, доверчиво положив её ему на колено. Она зажмурилась, решив сохранить сюрприз до конца. Пока он, слегка нахмурившись от непривычного занятия, водил кистью по её коже, её гиперактивный мозг, не знавший покоя, уже генерировал новые вопросы. Тишина её мучила. — А у тебя есть девушка, как у Фаенона? — выпалила она, чуть согнув затекшую руку. Мидей, увлечённый попыткой изобразить на её запястье что-то, отдалённо напоминающее кошку, ответил на автомате, не думая: — Не-а, я гей. Слово повисло в воздухе, такое же яркое и чужеродное в этой солнечной детской, как пятно фиолетовой гуаши на белоснежном ковре. Мидей замер. Кисть остановилась. Блять. Что он только что сказал? Он медленно поднял взгляд, как бы оценивая, поняла ли она. Она поняла, что сказано что-то, но не поняла что. — О-о-о, — протянула Мергота, широко раскрыв глаза. Она подняла голову, пытаясь увидеть его лицо. — А кто это? Мидей почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он проглотил комок в горле. Как объяснить шестилетнему ребёнку то, что взрослые предпочитают обходить молчанием или шептаться на кухнях? — Это… э-э… ну… — он замялся, его мозг лихорадочно искал простые, безопасные слова. — Мне не нравятся девочки. Вот так. — Он сказал это максимально мягко, избегая любых сложных формулировок, надеясь, что на этом всё и закончится. Но Мергота уже строила логические цепочки. Если не нравятся девочки, а живёт он здесь, с братом… — Тебе нравится Фаенон, да? — спросила она с той потрясающей, детской прямолинейностью, которая обрубает все условности. Для неё мир был прост: есть «нравится» и «не нравится». Мидей зажмурился на секунду. Сопротивляться было бесполезно. Проще признать частный случай, чем вдаваться в объяснения общей концепции. — Да. — выдохнул он, и в этом признании, сделанном такому маленькому, но такому важному свидетелю, была странная, болезненная лёгкость. — Мне нравится Фаенон. Он закончил рисунок — подобие кота с кривой улыбкой — и аккуратно положил грязную кисть на смятую бумагу, стараясь не испачкать ничего вокруг. Мергота повернула руку, разглядывая новое «тату». Её мысли, однако, уже ускакали дальше. — А у Фаенона девушка. — задумчиво, как констатацию непреложного факта, пробормотала она, проводя чистым пальчиком по контуру кошачьей морды. — А у Фаенона девушка. — безжизненно, эхом повторил Мидей, поджав губы. Эти простые слова жгли, как спирт на открытой ране. Они были той самой правдой, которую он пытался игнорировать. — А почему тебе нравится Фаенон? — не унималась девочка, надувая губы и дуя на влажный рисунок, чтобы тот скорее высох. — Он ведь не девочка. Мидей тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. Её мозг, конечно, не усвоил понятие. Для неё мир всё ещё делился на мальчиков и девочек, и правила были чёткими, как в её мультиках. — Ему не обязательно быть девочкой. — начал он осторожно, подбирая слова, как сапёр мину. — Видишь ли… можно любить того, кого захочешь. Просто так. Потому что он… он твой человек. — Он понял, что говорит абстракциями, которые ей недоступны, и в голосе его прозвучала горькая нотка, обращённая больше к самому себе. — А если кто-то пытается сказать тебе, кого можно, а кого нельзя… это часто просто бред. Глупый бред. Жизнь одна, и… и к чёрту бегать за чужим мнением. Он умолк, опустив взгляд на свои разукрашенные татуировки. Что он говорит? Жалуется на гомофобию и несправедливость мира шестилетнему ребёнку? Он чувствовал себя идиотом. — А что это значит? — не отступала Мергота, начиная аккуратно, со взрослой серьёзностью, складывать свои баночки с гуашью обратно в пластиковую упаковку, чтобы краски не засохли. — Как ты понял, что любишь Фаенона? Вопрос, простой и детский, вонзился как нож. Как понял? Перед глазами поплыли обрывки воспоминаний: зависть к его друзьям в школе, желание быть единственным, мучительные ночи в подростковой спальне, первый пьяный, неловкий поцелуй… Физическое осознание, стыдное и жгучее, которое он никогда, никогда не сможет объяснить ей. — Не знаю. — тихо, почти шёпотом, ответил он, пожимая плечами. — Просто… понял. Когда-то очень давно. И всё. — Значит, вы с Фаеноном поженитесь? — с лёгкостью, с которой она спрашивала о новой игрушке, поинтересовалась она, защёлкивая замок на упаковке с красками. — Будете жить вместе всегда? Мидей невесело, коротко рассмеялся. Звук вышел горьким, сдавленным. Он посмотрел на её серьёзное личико, ожидающее ответа, и почувствовал, как в груди сжимается что-то тяжёлое и безнадёжное. Пожениться? Это слово из другой вселенной, из того простого, правильного мира, куда ему хода нет. Его чувства к Фаенону были лабиринтом без выхода, тюрьмой без решёток, болезнью без диагноза. Они не укладывались в рамки «поженится». Он не стал отвечать. Просто не нашёл слов — ни простых, ни сложных. Он просто посмотрел на неё, и в его золотистых глазах, обычно таких насмешливых или пустых, мелькнула такая глубокая, взрослая печаль, что даже Мергота на секунду затихла. — Заканчивай уборку. — наконец сказал он, и его голос снова стал обычным, слегка уставшим. Он поднялся на ноги, кости затрещали. — А я пойду тебя отмывать. Ты похожа на инопланетянина. Мергота посмотрела на свою разукрашенную руку и засмеялась, моментально забыв о не получившем ответа вопросе. Мидей взял её за чистую руку и повёл в ванную, где предстояла битва с водой, мылом и детским упрямством — простая, понятная задача в мире, который внезапно снова стал слишком сложным. А в его голове, тихо и настойчиво, звучал её голосок: «Поженитесь?» И ему нечего было ему возразить, кроме гробового молчания. ~~~ Тёплый, убаюкивающий гул фена заполнял пространство безупречной ванной комнаты, пахнущей дорогим кедровым мылом и влажным полотенцем. Мидей, стоя на коленях на мягком коврике, осторожно расчёсывал пальцами мокрые прядки Мерготы, направляя на них струю тёплого воздуха. Его движения были неожиданно мягкими, почти медитативными — в этом простом, бытовом ритуале была какая-то отстранённая нежность, якорь, державший его в моменте. Мергота, закутанная в пушистый халатик с капюшоном в виде лисы, покорно сидела на маленьком пуфике, изредка ёрзая. Её мир сейчас состоял из жужжания в ушах и тёплого ветра в волосах. Дверь приоткрылась без стука. В проёме возникла Горго. Безупречная, в строгом шёлковом домашнем платье, она казалась инородным телом в этой уютной, слегка захламлённой игрушками обстановке. Её взгляд скользнул по дочери, потом упал на сына, и в нём не было материнской теплоты — лишь холодная, выверенная оценка. — Мидей. — её голос был ровным, но в нём вибрировала стальная струна. Она кивнула головой в сторону коридора. — Мне нужно поговорить с тобой. Без Мерготы. Мидей вздохнул, выключил фен. Гул сменился звенящей тишиной. — Хорошо. — Он погладил Мерготу по голове. — Сиди тут, не лезь в воду. Девочка кивнула, но едва дверь за взрослыми прикрылась, её любопытство взяло верх. Она тихо сползла с пуфика и, закутавшись в халат, крадучись подошла к двери, прильнув ухом. Внутри же ванна, полная тёплой воды и плавающих уточек, манила куда сильнее. Она колебалось секунду, потом с торжествующим шлёпком плюхнулась обратно в воду, подняв брызги. В коридоре, освещённом холодным светом встроенных светильников, стояла тяжёлая, гнетущая тишина. Горго отступила на шаг, создавая дистанцию, и скрестила руки на груди — классическая закрытая поза. Её пальцы впивались в собственные локти. — Нам правда нужно обсудить кое-что, Мидей. — начала она, тщательно артикулируя, будто читала с листа. — Я долго наблюдала и… мне категорически не нравится, сколько времени ты проводишь с Мерготой. Да что там, — она махнула рукой, и в жесте прорвалось раздражение. — Мне не нравится сам факт, что ты с ней проводишь время. Мидей прислонился к косяку, нахмурившись. Он ожидал многого: новых упрёков за прошлое, причитаний о его бесперспективности, даже новых попыток «устроить» его куда-нибудь. Но эта атака с неожиданного фланга — через Мерготу — застала его врасплох. Внутри что-то ёкнуло, холодный комок страха и гнева начал сжиматься под рёбрами. — Почему же? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она со мной не скучает. Ни на что не жалуется. — Ты пропал на годы. — продолжила Горго, её голос приобрёл металлические, обвинительные нотки. — Вернулся, и ты… другой. Чужой. Мне не нравится то, чему ты невольно можешь её научить, понимаешь? — Она сделала паузу, в её глазах мелькнула тень чего-то, похожего на искренний страх, но тут же была задавлена высокомерием. — Ты ведь… ну, не обижайся, но ты нетрадиционной ориентации. И ты… выглядишь, ведёшь себя… — она запнулась, подбирая политкорректное слово, но не нашла. — Как человек с проблемами. Наркоман, Мидей. Это пугает. Пугает меня и твоего отца. «Отца» она добавила почти машинально, для веса, но по тону было ясно — это её личный страх, её личное неприятие. Слово «наркоман», произнесённое её устами в этом стерильном коридоре, прозвучало как выстрел. Мидей отшатнулся, будто его физически ударили. Мысли понеслись вихрем. Фаенон? Не мог. Не мог же он рассказать… Но рациональная часть мозга отчаянно твердила, что брат на такое не способен. А это означало… — И что? — выдавил он, голос стал ниже, хриплее. — С чего ты вообще взяла? Ti rendi conto di cosa mi stai accusando?! — итальянский вырвался сам, как щит, как язык его боли и ярости, на котором он мог кричать, не боясь, что его поймут до конца. В последние недели он сознательно упрощал родную речь, думал перед каждым словом, строил короткие, ясные фразы. Теперь эта плотина рухнула. — Ты думаешь, я слепая? — Горго вспыхнула, её собственное хладнокровие начало давать трещины. — Как же быстро ты забыл, что в вашей комнате стоит камера! Она выпалила это, и тут же, осознав содеянное, замерла. Рот приоткрылся, глаза расширились от ужаса. Она не хотела этого говорить. Никогда. Мир для Мидея сузился до точки. Звон в ушах. Комната поплыла. Он отступил назад, наткнувшись спиной на холодную дверь ванной. Камера. Не просто подслушивала. Видела. Видела его слабость, его потные кошмары, его попытки укрыться в объятиях Фаенона. Видела моменты, когда он, думая, что один, сворачивался калачиком от немой боли. Это было хуже любого обвинения. Это было тотальное, циничное нарушение всего. Последнего уголка доверия. Его частной войны, превращённой в шоу для матери. — Твой родной сын… — голос Мидея сорвался на шёпот, хриплый и полный невыносимой горечи. Он смотрел на неё, но не видел. — Ему нужна помощь. Поддержка. А ты… ты приходишь и запрещаешь мне подходить к Мерготе? Ты защищаешь её, предавая меня снова и снова? — Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри него бушевал не взрослый гнев, а яростная, невыплаканная обида семнадцатилетнего мальчика, который так и не понял, почему его вычеркнули из списка любимых детей. — Я не запрещаю! — попыталась отыграть назад Горго, её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала паника. Она сделала шаг вперёд, но Мидей отпрянул, как от чумы. — Я просто… это же абсурд! Спроси любого психолога, любого! Это верх безрассудства — оставлять ребёнка с… с человеком в твоём состоянии. Она маленькая, беззащитная, ей нужна стабильность, а ты сам еле держишься! — А ты? — его голос снова набрал силу, но теперь это была холодная, режущая сталь. — Ты, пропадающая днями на благотворительных балах или «срочных деловых встречах»? Ты, которая приходит вечером, чтобы сыграть в мать-героиню на полчаса перед сном? Это твоя стабильность? Или, может, отец, которого мы с Мерготой видели в прошлый раз… когда? Месяц назад? Он защита? — Каждое слово било точно в цель, и он видел, как под его ударами гордая маска на лице Горго трескается. Она покраснела, краска стыда и гнева залила её шею и щёки. Он был прав. Чудовищно, унизительно прав. — Опять ты переводишь тему! — выкрикнула она, отчаянно цепляясь за последний аргумент. — Я не выгоняю тебя! Не забираю её! Я просто прошу… умоляю! Не забивай ей голову своим… своим образом жизни, своими идеями! Я не хочу, чтобы ещё один мой ребёнок пошёл по такой дороге! Я не переживу этого! — Ещё один? — Мидей скривил губы в гримасе, полной презрения и боли. Он наклонился к ней, понизив голос до опасного, змеиного шёпота, чтобы звук не просочился за дверь. — У тебя, мама, один ребёнок. Ты физически не можешь иметь других. У тебя всегда был, есть и будет только один родной ребёнок. — Он сделал паузу, давая словам вонзиться. — И ты его уже потеряла. Окончательно. Тишина, последовавшая за этим, была ледяной и абсолютной. Горго смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых бушевали ужас, ярость и неподдельное страдание. Её губы дрожали. — И это… это всё, что ты можешь сказать в ответ? — её голос сломался. — После всего… Я мучилась, лечилась, вымаливала тебя у Бога годами! Я молилась, чтобы он послал мне чудо! — Она отчаянно махнула рукой в его сторону, и в этом жесте была вся её накопленная боль разочарования. — И вот оно, моё "чудо"! — Почему? — голос Мидея внезапно сорвался, стал тонким, почти детским, полным неподдельного, животного недоумения. В нём не осталось ни злости, ни сарказма, только голая, незаживающая рана. — Почему ты меня так ненавидишь? Ты любишь Фаенона, ты обожаешь Мерготу… а я… я для тебя как неудачный эксперимент. Игрушка, которая сломалась не так, как надо, и которую жалко выбросить, но и держать противно. — Да потому что так и есть, Мидей! — выкрикнула она, и её рука, будто сама по себе, вцепилась ему в плечо, сжимая мыщцы с неженской силой. — Фаенон всегда был хорошим мальчиком! Умным, послушным, он никогда не приносил нам стыда! А ты? Ты с пелёнок только и делал, что пил из меня всю кровь, все нервы! Ты был катастрофой! — Может, потому что ты сама меня избаловала донельзя? Сначала создала кумира, а потом удивляешься, что он требует поклонения? — он грубо стряхнул её руку. — И знаешь что самое смешное? Сейчас ты делаешь то же самое с другим ребёнком. У тебя какая тактика, мама? Любить детей через одного? Или только тех, кто не напоминает тебе о твоих ошибках? — Она девочка! — отрезала Горго, отступая на шаг, как будто он был заразен. В её глазах мелькнул настоящий, примитивный страх — страх перед его непредсказуемостью, перед той правдой, что он обнажал. — Её нужно баловать, лелеять! Не смей сравнивать! И не переводи тему! Просто запомни: прекрати нести ей всякий бред. Я не хочу через десять лет застать её в обнимку с подружкой или найти у неё в комнате шприц. Не порти мне ребёнка. Не смей. Она резко развернулась на каблуках и почти побежала по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж, оставив его одного в звенящей тишине, отравленной её последними словами. Мидей стоял, опираясь лбом о прохладную дверь. Дышать было трудно. В груди всё горело. Он чувствовал себя не просто униженным, а раздетым догола и выставленным на всеобщее обозрение. Камера. Этот факт перекрывал всё остальное. С глухим стуком он оттолкнулся от двери и вошёл в ванную. Пар ещё не совсем рассеялся. И там, в почти остывшей воде, полной мыльных разводов и плавающих уточек, сидела Мергота. Она не плескалась. Она сидела неподвижно, сжав в руках резиновую игрушку, и смотрела прямо перед собой. Её обычно оживлённое личико было странно спокойным, даже отстранённым. — Мергота. — голос Мидея прозвучал хрипло. — Ты зачем снова залезла? Я же сказал… Она медленно подняла на него взгляд. Её огромные голубые глаза, обычно сияющие смехом, теперь были тёмными, серьёзными. В них читалось не детское озорство, а какое-то сложное, чуждое её возрасту понимание. Или ему так только показалось? Потом, не говоря ни слова, она вылезла из ванны. Вода с неё хлынула на пол. Она, вся мокрая, в промокшем халате, подошла и крепко, изо всех сил обняла его за ноги, прижавшись щекой к мокрым джинсам. — Блять. — тихо выругался Мидей, больше от неожиданности, чем от злости. — Ты чего? Зачем ты меня намочила? Это же не смешно, я только переоделся. — Он положил ладонь на её макушку, пытаясь мягко отстранить. Но она вцепилась мёртвой хваткой, её маленькие пальцы впились в ткань. — Я люблю тебя! — пискнула она, и в её голосе слышались слёзы, которые она не проронила. Мидей замер. Всё внутри перевернулось. Злость, обида, горечь — всё это отступило перед этим простым, кристально чистым заявлением, сделанным вопреки всему: вопреки крикам за дверью, вопреки его внешности, его прошлому, его «порче». Он осторожно, почти неверяще, положил руку ей на спину. — И я тебя люблю. — прошептал он, и эти слова, сказанные ей, были самой чистой правдой за весь этот проклятый день. Потом он осторожно отстранил её, поднял и отнёс под душ, чтобы смыть с неё грязную воду и, как ему вдруг страстно захотелось верить, хоть часть той грязи, что витала в воздухе после разговора с матерью. Но пока тёплая вода омывала её головку, а он намыливал её волосы шампунем с запахом ягод, в его голове настойчиво звучал один вопрос, холодный и тревожный: А сколько она слышала? И что именно из услышанного её детский ум смог понять и, самое главное, простить? ~~~ Сегодня вечер тянулся особенно мучительно. Мидей метался по их комнате, как зверь в клетке, чувствуя, как беспокойство разъедает его изнутри кислотой. Фаенон должен был вернуться. Последний экзамен. Должен был. Возможно, конечно, он пошёл с группой отмечать — это логично. А может, к ней. К той самой "Элени", с холодными руками и отстранённым взглядом. Эта мысль вызывала не просто ревность, а что-то вроде физической тошноты. Он представлял, как Фаенон касается её, улыбается ей тем особенным, редким, что-то-значащим взглядом, который Мидей всегда хотел видеть направленным только на себя. Но черт. Уже одиннадцать. Полная, давящая тишина пентхауса, нарушаемая лишь тиканьем часов и отдалённым гулом города, лишь подчёркивала его одиночество. Весь мерзкий осадок от разговора с матерью, страх из-за подслушанного Мерготой — всё это клокотало внутри, требуя выхода, требуя хоть какого-то якоря. А якорь этот, в виде беловолосого пилота, бесследно исчез. Он схватил телефон. Палец завис над клавиатурой. Что написать? «Где ты?» — звучит как контроль. «Ты когда вернёшься?» — как нытьё. «С кем ты?» — как истерика. Он сжал зубы и выдавил короткое, максимально нейтральное, но от этого не менее нагруженное ожиданием: Вы Ты куда пропал? Ответа не было. Мидей бросил телефон на кровать и упал рядом, уставившись в потолок. Он следил за экраном, который то загорался уведомлениями из соцсетей, то снова гас, но нужного имени так и не появлялось. Каждая проходящая минута казалась издевательством. Он чувствовал себя идиотом — взрослым мужчиной, которого бросает в панику из-за того, что брат задержался. Но это был не просто брат. Это был его свет, его воздух, единственный смысл держаться. Без него все демоны, все призраки прошлого и пустота настоящего набрасывались на него с утроенной силой. И вот, наконец, вибрация. Он чуть не выронил телефон, хватая его. Фаенон Илк жомрц Мидей моргнул. Прищурился. Перечитал. Его мозг, и без того напряжённый, попытался расшифровать эту абракадабру. Может, шифр? Или Фаенон сел на клавиатуру? Он покусывал губу, искренне пытаясь найти логику, пока не сдался с раздражённым фырканьем. Вы Ты чё бухой? Ответ пришёл почти мгновенно, но был не лучше. Фаенон Дааппа В злам «В злам». В здании? В зале? В… внизу? Внутри? Озарение ударило, как молния. Он не «в злам». Он в хлам. Всё внутри Мидея перевернулось. Паника сменилась острой, жгучей необходимостью действовать. Он сорвался с кровати, на ходу натягивая на босые ноги первые попавшиеся кроссовки, и вылетел из пентхауса, почти снося на своём пути напольную вазу. Вы Где ты уже? Ответ был ещё более безнадёжным. Фаенон Дома. Внутрт «Дома. Внутри». Значит, он где-то на территории, но не может войти. Мидей не стал ждать. Он ткнул на значок видеозвонка — объяснять что-то человеку в таком состоянии было бессмысленно. Экран на секунду завис, а затем показал трясущуюся картинку. Фаенон действительно стоял у глухой боковой стены пентхауса, прислонившись к ней лбом, как жучок, пытающийся влететь в закрытое окно. Его лицо было бледным, волосы взъерошены. Мидей сбросил вызов и ринулся на поиски, оббегая дом по периметру, сердце колотясь где-то в горле от смеси облегчения и новой тревоги. И нашёл его там же, где и видел на экране. Картина была одновременно жалкой и нелепой. Фаенон стоял, пошатываясь, в своей безупречной, парадной летной форме, которая теперь выглядела как костюм после землетрясения. Тёмно-синий пиджак был расстёгнут и сполз с одного плеча. Белоснежная рубашка выбилась из-под ремня, на груди темнело мокрое пятно от пролитого напитка. Галстук болтался где-то на уровне ключицы, погоны съехали с плеч. Брюки были в пыли и помяты, словно он полз в них по земле. От него пахло дорогим виски, дешёвым пивом и безудержной, бессмысленной грустью. — Дверь найти не смог? — не удержался Мидей, подходя ближе, но в его голосе не было насмешки, только выдохнутое облегчение и нарастающая нежность. — Мидеей. — протянул Фаенон, и это было не имя, а стон, звук полного краха. Он сделал шаг и рухнул на него всей своей тяжестью, прижавшись лбом к его плечу. Мидей едва устоял, обхватив его за талию. — Оу, что случилось? — Мидей осторожно отстранился, чтобы взглянуть ему в лицо. Он приподнял подбородок брата пальцами. Глаза Фаенона были стеклянными, мутными от алкоголя и слёз, которые, казалось, вот-вот хлынут. — Плохо сдал? Последний-то? — Не-а. — Фаенон мотал головой, и это движение чуть не лишило его равновесия. — Всё… всё на отлично. Всё зря. — А что такое? — Мидей не понимал. Он мягко гладил его по спине, по плечу, пытаясь стабилизировать и его тело, и его дух. — Какой-то ты слишком грустный для отличника, который только что получил свободу. — Элени… — Фаенон выдохнул, и это имя прозвучало как приговор. — Меня бросилааа! — он протяжно, почти навзрыд выкрикнул последнее слово и снова вцепился в Мидея, пряча лицо у него на шее. Внутри Мидея что-то ёкнуло — странная смесь злорадного торжества и острой, почти физической боли за брата. Он не ожидал, что эта холодная, правильная связь так закончится, и уж тем более не ожидал, что Фаенон будет так её оплакивать. — Да и пошла она нахер. — выдохнул он, и его слова прозвучали с неподдельным, почти братским свирепым сочувствием. — Таких куры не клюют. Найдёшь себе другую. Или… — он не удержался, голос стал тише, с лёгкой, испытующей игрой. — …другого. Фаенон просто кивнул, уткнувшись носом ему в ключицу. — Мне плевать на неё… честно… — бормотал он, слова сползали в бессвязность. — Но мне… обидно… Все мои отношения… максимум на месяц… два… Это так… отвратительно… Я… я не могу никого удержать… Голос его дрогнул, и Мидей почувствовал, как по его собственной спине пробежали мурашки. Это была не боль от потери конкретной девушки. Это был крик о фундаментальном одиночестве, о страхе быть не тем, кого можно полюбить по-настоящему. И в этом страхе Мидей узнавал себя. — Тебе всего двадцать, псих, куда ты спешишь? — мягко, но настойчиво сказал Мидей, пытаясь встряхнуть его. — Да ещё сотня, нет, тысяча девушек у тебя будет. И обязательно попадётся та самая, которая будет тебя до безумия любить. Поверь. — Мидей… — Фаенон снова обвис, становясь неподъёмно тяжёлым. Мидей, кряхтя, подхватил его на руки, удивляясь собственной силе — адреналин и что-то ещё, более глубокое, давало ему энергию. Фаенон болтался, как тряпичная кукла, но инстинктивно цеплялся за его шею, пытаясь помочь. — Что? — проворчал Мидей, пробираясь с ношей к парадной двери. — Если бы ты был девушкой… — начал Фаенон, и его губы почти коснулись уха Мидея, посылая по телу того электрический разряд. — …ты бы согласился быть моей женой? Сердце Мидея пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди. Он фыркнул, пытаясь скрыть охватившую его бурю под маской бравады. — Пф, мне не обязательно быть девушкой ради такого предложения. — сказал он, и голос его звучал нарочито легко. Он втолкнул их в прихожую, пнул дверь ногой. — А ты чего спрашиваешь, а? Начал заглядываться на меня, пока я тебя на руках ношу? Он донёс его до спальни и с облегчением опустил на широкую кровать. Фаенон сразу же уткнулся лицом в подушку, издав стон удовлетворения. — В тебе… всё идеально… — прошептал он, уже почти сползая в сон. — Лишь один минус… Мидей, снимая с него грязные ботинки, замер. Любопытство подстегнуло его. — Ну? Какой же? Фаенон повернул голову набок, один глаз приоткрылся, смотря на него с пьяной, откровенной нежностью. — У тебя… между ног… большооой такой минус. — И он снова зарылся в подушку, словно сказал самое главное. Мидей сначала остолбенел, а затем громко, от души рассмеялся. Звук смеха был непривычным в этой комнате, грубым и живым. — Хах! Ну, не буду врать. — сквозь смех проговорил он. — Минус там и вправду… внушительный. Он раздел Фаенона до боксеров и майки, с трудом стянув с него мятую форму, и накрыл одеялом. Потом лёг рядом, на свою половину, но через минуту перекинул руку через его талию, притянув к себе спиной. Фаенон безропотно поддался, его дыхание стало ровным и глубоким. Мидей лежал в темноте, прижимаясь щекой к его лопатке, и чувствовал, как странное, тёплое спокойствие разливается по его жилам, вытесняя остатки дневного яда. Этот отвратительный, полный предательства и боли день завершился вот так — с пьяным, несчастным братом в обнимку. И это было… правильно. Было нужно. Было сильнее любой тяги. Он медленно, но верно заменял химическую зависимость на эту — на запах его кожи, смешанный с алкоголем, на вес его тела рядом, на доверчивость, с которой тот свалился на него. Эта зависимость, вероятно, была ещё опаснее и болезненнее. Она не давала кайфа, она обжигала, резала, оставляла шрамы на душе. Но Мидей больше не хотел ничего другого. Он просто любил любить Фаенона.