Брат по выбору

Медленно, как сквозь толщу ваты или мутную воду, сознание Фаенона всплывало на поверхность. Голова гудела знакомой, тяжёлой болью, затылок ныл, а рот был сухим и липким, будто его изнутри выстелили наждачной бумагой. Он открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусироваться на знакомых очертаниях потолка. Первое, что он осознал помимо физического дискомфорта — это тишина. Не мёртвая, а живая, наполненная едва уловимым шорохом и мягким свечением раннего утра за шторами. А затем — тепло другого тела рядом. Он повернул голову на подушке. Мидей лежал на боку, спиной к нему, но по ритму плеч было видно, что он не спит. В его руках мерцал экран планшета, свет от которого отбрасывал синеватые блики на простыню. Звук был выключен — сознательная, почти трогательная предосторожность, чтобы не разбудить. — Давно проснулся? — голос Фаенона прозвучал хрипло. Он зевнул, широко и неловко, и потянулся, положив ладонь на тёплое, знакомое плечо брата. Кожа под его пальцами была гладкой, живой. — Не особо. — отозвался Мидей, не оборачиваясь. Его голос был ровным, без следов сна. Он поставил планшет на тумбочку и перевернулся на спину, устремив взгляд куда-то вверх. — Там, на тумбочке, для тебя вода и таблетка для головы. Должно помочь. Фаенон с благодарностью кивнул, хотя тот его и не видел. Он приподнялся на локте, и мир на секунду поплыл. Стакан с чистой, прохладной водой и белая таблетка рядом казались лучшим дарами цивилизации. Он взял таблетку, положил на язык, ощутив её горьковатый привкус, и залпом осушил весь стакан. Вода была божественно холодной, она смывала часть той внутренней гари. — Спасибо. — выдохнул он, ставя пустой стакан обратно. Потом повернулся к Мидею, который теперь сидел, подтянув колени к груди, и смотрел на него с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Что тебе снилось, зайчик? — Зайчик? — Фаенон фыркнул, и тут же пожалел — в висках застучало. Он потер переносицу. — Что за кошмар? Почему ты меня так называешь? Мидей пожал одним плечом. Его лицо в утреннем свете казалось бледнее обычного, тени под глазами — глубже. Но взгляд был живым, даже насмешливым. — Ну, а как мне ещё тебя называть? Ты полночи трахнуть меня пытался. Активно так, с энтузиазмом. Вот мне и интересно. — он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, интимнее. — Что же за такие сны у тебя были, братец? Фаенон замер. Его мозг, ещё вязкий от похмелья, лихорадочно пытался что-то выудить из памяти прошлой ночи. Обрывки: темнота, жар, спутанные ощущения, чьё-то тело рядом... и настойчивое, смутное желание. Стыд, горячий и острый, обжёг его с ног до головы. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Наверное, в пьяном угаре он даже не понимал, кто рядом. Или понимал? — А у меня… — он сглотнул. — …получилось? Мидей закатил глаза с таким драматизмом, будто наблюдал за особенно тупым спектаклем. — Что именно? Взбесить меня до состояния готовности тебя придушить? Да, с этим ты справился на ура. — Он выдохнул, и в этом выдохе была вся его усталость и раздражение. — Я просыпался, наверное, раз пять. Каждый раз — от ощущения, как с меня стягивают штаны. Ты как назойливая оса, честное слово. — Нет-нет, подожди. — Фаенон поднял руки, как бы защищаясь, его лицо стало серьёзным, почти испуганным. — Мы ведь... в самом деле ничего не делали? Мидей посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, а потом невесело рассмеялся. Звук был коротким, сухим. — Вот это у тебя самоуверенность, конечно... ты думаешь, что у тебя бы встал, пока ты пьяный в хлам? — он покачал головой, и его взгляд на мгновение скользнул вниз по фигуре Фаенона. — ...про стабильную эрекцию и говорить нечего. Ты ворочался, бормотал и цеплялся. Всё. Он ткнул Фаенона пальцем в бок, довольно ощутимо, заставив того вздрогнуть, и поднялся с кровати. Его тело вытянулось в длинную, гибкую линию, когда он потянулся, закинув руки за голову. Мышцы спины напряглись под тонкой тканью майки. Фаенон невольно отвел взгляд. — Тоже верно. — пробормотал Фаенон, смущённо потирая затылок. Он почувствовал странное облегчение, смешанное с каплей необъяснимого разочарования. — Я как-то не подумал. — Он тоже встал, ощутив, как пол плывёт у него под ногами. Чтобы перевести тему на что-то безопасное, он добавил. — Я кстати… сдал на отлично. Выйду красным дипломом, скорее всего. — Да, ты вчера уже успел этим похвастаться. — напомнил Мидей, уже стоя у открытой двери шкафа и перебирая вещи. Его голос прозвучал оттуда приглушённо. — И заодно сообщил, что расстался. Так что, рассказывай. Что случилось на самом деле? Фаенон почувствовал, как его настроение, и без того невысокое, окончательно падает вниз. Он не думал, что успел выложить всё. Подошёл к окну, раздвинул тяжёлую портьеру. За стеклом был ясный, слишком яркий день. Солнце било в глаза, усиливая головную боль. — Да ничего особенного. — сказал он, глядя на идеально подстриженный газон внизу. — Просто она бросила меня. Со словами, что я "чертов импотент" и что она "не намерена тратить время на того, кто не может быть мужчиной". Бла-бла-бла. — Он произнёс это с нарочитой легкостью, но голос дал трещину на последних словах. — Импотент? — удивился Мидей. Он стянул с себя спальную футболку, бросил её на пол в угол и, стоя в одних боксёрских шортах, принялся рыться в шкафу в поисках чего-то чистого. Утренний свет падал на его торс, на паутину татуировок и бледные шрамы, которые Фаенон старался не замечать. — Почему? Что ты ей такого сделал? Фаенон обернулся, оперся спиной о прохладное стекло. Вид брата, такого буднично обнажённого, на секунду отвлёк его. Он заставил себя сосредоточиться. — Из-за этой чёртовой сессии я был на нервах, как натянутая струна. А после сдачи… наступила такая эйфория, такое падение напряжения, что… — он развёл руками. — Мой организм, видимо, решил, что секс — это слишком сложная задача. Просто отключился. А с ней мы как раз начали встречаться где-то на старте этого ада… И получается, за всё время был только один удачный раз. Потом — сплошные провалы. Каждый раз, как я пытался, ничего не получалось. И вчера… вчера она просто психанула. Сказала, что я её не хочу, что я, наверное, гей или ещё что. И всё. Он говорил, глядя в пол, и его слова повисали в воздухе, тяжёлые и неловкие. Признаться в таком даже брату было унизительно. Мидей, уже надевший чистую чёрную футболку, замолчал на мгновение. Он застегнул джинсы и подошёл к большому зеркалу в полный рост, встроенному в стену. Казалось, он разглядывал не столько своё отражение, сколько что-то за ним. — Да ну тебя. — наконец сказал он, и в его голосе не было насмешки, а что-то вроде грубого, братского сочувствия. — Если она бросила тебя из-за подобной ерунды, из-за стресса… то она тебя точно не заслужила. Вообще. Он провёл рукой по своим рыжим, непослушным волосам, пытаясь их пригладить, но без особого успеха. — Я хотел летом… — Фаенон начал и запнулся. Эта мысль теперь казалась особенно горькой. — Сюрприз для неё. Билеты, отель где-нибудь на море… Хотел устроить всё красиво. Мидей резко обернулся от зеркала. Его взгляд, поймавший отражение Фаенона в стекле, стал каким-то острым, почти колючим. — Она точно не заслужила ни полета, ни моря, ни тебя. — отрезал он, и его голос прозвучал резче, чем он, вероятно, планировал. Затем, будто спохватившись, Мидей фыркнул, махнул рукой и быстрыми шагами вышел из комнаты, хлопнув дверью за собой. Звук щелчка замка прозвучал как точка в разговоре. Фаенон остался стоять посреди комнаты, в тишине, нарушаемой лишь отдалённым шумом воды. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на свой стакан на тумбочке. Смутное, неприятное чувство щемило где-то под рёбрами. Это была не только боль от расставания. Это было что-то ещё — неловкость от вчерашнего, стыд за свою слабость, и странное, неуловимое напряжение, которое всегда витало в воздухе, когда они с Мидеем говорили о чём-то слишком личном. Или когда не говорили вообще. Он вздохнул, потер виски и медленно начал собираться, ощущая, как похмелье и тяжёлые мысли сплетаются в один тугой, болезненный узел где-то в самой середине груди. ~~~ Фаенон стоял в центре своей безупречно чистой комнаты, ощущая странную пустоту, которая казалась громче любого шума. В руках он держал стопку конспектов — толстые тетради в клетку, исписанные его ровным, старательным почерком, испещрённые схемами, графиками и формулами. Воздух в комнате пах бумагой, пылью и едва уловимым ароматом его парфюма, который теперь казался ему чужим. Он наклонился и открыл нижнюю дверцу шкафа — тёмное, глубокое пространство, куда обычно отправлялось то, что потеряло актуальность, но выбросить жалко. Аккуратно, один за другим, он укладывал туда блокноты, словно хоронил часть себя — того собранного, дисциплинированного студента, который больше не был ему нужен. Студент закончился. Наступило лето. А вместе с ним — зияющая, ничем не заполненная пустота. Он вчера вечером, ещё до той пьяной катастрофы, сидел за тем же столом и с маниакальной точностью расписывал планы на ближайшие три месяца. Каждый день был занят: совместные поездки, вечера в городе, возможно, даже короткое путешествие на море, если Элени удастся вырваться. Он представлял, как они вместе будут исследовать новые места, как он наконец-то сможет расслабиться, быть просто собой, а не машиной для учёбы. Теперь эти планы лежали в мусорной корзине в виде смятого листа бумаги. Элени не было. И он снова оказался в привычной для себя роли — одинокого наблюдателя в самом центре шумной семьи. Лёгкое, едва уловимое прикосновение к его руке заставило его вздрогнуть. Он не слышал шагов. Обернувшись, он увидел Мерготу. Она стояла рядом, такая маленькая и хрупкая в своём светлом платьице с оборками, но в её позе не было обычной, беззаботной энергии. Она съёжилась, плечики были подняты к ушам, словно она пыталась стать ещё меньше, спрятаться. Её огромные голубые глаза, обычно сияющие озорством, теперь были широко раскрыты и полны такой взрослой, немой тревоги, что у Фаенона похолодело внутри. Это был не его солнечный, болтливый комочек радости. Это была испуганная девочка. Он медленно опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Пол под коленями был прохладным. — А почему ты такая грустная, солнышко? — спросил он, и его голос прозвучал тише, ласковее, чем он планировал. Он осторожно провёл рукой по её шелковистым, аккуратно заплетённым косичкам, надеясь вызвать хоть тень улыбки. — С кем поссорилась? С любимой куколкой? Мергота не ответила сразу. Она сжала свои маленькие ручки вместе, пальчики белели от напряжения. Её взгляд, прямой и не по-детски серьёзный, впился в его глаза, будто ища там спасения или подтверждения своим самым страшным догадкам. — Мидей уедет? — выдохнула она, и её голосок дрогнул, стал тонким, как паутинка, готовая порваться. Вопрос повис в воздухе, нелепый и пугающий. Фаенон почувствовал, как у него внутри что-то резко и болезненно сжалось. — Нет. — сказал он быстро, слишком быстро, и сам услышал фальшь в этой поспешности. — Почему он должен уезжать? Кто тебе такое сказал? Девочка оглянулась на дверь, как бы проверяя, нет ли там кого-то. Потом сделала шаг ближе, вцепилась в складки его футболки на плече и потянула его к себе, заставляя наклониться ещё ниже. Её губы почти коснулись его уха, и она зашептала так тихо, что он едва разобрал слова. — Мама вчера… очень сильно кричала на Мидея. Она говорила… что он… что он плохой. Что он… портит меня. Что ему нужно уйти. — Каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала из памяти осколки стекла. — Это… это из-за меня, наверное… Я с ним много играю… — В её шёпоте послышались слёзы. — Я не хочу, чтобы Мидей уезжал! Я боюсь! Фаенон застыл, как парализованный. Он всё ещё сидел на корточках, но мир вокруг будто потерял устойчивость. Он наивно, по-детски, думал, что худшее позади. Что мать, увидев, как Мидей пытается, как он держится, смягчилась. Что её холодность — просто защитная реакция, которая растает со временем. А оказалось, что за его спиной, в стенах этого дома, шла своя, тихая война. И главным оружием в ней были слова, брошенные в лицо его брату. И главной жертвой — этот испуганный ребёнок, который успел привязаться. Он тяжело выдохнул, и выдох вышел сдавленным, словно ему на грудь положили камень. Он обхватил Мерготу, прижал к себе, чувствуя, как её маленькое, тёплое тельце дрожит. Он гладил её по спине, по тонким, хрупким лопаткам, пытаясь успокоить эту дрожь, передать хоть каплю своей, такой же шаткой, уверенности. — Мидей никуда не уедет. — сказал он твёрже, вкладывая в слова всю силу убеждения, на какую был способен. — Я ему не позволю. И ты не позволишь. Мы его здесь держим, поняла? Он наш. — Он отстранился, заставив посмотреть на себя. — И ты ни в чём не виновата. Взрослые иногда… очень глупо ссорятся. Гораздо глупее детей. Вот, хочешь, расскажу, как мы сегодня утром с Мидеем ругались? На её мокрых от навернувшихся слёз ресницах повисли капельки. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. — Правда? А из-за чего? — А из-за того, что он украл у меня последнюю чистую пару носков! — с наигранным возмущением сказал Фаенон. — Представляешь? И потом ещё утверждал, что это его! Вот такие мы, взрослые, странные — можем из-за носков целую битву устроить. Мергота тихо хихикнула. Звук был слабым, но он разорвал ледяную плёнку страха в воздухе. Фаенон почувствовал слабое облегчение. Он подхватил её на руки — она была такой лёгкой — и поднялся. — Ты уже кушала что-нибудь? Или только страшными секретами питаешься? — Кушала. — кивнула она, обвивая его шею ручками. Потом притихла, задумалась, и её лицо снова стало серьёзным. — А можно я расскажу тебе ещё один секрет? Настоящий? — Конечно. — Фаенон понёс её на кухню, стараясь шагать легко, будто ничего не произошло. — Я же могила. Любой твой секрет в стопроцентной безопасности со мной. Она приложила ладошку к своему рту и снова приблизилась к его уху, её дыхание щекотало кожу. — Ты нравишься Мидею. Очень-очень. Фаенон споткнулся на ровном месте, едва не задел плечом косяк. Он заставил себя идти дальше, к огромному кухонному острову, но внутри всё перевернулось. Он поставил Мерготу на пол, стараясь, чтобы его лицо ничего не выдавало. — Ого. — произнёс он, и голос его звучал неестественно ровно. — Откуда такие секреты? — Он сам рассказал! Честно-честно! — она захлопала в ладоши, на мгновение снова став собой — восторженным, непосредственным ребёнком. — Я спросила, а он сказал «да»! Прямо так и сказал! Фаенон слабо улыбнулся, отвернувшись к холодильнику, чтобы скрыть смесь эмоций, хлынувших на него. Нежность. Горечь. Глупое, безнадёжное умиление. Не мог же он объяснить шестилетней девочке, что это не секрет, а давно известный всем факт. Что чувства Мидея — это не милая детская привязанность, а сложная, мучительная, всепоглощающая стихия, которая сожгла уже не одну жизнь. Но в то же время… в самой глубине души, в том тёмном уголке, который он редко осмеливался освещать, эти детские слова вызвали тихий, тёплый отклик. Где-то есть человек, который всегда будет любить его. В этом была пугающая и безумно притягательная сила. Он машинально достал из холодильника свою стандартную еду — контейнер с куриной грудкой и овощами, натуральный йогурт. Поставил на стол. Действия были автоматическими, в то время как мысли метались. Слова Мерготы, её страх, её секрет — всё это складывалось в мрачную, тревожную картину. Мать не просто холодна. Она враждебна. Она видит в Мидее угрозу, "порчу", нечто, что может осквернить её идеальный, выстроенный с таким трудом мир. И этот мир она защищает с жестокостью раненой львицы, не разбирая, кто перед ней — чужой или её собственный, давно потерянный детёныш. Разве мать может так ненавидеть своего родного сына? Очевидно, может. И эта ненависть была тихой, домашней, приправленной лицемерной заботой о "благе" другого ребёнка. Она была страшнее любой открытой агрессии. Фаенон сел за стол, уставившись в тарелку, но не видя её. Он ощущал тяжесть ответственности, которая вдруг обрушилась на него с новой силой. Он был теперь не просто братом, пытающимся вытащить Мидея из ямы. Он был буфером, щитом между ним и матерью, между ним и этим миром, который снова пытался его вытолкнуть. И он должен был держать этот щит. Неважно, какой ценой. Потому что альтернатива — снова потерять его, на этот раз, возможно, навсегда — была просто немыслимой. Он взял вилку, но так и не тронул еду. Вместо этого он посмотрел на Мерготу, которая уже увлечённо рисовала что-то на салфетке. Она была частью этого щита. Невинной, но важной. И ему нужно было защищать их обоих. От мира. И, как это ни парадоксально, от их собственной семьи. ~~~ Закончив свой спартанский завтрак, Фаенон не пошёл — он буквально ворвался в ванную комнату. Его движения были резкими, порывистыми, выдавленное за завтраком спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. Дверь с силой ударилась о стену, и звук этот прокатился по кафельному пространству, наполненному влажным паром и запахом мятного геля для душа. Мидей стоял перед зеркалом, склонившись над раковиной. В руке у него была бритва, а половина лица была покрыта густой, белой пеной. От неожиданного вторжения он резко дёрнулся, и лезвие со скользящим шипением провело не по щетине, а по коже. Острая, жгучая боль всколыхнулась на скуле, и тут же в белой пене проступила алая, живая полоска. — Идиот. — сквозь стиснутые от боли и раздражения зубы проворчал Мидей, отставляя бритву. Он прижал к ранке тыльную сторону ладони, и на белой коже остался чёткий мазок крови. — За тобой собаки гнались? Или в доме пожар? Фаенон покачал головой, но на его губы, вопреки обстоятельствам, наползла какая-то нервная, виноватая улыбка. Он шагнул вперёд, встав в дверном проёме, загораживая выход. — Скажи спасибо, что заскочил не в тот момент, когда ты яйца себе брил. — Он смотрел, как тонкая струйка крови смешивается с пеной и стекает к уголку рта Мидея. — Ну и? Чё припёрся? — Мидей обречённо выдохнул, наклонился к раковине и пустил струю холодной воды, смывая кровавую пену. Вода окрасилась в розовый цвет. Он промокнул лицо полотенцем, прикладывая его к порезу. Белая ткань моментально пропиталась алым. — Ты бы хоть ссорился с матерью не на весь дом. — голос Фаенона потерял всю игривость, став низким и серьёзным. — Мергота всё слышала. Весь её детский мир теперь вертится вокруг одной мысли — что из-за неё ты уедешь. Она в панике, Мидей. Мидей замер на секунду, глядя на своё отражение в зеркале, на алую полоску на щеке. Потом медленно покачал головой. — Знаю. Она мне уже говорила. Прибежала в ванную вчера, вся тряслась. — Он повернулся к Фаенону, и в его глазах читалась не злость, а усталая, беспомощная досада. — И это не я орал на весь дом. Это мама буквально вытащила меня из комнаты, как щенка за шкирку, и устроила разнос. Мергота просто оказалась не в том месте и в неподходящее время. — Чёрт возьми. — Фаенон провёл рукой по своим коротко стриженным волосам. — Почему тебе так сложно… ну, не знаю, попытаться? Хотя бы ради спокойствия? Ты же живёшь под одной крышей! Тебе доставляет удовольствие эта вечная война? — Ты вообще слушаешь себя? — голос Мидея стал опасным, тихим. Он отбросил окровавленное полотенце в сторону и снова повернулся к зеркалу, оценивая повреждения. Его пальцы легли на другую щёку, ощупывая щетину. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Совсем. — Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, с силами для тяжелого признания. — Помнишь, несколько лет назад, она поставила нам камеру в комнату? — Ну… — Фаенон нахмурился, не понимая, к чему клонит брат. — Так вот. — Мидей перебил его, и его взгляд в зеркале встретился со взглядом Фаенона. — Эта камера… она не была демонтирована. Она всё ещё прекрасно работает. Мама… она всё это время следила. Слышала. Видела. Она знает, что я наркоман. Знает, наверное, кучу всего другого. Всё. Буквально всё. Слова повисли в воздухе, густые и токсичные, как этот влажный пар. Фаенон побледнел так резко, что это было заметно даже в тусклом свете ванной. Его лицо стало почти того же оттенка, что и кафель на стенах. Нервная, защитная усмешка скривила его губы. — Не… не может быть. — Он засмеялся коротко, фальшиво. — Она же тогда сказала… что всё уничтожила. Что выключила. — Ага. — язвительно протянул Мидей, снова взяв в руки бритву и баллончик с пеной. Он выдавил на ладонь облачко белой пены и начал аккуратно наносить её на небритую часть лица, обходя алую царапину. — Ну что, малыш? Мамочка уже не такая белая и пушистая, как тебе казалось? — Блять… — выдохнул Фаенон, и это было не ругательство, а стон, полный отвращения и ужаса. Он отступил на шаг, прислонившись к косяку. Его взгляд стал отсутствующим, он смотрел куда-то сквозь Мидея, в ужасающую перспективу прошлых лет. — Я… я столько девочек таскал в нашу комнату, пока их не было дома. На каникулах, на выходных… — Что?! — Мидей резко обернулся, и пена с его щеки капнула на пол. Его лицо исказила гримаса настоящего, почти комического отвращения. — Ты… ты что, трахался на нашей кровати? На моей… на нашей кровати?! — Ну, они же уезжали часто. — Фаенон развёл руками, его щёки густо покраснели от стыда и смущения, которые пересилили даже шок. — Особенно в тот проклятый Диснейленд возили Мерготу… А я… ну, я времени зря не терял. Скажем так. — Господи… — Мидей зажмурился, будто пытаясь стереть эту картину с сетчатки. — Мне теперь придётся потребовать, чтобы эту кровать освятили. Или лучше — сжечь. Он с отвращением закончил бритьё, быстро сполоснул лицо ледяной водой, заставив ранку снова выступить кровью, и промокнул её чистым уголком полотенца. Потом натянул футболку, и его движения были резкими, заряженными новой порцией злости. Фаенон, всё ещё переваривая открытие, вышел за ним в коридор. Воздух здесь казался уже другим — не просто холодным, а отравленным. — Это пиздец… — прошептал он, нахмурившись. — Как она вообще могла? Это же… это нарушение всего. Абсолютно всего. — Он догнал Мидея и схватил его за руку выше локтя, заставив остановиться и развернуться. — Нам нужно с ней поговорить. Ты и я. Вместе. Где-нибудь, где Мергота точно не сможет подслушать. Мидей взглянул на его руку, сжимающую его предплечье, потом поднял глаза на брата. В его взгляде читалась усталая покорность и что-то ещё — глубокая, выстраданная преданность. — Я не хочу с ней разговаривать, Фаенон. Мне с неё хватит. — Он помолчал. — Но… хорошо. Ради тебя. Ради того, чтобы этот цирк прекратился, и чтобы эта малышка перестала дрожать, как осиновый лист… я готов. Мы вместе с этим разберёмся. Не переживай. Он наклонился чуть вперёд, и его движение было инстинктивным, будто он хотел сократить дистанцию, почувствовать ту связь, которая была их единственной опорой. Его взгляд вопрошал: почему Фаенон всё ещё так крепко держит его? — Может… может, записать её к психологу? — неуверенно предложил Фаенон, всё ещё не отпуская его руку. — Пф. — Мидей фыркнул, и в этом звуке была вся его горечь. — Ей, Фаенон, ни один психолог не поможет. Там нужен экзорцист, а не терапевт. — Я… я про Мерготу. — тихо уточнил Фаенон, наконец разжимая пальцы. Мгновенная растерянность мелькнула на лице Мидея, а затем сменилась более мягким, задумчивым выражением. — А… Давай не будем так опрометчиво. Посмотрим за ней пару дней. Вдруг она отойдёт, забудет, снова станет прежней, вечно болтающей и везде сующей свой нос. — Он развёл руками в беззащитном жесте. — В конце концов, она всего лишь ребёнок. У них психика гибкая. Гораздо гибче, чем у нас с тобой. — Я просто… рад. — голос Фаенона снова приобрёл лёгкость, он попытался вернуть разговор в более безопасное русло. — Что ты смог её полюбить. По-настоящему. Помнишь, как в первые месяцы после её появления ты бесился от одного звука её голоса? Ревновал, как сумасшедший? — Ой, заткнись. — буркнул Мидей, но углы его губ дрогнули в смущённой полуулыбке. Он стряхнул с себя остатки серьёзности, как пёс стряхивает воду, и двинулся в сторону кухни, явно пытаясь убежать от темы. Фаенон рассмеялся, уже настоящим, живым смехом, и пошёл за ним, продолжая поддразнивать: — А помнишь, как ты пытался спрятать все её погремушки? Говорил, что они «нарушают твой эстетический покой»? — Фаенон, я тебя сейчас утоплю в раковине, клянусь… Их голоса, сперва напряжённые, а затем ставшие снова почти обычными, растворились в просторах дома, оставив за собой в ванной лишь запах мяты, следы розовой воды в раковине и тихое эхо только что произнесённых страшных слов. Но тяжёлый осадок уже лёг на душу обоих, и предстоящий разговор с матерью висел на горизонте, как грозовая туча, неизбежная и пугающая. ~~~ Оставив Мерготу в гостиной, погружённую в серьёзный диалог с двумя пушистыми кроликами, оба парня направились на поиски матери. Они нашли её на просторной, залитой утренним солнцем кухне. Горго стояла у массивного центрального острова из полированного гранита. Перед ней был рассыпан целый ассортимент орехов в стеклянной миске — грецкие, кешью, бразильские. Её пальцы, с идеальным маникюром, с механической, почти медитативной точностью выуживали оттуда миндаль и фундук, складывая их в отдельную фарфоровую пиалу. Это было одно из бесчисленных, мелких поручений Мерготы, которые мать выполняла с видом святого долга. Она была так поглощена процессом, методичным щелканьем скорлупы и сортировкой ядер, что не заметила, как в кухню вошли её сыновья. Но атмосфера в комнате изменилась мгновенно — воздух стал плотнее, тяжелее, будто зарядился статическим электричеством перед грозой. — Мама. — голос Фаенона прозвучал твёрдо, нарушая тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов. Он сделал шаг вперёд, занимая позицию между братом и матерью, словно готовясь к дуэли. — Нам нужно поговорить с тобой. Горго обернулась неспешно. Её лицо, обычно безупречно собранное, на мгновение отразило лёгкое удивление, но никакой тревоги. Она кивнула, отложив в сторону миску с орехами и аккуратно протёрла кончики пальцев салфеткой. Затем опустилась на один из высоких барных стульев, приняв позу внимательной, открытой к диалогу слушательницы. Её движение было плавным, уверенным — женщина, привыкшая держать всё под контролем. — Конечно, мальчики, я вся во внимании. — сказала она, и её голос был спокоен, даже дружелюбен. В нём слышалось то материнское тепло, которое Мидей не слышал от неё годами. Он стоял чуть позади Фаенона, и на секунду этот тон, эта интонация пронзили его, как луч солнца сквозь толщу льда. Перед ним мелькнул призрак той женщины, которая могла сутками тискать его, зацеловывать, чьи объятия были самым безопасным местом на свете. Его сердце, ожесточённое и израненное, предательски дрогнуло. Но он не позволил себе растаять. Собрав всю свою волю, он пересилил этот порыв, прошёл мимо Фаенона и опустился на стул прямо напротив матери. Фаенон сел рядом, плечом к плечу с братом, создавая единый фронт. Вызвать мать на разговор оказалось просто. Начать его — невыносимо трудно. Тишина тянулась, густая и неловкая. — Ты ведь… очень сильно выделяешь Мидея, мам. — наконец начал Фаенон, с трудом подбирая слова, которые не звучали бы как прямое обвинение. — Что он такого сделал, что ты… что ты вот так его отторгаешь? Он ведь… он тоже твой ребёнок. И он не просто обижен. Он разрушен. Горго внимательно смотрела на них. Она прекрасно понимала, о чём пойдёт речь. Её губы на мгновение сжались в тонкую ниточку, но выражение лица оставалось мягким, почти скорбным. — Я не отторгаю его, Фаенон. И уж точно не ненавижу. — Она перевела взгляд на Мидея, и в её глазах действительно мелькнуло что-то похожее на боль. — Ты мой первенец, Мидей. Моё чудо. Мой малыш. Я люблю тебя. Я люблю вас всех. — Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была усталость тысячелетий. — И возможно, именно поэтому… для меня ты смог вырасти. Стать взрослым, пусть и через такую боль. А Фаенон… — её взгляд скользнул ко второму сыну. — …для меня так и остался тем мальчиком, которого нужно оберегать. Поэтому отпустить к бабушке я смогла именно тебя. Потому что верила, что ты сильнее. Что справишься. Мидей, сидевший, скрестив руки на груди в защитной позе, почувствовал, как у него к горлу подкатывает горячий, неожиданный ком. Слёзы? Черт, нет, только не это. Он резко отвел взгляд в сторону, к окну, где беззаботно порхали птицы. Вся его поза, вся его броня из сарказма и злости дала трещину. Эти слова — «мой малыш», «верила, что ты сильнее» — били точно в цель, в того самого испуганного ребёнка, который всё ещё жил внутри него. Он не ожидал такого. Он ждал оправданий, новой лжи, холодной отстранённости. А не этой… материнской нежности, которая была страшнее любой агрессии. — А что было вчера? — настаивал Фаенон, сжимая свои руки на коленях так, что костяшки пальцев побелели. Он не хотел ссориться, но не мог и отступить. — Зачем ты сказала ему столько жестокого? И эта камера… Мам, это же… это ненормально. Следить за своими взрослыми сыновьями. Это нарушение всего. Горго поняла, что Мидей уже успел всё рассказать. Лёгкая тень досады мелькнула в её глазах, но была мгновенно сметаемым выражением искреннего раскаяния. — Вчера… я была не в себе. На пределе. У вашего отца… серьёзные проблемы. Я бегаю, пытаясь всё удержать. И мои нервы… они сдают. — Она встала и медленно подошла к Мидею, который весь съёжился на стуле, будто пытаясь стать меньше. Она остановилась перед ним, и её тень упала на него. — Прости меня, Мидей. Пожалуйста. Я люблю тебя. Ты ведь моя копия. Мои рыжие волосы, мои веснушки, мой упрямый характер… — Её голос дрогнул. Она осторожно, почти благоговейно, протянула руку и опустила ладонь на его голову, на эти непослушные, огненные пряди. Её прикосновение было тёплым, знакомым до боли. — Как я могу не любить самое лучшее своё отражение? Иди сюда. Давай мириться. Давай закончим эту войну. В этот момент всё внутри Мидея взорвалось. Противоречивые чувства — жажда этой ласки, годами копившаяся обида, дикий страх снова поверить и быть преданным — столкнулись с такой силой, что его тело среагировало раньше разума. Он резко дёрнулся, как от удара током, и грубо отшвырнул её руку. — Не трогай меня! — его голос сорвался на хриплый, сдавленный крик, в котором было больше боли, чем злости. Он вскочил со стула, который с грохотом упал на пол, и, не глядя ни на кого, стремительно вылетел из кухни на террасу, хлопнув стеклянной дверью. — О чём я и говорила. — тихо произнесла Горго, и в её голосе впервые прозвучала горечь. Она показала рукой на пустующее место, на опрокинутый стул. — Он избегает меня. Как я должна мириться, если он сам не хочет даже дать шанс? Фаенон наблюдал за этой сценой с растущим изумлением. Впервые он видел их взаимодействие не со стороны своей памяти, а здесь и сейчас. Мать не кричала, не сыпала упрёками. Она предлагала мир. А Мидей… Мидей повёл себя как затравленный зверь. Это был не тот гордый, язвительный брат, которого он знал. Это был испуганный мальчик. Фаенон почувствовал странную, тяжёлую путаницу в груди. — Я… я поговорю с ним. — сказал он, поднимаясь. Он должен был понять, что происходит в голове у брата. — Погоди, Фаенон. — Горго остановила его, лёгким, но цепким движением схватив его за запястье. Её пальцы были холодными. — Я… я не всё тебе рассказала. Не хотела раньше. У тебя была сессия, последние экзамены… Я боялась, что ты из-за стресса собьёшься. Фаенон повернулся к ней, и в её глазах он увидел ту самую, неподдельную тревогу, которую раньше принимал за холодность. Он неосознанно кивнул. — Говори. Я слушаю. — Проблемы с отцом… — она сделала паузу, сглатывая ком в горле. — У него… был инсульт. Сейчас… сейчас у него просто ужасное состояние. Сердце… — её голос прервался, нижняя губа предательски задрожала. — Врачи дают самые неутешительные прогнозы. Фаенон… я… я не готова остаться одной. Без него… И тут слёзы, которые она, видимо, копила неделями, хлынули потоком. Они текли по её идеально наложенному тональному крему, оставляя блестящие дорожки. Вся её выдержка, вся её маска безупречности рассыпалась, обнажив испуганную, уставшую женщину, стоящую на краю пропасти. Она вся сжалась, её плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Пожалуйста… донеси до Мидея… что я просто не справляюсь. У меня свои переживания, свой ужас… и я сорвалась. Не на того, на ком нужно было, но… сорвалась. Фаенон стоял, ошеломлённый. Его собственные обиды и претензии внезапно показались мелкими, незначительными на фоне этого горя. Если бы не её слёзы, её трясущиеся руки, он, возможно, всё ещё сомневался бы. Но эта картина была слишком настоящей, слишком беспомощной. Теперь всё вставало на свои места: вечное отсутствие отца, напряжённость матери, её странные перепады настроения. Отец не на работе. Он в больнице. Возможно, умирает. — Почему ты мне сразу не сказала? — его собственный голос прозвучал чужим. — А если бы… если бы я не успел? Не успел даже попрощаться? — Я не хотела ломать твой последний рывок. — прошептала она, вытирая лицо тыльной стороной ладони, смазывая тушь. — Ты так старался… Фаенон не выдержал. Он шагнул вперёд и обнял её — крепко, по-взрослому. В этом объятии было и прощение, и поддержка, и разделённый страх. — Я объясню всё Мидею. Он поймёт. Не переживай, мам. Всё будет хорошо. — сказал он, пытаясь улыбнуться сквозь ком в собственном горле. Затем, вырвавшись из объятий, он поспешил на террасу, к брату, неся с собой тяжесть новой, страшной правды. Мидей стоял у кованых перил террасы, спиной к дому. В его руке дымилась сигарета. Он делал медленные, глубокие затяжки, выпуская серые клубы в чистый утренний воздух. Его взгляд был прикован к дальним уголкам сада, но было очевидно, что он ничего не видит. Внутри него бушевала буря. Прикосновение матери, её слова растревожили давно захороненные, живые чувства. Он больше не мог цепляться за образ бездушной тираниды. Она снова стала мамой — слабой, просящей прощения. И от этого было ещё больнее. Он потерял врага, а вместе с ним и опору для своей обиды. — Мидей. — голос Фаенона был тихим, но твёрдым. Он вышел на террасу и прикрыл за собой стеклянную дверь, отсекая мир кухни с его слезами. — Нам нужно поговорить. Серьёзно. — Говори. — бросил Мидей через плечо, не оборачиваясь. Его голос был приглушённым, сиплым от дыма и сдерживаемых эмоций. Фаенон подошёл ближе, оперся о перила рядом. Он смотрел не на брата, а в ту же даль, собираясь с духом. — У отца… отказывает сердце. Врачи ничего хорошего не говорят. Мама не врет. Мидей не дрогнул. Он лишь глубже затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул. Его свободная рука сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь. — Думаешь, умрёт? — его вопрос прозвучал цинично, почти брутально, но в этой брутальности сквозила та же, детская попытка отрицать неотвратимое. — У него, чёрт возьми, денег куры не клюют. Может купить себе новое сердце. И не одно. — Господи, Мидей. — Фаенон сжал переносицу, чувствуя, как накатывает отчаяние. — Следуя твоей логике, богатые люди были бы бессмертны. Но они умирают. От рака, от инфарктов, от старости. Деньги — не панацея. Мидей наконец повернул голову, и Фаенон увидел в его глазах не сарказм, а холодный, животный страх. Тот же самый, что был у него самого. — Пошли к нему сегодня. — настаивал Фаенон. Его голос дрогнул. — Мало ли… мало ли сколько у него времени осталось. Он должен видеть нас. Всех. Мидей медленно кивнул, швырнув окурок в пепельницу, стоящую на столике. Он сделал это с такой силой, будто швырял что-то тяжёлое. — Хорошо. Конечно, пошли. — сказал он тихо, уже поворачиваясь к брату лицом. В его позе была какая-то обречённая решимость. — Мерготу с собой возьмём? — Давай. — Фаенон кивнул, и его лицо на мгновение исказила гримаса боли. — Она его обожает. Может, и ему станет… легче. Хотя бы на минуту. — Всё будет хорошо, глупый. — неожиданно мягко сказал Мидей. Он уловил блеск слёз на ресницах брата и сделал шаг вперёд. Его собственная броня треснула окончательно. — Ему всего шестьдесят. Он крепкий, как бык. Фаенон попытался улыбнуться в ответ, но получилась лишь кривая, болезненная гримаса. — Он так хотел увидеть моих детей… — голос его прервался. Он отчаянно сглотнул, но слова лезли наружу, вырываясь из самого сердца. — Он всегда говорил, что хочет внучку. Чтобы баловать, как меня в детстве баловал… Мидей… — нижняя губа предательски задрожала, и он не смог больше сдерживаться. — Всё будет. — перебил его Мидей, и его голос прозвучал с неожиданной твёрдостью. — Он ещё и правнуков своих увидит. Обязательно. — И прежде чем Фаенон успел что-то ответить, Мидей закрыл расстояние между ними и заключил его в крепкие, почти болезненные объятия. Он прижал голову брата к своему плечу, одной рукой обхватив его за спину, а другой мягко, почти нежно, гладя по затылку, по коротким, щетинистым волосам. — Всё будет. Не реви. И в этом объятии, полном общей боли и страха, была крошечная, хрупкая надежда, что, может быть, именно теперь, перед лицом возможной потери, они наконец-то смогут собрать свои разбитые осколки во что-то целое. ~~~ — Папа!! — Пронзительный, радостный крик Мерготы разрезал гнетущую больничную тишину, как солнечный зайчик — мрачную штору. Она, не обращая внимания на стерильный запах антисептиков и мерцающие лампы, ринулась к высокой кровати, на которой полусидел Еврипон. Её розовое платьице с оборками развевалось, маленькие лаковые туфельки громко стучали по линолеуму. Ей сказали, что папа просто «заболел, и ему нужно отлежаться». Никаких страшных слов — «сердце», «инфаркт». Её мир оставался простым и понятным: если заболел — нужно навестить, обнять, и тогда обязательно станет лучше. Еврипон, услышав этот звонкий голос, будто получил укол адреналина. Его лицо, осунувшееся и посеревшее за недели болезни, на мгновение озарилось. Он с усилием приподнялся на локте, отодвинув тонкую больничную простыню. Его движения были медленными, осторожными, будто тело было из хрусталя. Но глаза, уставшие и глубоко запавшие, засветились тёплым, знакомым светом. — Привет, моя принцесса. — его голос был тихим, хрипловатым от долгого молчания и слабости, но в нём звучала неподдельная нежность. Он протянул руку — крупную, с проступающими сейчас слишком явно венами, но ладонь по-прежнему широкой и тёплой. — Ты приехала навестить своего папу, да? Она подбежала и вцепилась в эту руку обеими своими. Он потянул её к себе и, наклонившись с тихим стоном от напряжения, чмокнул в макушку, вдохнув запах детского шампуня — такой контрастный с больничными миазмами. — Даа! — воскликнула она, забираясь на край кровати, не обращая внимания на предостерегающий взгляд братьев. — Фаенон сказал, что ты болеешь. — она надула губки, принимая вид строгого доктора. — Это потому что ты ходил без шапки? И не ел кашу? Еврипон слабо улыбнулся, и в этой улыбке была вся горечь взрослого, который не может объяснить ребёнку правду. Не мог же он рассказать шестилетке о том, что годы бесконечных стрессов, ночей за отчётами и гонки за очередным миллионом скрутили его сердце в тугой, болезненный узел. Что это не простуда, а билет в один конец, который, кажется, он уже приобрёл. — Да, солнышко, наверное, потому что. — кивнул он, гладя её шелковистые волосы. Его пальцы двигались медленно, с наслаждением, будто он запоминал эту текстуру. — Поэтому ты всегда одевайся тепло. И кушай хорошо, всё, что мама даёт… — он сделал паузу, его взгляд на мгновение затуманился. — И самое главное… маму слушайся. Ей… ей сейчас тоже очень нелегко. Постарайся её не мучить, ладно? Чуть поодаль, у самого входа в палату, стояли Фаенон и Мидей. Они застыли, как статуи, наблюдая за этой сценой. Воздух здесь был другим — не домашним, а стерильным, холодным, пропахшим лекарствами и отчаянием. Фаенон сжимал и разжимал кулаки, его взгляд метался от отца к сестре и обратно. Он видел, как тает привычная мощь Еврипона, как его широкая спина ссутулилась под тонкой больничной рубашкой. Мидей стоял, засунув руки в карманы джинсов, его лицо было каменной маской, но уголок глаза нервно подрагивал. Вмешиваться, перебивать этот хрупкий момент отца с дочерью казалось кощунством. — Чего вы там прилипли, как чужие? — голос Еврипона вернул их к действительности. Он с трудом, преодолевая спазм в груди, пересел, свесив ноги с кровати, и опёрся руками о край. Каждая деталь выдавала усилие: напряжённые сухожилия на шее, побелевшие костяшки пальцев. — Или даже обнять отца не хотите? Считаете, заразитесь? — Пап, не нужно, пожалуйста, не вставай. — Фаенон бросился вперёд, его голос прозвучал сдавленно. Он аккуратно, но настойчиво попытался уложить отца обратно, почувствовав под ладонями резкую худобу плеч, кости, обтянутые кожей. — Как ты? — Мидей подошёл следом. Его вопрос прозвучал прямо, без обиняков. Он наклонился первым, его объятие было быстрым, неловким, но в нём была попытка передать то, чего не хватало слов. Он прижался щекой к щеке отца на секунду, ощутив колючую щетину и непривычную прохладу кожи. Это прикосновение было проверкой: он жив. Ещё жив. — Мама… мама наговорила такого, что волосы дыбом. — Да вот, как видишь. — Еврипон отмахнулся, слабо отстранив Фаенона, но позволив Мидею поддержать себя. Он сел, но уже не пытался встать. — Лежу тут последние две недели.. Только и делаю, что оглядываюсь назад и думаю… каким же я был дураком. — Он попытался усмехнуться, но получился горький, кривой звук. — Рядом была такая женщина… такие дети… а я всё бежал. Бежал за какими-то бумажками, цифрами, сделками. Сумасшествие, скажите? На пороге конца начинаешь понимать, что единственная валюта, которая имеет значение, — это вот эти минуты. Вот эти объятия. — Не говори так, пап. — голос Фаенона сорвался. Он опустился на колени у кровати и обхватил отца, прижавшись головой к его животу. Это было движение маленького мальчика, ищущего защиты. — Мы… мы так тебе благодарны. За всё… за дом, за возможность учиться, за… за то, что всегда верил в меня. Спасибо… спасибо большое… Его голос дрогнул и прервался. Слёзы, которые он сдерживал с самого утра, хлынули потоком. Они текли по его щекам и впитывались в грубую ткань больничной пижамы. Мергота, наблюдавшая за братом широко раскрытыми глазами, нахмурилась. Она слезла с кровати и осторожно тронула Фаенона за плечо. — Фаенон? Почему ты плачешь? Осознав, что пугает сестру, Фаенон резко, почти грубо, вытер лицо рукавом. Он попытался улыбнуться, но получилась жалкая, дрожащая гримаса. — В самом деле, Фаенон, чего разревелся? — Еврипон тихо рассмеялся, и в его смехе был хриплый, болезненный звук. Он положил тяжёлую руку на голову сына, сжав его плечо. — Спасибо, что пришли. Очень хотел вас видеть… всех. Просто боялся пугать раньше времени. Может, это мне и нужно было… чтобы спокойно, в кругу семьи, отправиться на покой. Смириться. Эти слова, произнесённые тихо, но с леденящей душу ясностью, стали последней каплей. Фаенон резко вскочил. Его лицо было искажено такой болью и паникой, что Мидей инстинктивно схватил его за руку. — Пойдём. — прошептал Мидей, но Фаенон уже рванул его за собой, почти выбежав из палаты, оставив Мерготу с отцом. Девочка посмотрела на захлопнувшуюся дверь, её брови сдвинулись от недоумения. Но отец мягко привлёк её внимание, похлопав по одеялу рядом с собой. — Ну что, готова к школе, моя будущая учёная? — спросил он, и в его голосе снова появились нотки обычного, папиного тепла. Мергота снова забралась на кровать, устроившись рядом, но теперь уже притихшая. — Да.. — прошептала она уже менее уверенно. — У меня будет самая красивая форма! С белым фартуком и бантами! Но я тебе её не покажу! Только в сентябре, когда пойду в первый класс! Еврипон кивнул, и его взгляд стал каким-то далёким, словно он уже видел эту картинку где-то за гранью реальности. — Я с удовольствием буду ждать… — сказал он тихо, почти про себя, глядя в окно на безоблачное небо. — Надеюсь, у меня в запасе есть ещё хоть пару месяцев… чтобы увидеть мою принцессу в этой форме. В коридоре, за дверью палаты, мир сжался до размеров узкого, светлого прохода с линолеумным полом. Фаенон прислонился к холодной стене, его тело содрогалось от беззвучных, но от этого ещё более страшных рыданий. Воздух с силой вырывался из его груди со свистом, он не мог дышать. Весь его мир — стройный, упорядоченный, где всё можно было достичь трудом и дисциплиной — рухнул. Отец, его незыблемая скала, его тихий герой, стоявший за спиной все эти годы, превращался в тень, угасал на глазах. Мидей стоял перед ним, блокируя вид на случайных прохожих — медсестёр или пациентов. Он не говорил ничего. Сначала он просто сжал плечи брата, пытаясь остановить эту дрожь. Потом, когда Фаенон, потеряв всякую опору, начал сползать по стене, Мидей поймал его и притянул к себе. Он обхватил его крепко, одной рукой прижимая его голову к своему плечу, другой плотно держа за спину. — Тихо… тихо, всё нормально… — бормотал он, и его голос, обычно такой насмешливый или язвительный, теперь звучал низко и успокаивающе. — Он же шутит… смеётся… с Мерготой болтает. Разве так выглядят люди, которым… ну, которым совсем плохо? — Он сам пытался в это верить, цепляясь за любую соломинку. Фаенон ничего не отвечал. Он лишь вцепился пальцами в ткань футболки Мидея на его спине, прижимаясь ещё сильнее, как утопающий. Его рыдания стали тише, но от этого не менее горькими. — Он… он прощается… — выдохнул он наконец, голос был разбитым, детским. — Ты слышал? «Отправиться на покой». Он уже… он уже смирился. А я… я не могу. — Он не смирился, он устал. — поправил его Мидей, гладя его по спине круговыми движениями, как когда-то, кажется, делала с ними мама в детстве. — И нам нельзя смиряться. Мы его вытащим. Деньги, врачи, клиники… что угодно. Он выкарабкается. Но в его словах не было прежней бравады. Была только упрямая, отчаянная решимость держаться — за отца, за брата, за эту хрупкую связь, которая сейчас была их единственным якорем в шторме. Они стояли так в больничном коридоре — два молодых человека, один безудержно плачущий, другой, стиснув зубы, держащий его и весь мир от падения. И где-то за стеной маленькая девочка рассказывала умирающему отцу о бантах на школьной форме, а он, улыбаясь, мечтал дожить до сентября.