Брат по выбору

Дождь сегодня пролился внезапно, как нежданная беда. С самого утра небо было чистым, летнее солнце обещало жаркий день, но к полудню всё изменилось. Тяжёлые, свинцовые тучи наползли откуда-то с моря, и хлынуло — холодными, косыми струями, которые хлестали по лицам, по чёрным лентам, по мокрым венкам. И теперь эта промозглая, серая пелена удивительно точно соответствовала происходящему. Похороны не бывают весёлыми, но сегодня сама природа решила подчеркнуть вселенскую тоску. Гроб с телом опустили в разверстую, мокрую землю совсем недавно. Крышка из тёмного полированного дерева ещё виднелась над краем ямы, поблёскивая под дождём. Могильщики стояли поодаль, терпеливо ожидая, пока родные наговорятся, наплачутся, насмотрятся в последний раз на этот гладкий, бездушный деревянный верх. Ещё несколько минут — и его скроют комья мокрой глины. Мидей повернул голову, окидывая взглядом немногочисленную группу людей, собравшихся под чёрными зонтами. Он увидел мать. Горго, всегда такая собранная, безупречная, сейчас являла собой картину полного крушения. Она безутешно рыдала, прижимаясь к Фаенону, и её тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Она вцепилась в плечо сына, как утопающий в спасательный круг. Фаенон стоял, замерев изваянием. Одной рукой он обнимал мать, прижимая к себе, но его взгляд был устремлён куда-то в сторону, мимо могилы, мимо людей — в серую, размытую дождём даль. Он смотрел так, будто старался не видеть, не замечать эту разверстую яму, этот гроб, эти цветы, увядающие под дождём. Маленькая ручка дёрнула его за палец. Мидей опустил глаза. Мергота стояла рядом, тесно прижавшись к его ноге, укрытая от дождя большим чёрным зонтом, который Мидей держал над ними обоими. Её личико, обычно такое живое и любопытное, было серьёзным и встревоженным. Она смотрела на суету взрослых, на яму, на мокрые цветы, и её детский мозг отказывался складывать эти кусочки в цельную картину. — Почему бабушка уснула в той коробке? — спросила она, и её голосок прозвучал неожиданно звонко в приглушённой, траурной тишине. Она недоумевала искренне, как может недоумевать только ребёнок, столкнувшийся с чем-то, что не укладывается в его простой, понятный мир. Мидей растерялся. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и нелепый. Он посмотрел на неё, на её доверчивые, ждущие ответа глаза, и почувствовал, как внутри всё сжимается от бессилия. Как объяснить смерть шестилетнему ребёнку? Как рассказать, что бабушка не уснула, что она больше никогда не проснётся, не обнимет, не угостит конфетой? — Ну... понимаешь. — начал он неуверенно, голос его дрогнул. — Это как обратный аист. — Он сам понял, какую чушь несёт, и добавил ещё более нелепо: — Или как в капусте потеряться... — Он судорожно искал подходящие аналогии, стараясь не разбить вдребезги её хрупкий, детский мирок. — Это как день рождения, только всё наоборот. Когда дарят не подарки, а... а цветы. И угощают не тортом, а... — Он запнулся, понимая, что его метафоры никуда не годятся. — Почему тогда никто не принёс подарки для бабушки? — не унималась Мергота. Она почувствовала, как холодная капля упала ей на руку, и дёрнула Мидея за куртку, заставляя его опустить зонт пониже, чтобы укрыть её получше. Мидей тяжело вздохнул. Он подхватил её на руки, прижимая к себе, чтобы ей было теплее и суше под зонтом. Но сестра не удовлетворилась этим. Её большие глаза горели надеждой, что взрослый брат, который знает всё на свете, сейчас найдёт правильные слова, и всё сразу станет понятно и хорошо. Мидей встретился с этим взглядом и почувствовал, как сердце его предательски ёкнуло. Ощущение бессилия захлестнуло его с головой. Он не знал, что сказать. Он опустил глаза, и в этом молчании была вся его беспомощность. Мергота, казалось, уловила что-то в этой внезапной тишине. Что-то, что Мидей так и не решился произнести вслух. Она удивлённо моргнула, а потом, не спрашивая разрешения, ловко выхватила телефон из его ослабевшей руки. Она уже знала пароль — подглядела когда-то. И, уткнувшись в яркий экран, запустила какую-то игру, полностью погрузившись в цветные картинки, которые были гораздо понятнее, чем эти странные взрослые с их мокрыми глазами и тяжёлыми зонтиками. «Ничего. — пронеслось в голове у Мидея. — На следующий год поймёт. А пока смерти нет. Есть только день рождения наоборот». — Я хочу к папе. — промурлыкала Мергота, утыкаясь мокрой макушкой в его холодную щеку, как маленький, замёрзший котёнок. Мидей осторожно опустил её на мокрую дорожку. — Иди. — он забрал у неё телефон и вложил в её маленькую ручку свой огромный зонт. — Зонтик держи крепко-крепко, чтобы не намокнуть. Видишь вон ту машину? Папа там. Мергота послушно взяла зонт обеими руками и, смешно переваливаясь, как утёнок, потрусила к выходу с кладбища, туда, где на парковке их ждал чёрный автомобиль. Мидей проводил её взглядом и с облегчением выдохнул. Нечего ребёнку делать на кладбище. Пусть лучше играет, пусть живёт в своём мире, где смерть — это просто сон или день рождения наоборот. Он снова посмотрел на брата. Фаенон стоял теперь один. Наверное, маму увели какие-то родственницы, чтобы успокоить, отпоить водой. Он стоял под серым небом, и дождь стекал по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он даже не пытался скрыть. Мидей подошёл к нему, остановился рядом. Зонта у него теперь не было, и холодные капли сразу же начали затекать за воротник, стекать по волосам. — Как ты? — спросил Фаенон, поворачивая к нему мокрое лицо. В его голосе слышалась не только скорбь, но и забота. — Ты ведь столько лет прожил у бабушки... — Она была хорошей. — тихо ответил Мидей, глядя на мокрый гроб. — Доброй. Никогда не осуждала. Всегда принимала меня таким, какой есть. — Он помолчал, потом добавил, стараясь, чтобы голос не звучал цинично, но в нём всё равно проскользнула горькая нотка принятия: — Но ей было девяносто два. Это... это ведь нормально? В её возрасте... это не трагедия, а неизбежность. — Понятно. — Фаенон снова уставился на гроб. Дождь стекал по его щекам, подбородку, капал на чёрный галстук. — Я вот смотрю на это и думаю... Это мог быть папа. — Его голос дрогнул, стал тише. — Даже сейчас... это всё ещё может случиться с ним. Каждый день. — Ему же лучше. — Мидей положил руку на плечо брата, сжал. — Гораздо лучше. Мама говорила, что врачи удивлены прогрессом. Он даже приехал сегодня, сам, представляешь? Вон, в машине сидит, ждёт нас. — Он кивнул в сторону парковки. — Надеемся на лучшее. — Фаенон выдавил из себя слабую, болезненную улыбку. — Я просто... я так рад, что он жив. Знаешь, без него и мама бы пропала. Она бы не выдержала. Я... я пока не готов терять родителей. Не двоих сразу. — А где мама? — Да там, тётя подошла, успокаивает. — Фаенон неопределённо махнул рукой куда-то в сторону, где среди могил виднелись чёрные фигуры. — Тебя, случайно, не нужно успокоить? — попытался пошутить Мидей, но его голос прозвучал мягко, без обычной иронии. Он опустил руку с плеча на предплечье брата, сжал пальцы, большим пальцем надавливая на напряжённую мышцу. Фаенон не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд и крепко, до хруста, обнял брата. Он прижался мокрой щекой к его мокрой щеке, и Мидей почувствовал, как по его собственной коже стекает не только дождь, но и горячие, солёные слёзы Фаенона. — Спасибо, Мидей. — прошептал Фаенон, и его голос был хриплым, срывающимся, почти неслышным из-за шума дождя. — Ты всегда... всегда рядом со мной. Ты мой лучший друг. — Он сделал паузу, словно собираясь с духом, и добавил ещё тише, но с такой силой, что каждое слово врезалось в память: — Ты моё всё. Абсолютно всё. Мидея словно пронзило током. Сначала дрожь пробежала по всему телу — от затылка до пяток. Потом на губы сама собой наползла глупая, счастливая и одновременно испуганная улыбка. Сердце забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. А в конце, когда шок отступил, он опомнился и со всей силой, на которую был способен, обнял Фаенона в ответ, прижимая его к себе так, будто хотел сделать частью себя. — Взаимно, Фаенон... — ответил он, и его собственный голос предательски дрогнул, сорвался на хрип. Он откашлялся, чувствуя, как к горлу подступает ком, как глаза начинает жечь не только от дождя. Чёрт, он ещё никогда в жизни так не нервничал. Ни перед первой дозой, ни перед ссорами с матерью, ни перед признаниями Николо. Сейчас колени у него реально подкашивались, и он не мог понять — то ли от холода, то ли от нахлынувших чувств. — Полностью взаимно. — проговорил он уже увереннее, крепче сжимая объятия. — Ты тоже моё всё. Всегда был. И всегда будешь. Дождь хлестал по ним, холодный и беспощадный, заливал глаза, стекал за шиворот, промачивал одежду насквозь. Но они стояли, обнявшись, посреди кладбища, у свежей могилы, и им было тепло. Потому что они были друг у друга. И в этом мире, полном потерь и боли, это было единственное, что имело значение. ~~~ Больничная палата на восьмом этаже тонула в золотисто-розовом свете заката. Солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовало на кафельном полу длинные, косые полосы, в которых танцевали пылинки. Здесь, в этом стерильном пространстве, пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё — едва уловимым, горьковатым запахом увядания, который не могли перебить никакие антисептики. Похоронив свою мать, Горго словно надломилась внутри. Если раньше она держала спину идеально прямой, то теперь в её осанке появилась какая-то обречённая сгорбленность. Она замкнулась в себе, как улитка в раковину, и единственным человеком, кого она впускала в своё добровольное заточение, был Еврипон. Она проводила в его палате все дни напролёт. Сидела на неудобном пластиковом стуле у его кровати, кормила с ложечки, поправляла подушки, просто держала за руку, глядя в окно невидящим взглядом. Лишь бы он был рядом. Лишь бы слышать его дыхание, его хрипловатый голос, его редкий смех. Прошла всего неделя с похорон, но Горго таяла на глазах, словно свеча, поставленная на слишком сильный огонь. Платье, которое ещё недавно сидело идеально, теперь болталось на ней, подчёркивая исчезнувшие округлости. Лицо осунулось, острые скулы выпирали так, что казалось, вот-вот порвут тонкую, побледневшую кожу. Под глазами залегли глубокие, синюшные тени, которые не скрывал даже её всегда безупречный тональный крем. Губы потрескались и побледнели, превратившись в две тонкие, бескровные линии. — Что с тобой, дорогая? — Еврипон, приподнявшись на локтях, смотрел на жену с растущей тревогой. Он видел эти изменения, и сердце его сжималось от боли посильнее, чем все его кардиологические проблемы. — Ты... ты себя совсем не бережёшь. — Всё хорошо, милый. — отмахнулась Горго, но её голос прозвучал тускло, безжизненно. Она поднесла к его губам очередную ложку с рисовой кашей, разваренной до состояния клейстера. — Давай, тебе нужно кушать. Врачи сказали — правильное питание, режим... Ты должен выздоравливать. — Она попыталась натянуть улыбку, но гримаса вышла жалкой, почти страшной на её исхудавшем лице. Потрескавшиеся губы, казалось, вот-вот пойдут кровью от этого усилия. Еврипон мягко, но настойчиво обхватил её запястье своей крупной, ещё сильной рукой. Его пальцы сомкнулись вокруг тонкой, как прутик, косточки, и он с ужасом ощутил, как она хрупка. Он заставил её поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Тяжело выдохнул, собираясь с силами. — Горго. Она вздрогнула, услышав своё имя. За долгие годы брака, за всю их общую жизнь, он почти никогда не называл её так. Для него она была «милая», «любимая», «Горгоша». Имя звучало сейчас как-то особенно — торжественно и пугающе, будто он собирался сообщить нечто ужасное. — Что такое? — её голос дрогнул. — Не вкусно? Я попрошу повара... — Ты нужна нам. — перебил он её тихо, но твёрдо. — Ты нужна детям. — Он осторожно, словно боясь спугнуть дикую птицу, приложил свободную ладонь к её впалой щеке. Его пальцы, тёплые и шершавые, гладили её кожу, разглаживая не морщины даже, а саму скорбь, въевшуюся в каждую пору. — Ты нужна мне, Горго. Слышишь? Без тебя не будет меня. Совсем. — Н-не говори так... — Она слабо покачала головой, и крупная слеза, сорвавшись с ресниц, упала на его руку. Тарелка с кашей дрогнула в её руках, и он осторожно забрал её, поставив на тумбочку. — А кому я ещё нужен, кроме тебя? — Он тихо, хрипловато рассмеялся, и в этом смехе слышалась вся его любовь, вся нежность, которую он копил десятилетиями. — Кому, по-настоящему, нужен старый, больной миллиардер на грани смерти? Только тебе, Горгоша. Только моей девочке. Он убрал руку с её щеки, откинулся на подушки, меняя положение. Внутри что-то неприятно кольнуло, сжалось — то ли от эмоций, то ли сердце снова напоминало о себе. Но он не подал виду. — Я знаю, как сильно ты любила свою маму. — продолжил он, глядя на неё с бесконечным сочувствием. — Я знаю, что эта потеря для тебя — всё равно что оторвали часть души. Но ты сама мама, Горго. Ты мать троих детей. И они будут переживать в тысячу раз сильнее, если потеряют тебя. Если ты сейчас растаешь, исчезнешь, запрёшься в своей скорби... кто им тогда поможет? Кто их согреет? — Прости... — её голос сорвался на шёпот, полный такого отчаяния, что у него защемило в груди. — Я... я плохая мама. Наш сын... Мидей... он меня ненавидит. Я это вижу, чувствую каждую секунду. Я так боялась рассказать тебе... боялась, что ты разочаруешься во мне, осудишь... Но я не могу больше держать это в себе. Я просто... я не могу... — Она обхватила его руками, прижимаясь к его груди, забыв о том, что она взрослая женщина, мать семейства. Она снова стала той самой девочкой, которой когда-то была — испуганной, нуждающейся в защите, ищущей утешение в его сильных руках. — Тише, тише, Горгоша. — он гладил её по волосам, по спине, по плечам — медленно, успокаивающе, как когда-то успокаивал маленького, зашуганного Фаенона. — Ты не плохая мама. Слышишь? Ты замечательная мама. Ты вырастила троих детей, дала им всё. А Мидей... Мидей просто обижен. Он ранен. Ему нужно время. И ему нужна его мама, настоящая, живая, а не этот... этот призрак, который тает у меня на глазах. Ты сможешь всё наладить. Я верю в тебя. Она всхлипнула, уткнувшись носом в его больничную пижаму, впитав знакомый, родной запах, который не могли перебить никакие лекарства. — Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего на свете? — тихо спросил он, продолжая гладить её по волосам. — М? — промычала она, не поднимая головы. — Я хочу снова вернуться в наши восемнадцать. — Он мечтательно улыбнулся, глядя куда-то в прошлое, сквозь стены палаты, сквозь годы. — Хочу стоять под твоим балконом в Патрах, с той дурацкой гитарой, которую я еле держал в руках, и орать во всё горло серенады. Хочу снова увидеть лицо твоего отца, когда он в очередной раз выскакивал на балкон с криком: «Забудь дорогу к этой квартире, бездельник!» — Еврипон хрипло, с надрывом рассмеялся, и этот смех был полон такой светлой, чистой ностальгии, что даже боль в груди отступила. — Я бы сжёг все свои миллиарды, все свои заводы, все свои активы... лишь бы у меня был шанс снова прожить эту жизнь заново. И снова, снова и снова любить тебя. Каждый день. Каждую минуту. Горго подняла на него заплаканное, но уже чуть более живое лицо. В её глазах, на дне этой бездонной усталости и горя, затеплился слабый, робкий огонёк. Она улыбнулась — на этот раз по-настоящему, той самой улыбкой, которую он помнил полвека. — Я люблю тебя. — прошептала она, прижимаясь к нему ещё крепче. — Ты — единственное, что у меня есть по-настоящему. — И ты у меня. — ответил он, целуя её в макушку. — А теперь обещай мне, что поешь сегодня. Что выпьешь чаю. Что поспишь. Ради меня. Ради детей. Ради нас. Она кивнула, уткнувшись носом в его плечо. Закат догорал за окном, окрашивая палату в прощальные, тёплые тона. И в этот момент, в этом тихом, больничном убежище, Горго вдруг с удивительной ясностью поняла одну простую вещь: она выиграла эту жизнь. Не потому, что её муж — миллиардер с солидным счётом в швейцарском банке. Не потому, что у неё есть статус, власть, влияние. А потому, что её муж любит её. Потому что он — в первую очередь её муж, и лишь потом — всё остальное. И пока он жив, пока он рядом, у неё есть силы жить дальше. Ради него. Ради детей. Ради той самой любви, что не угасает даже перед лицом смерти. ~~~ Спустя долгие месяцы после возвращения домой, Мидей наконец-то сделал первый осознанный шаг к нормальной, здоровой жизни. Это решение вызревало медленно, сквозь апатию, депрессию и бесконечные разговоры с Фаеноном. Изначально он хотел, слепо подражая брату, окунуться в учёбу. Может, даже попробовать восстановиться на юридическом. Но чем дольше он прокручивал эту мысль, тем яснее понимал: это не его путь. Юриспруденция была чуждой, навязанной кем-то из прошлой жизни идеей. Вместо университета он выбрал спортзал. В принципе, он и так был крепким парнем — природа наградила его широкими плечами и хорошей генетикой. Но наркотики сделали своё чёрное дело: мышцы стали дряблыми, связки — более уязвимыми, а выносливость упала до нуля. Первые тренировки были адом. Его рвало после обычной разминки, руки тряслись, а лёгкие горели огнём. Но он упрямо возвращался день за днём, находя в этом странное, почти мазохистское удовольствие. Боль в мышцах была честной, чистой, заработанной потом, а не химией. Сегодня после особенно интенсивной тренировки, когда ноги гудели, а спина ныла сладкой усталостью, организм потребовал подпитки. Мидей заказал себе в ближайшем ресторане контейнер с курицей гриль и рассыпчатым рисом. Обслуживающего персонала в доме сейчас не было — траур по бабушке наложил свой отпечаток, мать распустила всех до лучших времён. Так что Мидей осваивал премудрости быта самостоятельно. Но, как назло, на кухню вплыла Мергота. Маленький ураган в розовом платьице. И у неё был свой, гораздо более сложный заказ. — Я хочу бутерброды! — заявила она, уперев руки в бока. — С шоколадом и орехами. Но чтобы корочек и орехов не было. Мидей долго и мучительно ломал голову над этим кулинарным парадоксом, но в итоге смирился с неизбежным. Теперь он стоял у столешницы, вооружённый ножом, и методично срезал тонкие, поджаристые корочки с нарезного батона. Хлебные обрезки сиротливо лежали на тарелке, ожидая своей участи. В доме было непривычно тихо. Еврипон всё ещё в больнице, хоть ему и стало лучше, врачи не спешили выписывать. Горго практически поселилась там же, мотаясь между палатой мужа и собственным горем, которое она переживала глубоко внутри, не показывая никому. Фаенон устроился на стажёровку — первое серьёзное место, и теперь сутками пропадал то в аэропорту, то на тренажёрах. И Мидей, сам того не ожидая, превратился в отца-одиночку. Помимо своей личной, разваливающейся на куски жизни, он должен был следить, чтобы маленькая принцесса была сыта, одета и счастлива. И надо отдать ей должное — Мергота была ребёнком хорошим. Не ныла без причины, не капризничала по пустякам, не мучила его истериками. Но когда она включала режим «хочу», это было посерьёзнее любой ломки. Мидей раньше, в суете своих проблем, просто не замечал, насколько она может быть капризной. Теперь же он познал это в полной мере. Шаги за спиной заставили его насторожиться. Лёгкие, почти бесшумные, явно не детский топот сестры. Для Фаенона — слишком лёгкие, его поступь увереннее, тяжелее. Значит... Он медленно повернулся, отложив нож. Сердце пропустило удар. — Мама? — голос прозвучал хрипло, с ноткой неверия. Перед ним стояла Горго. Но это была не та безупречная, сияющая женщина, которую он привык видеть. На ней не было ни грамма макияжа, лицо осунулось и побледнело, под глазами залегли такие глубокие, тёмные круги, словно их нарисовали углём. Рыжие волосы, такие же, как у него, были кое-как стянуты в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она казалась меньше ростом, словно сжалась под тяжестью невидимого груза. — Я не заслужила, чтобы ты меня так называл. — её голос был тихим, почти безжизненным, но в нём слышалась такая усталость, что Мидею стало не по себе. — Прости меня, Мидей. Я... я правда виновата. Во всём. — Не начинай... — Он тяжело выдохнул и отвернулся к столешнице, схватившись за неё руками. Он знал, что этот день настанет. Знал, что когда-нибудь придётся поговорить с матерью, выяснить отношения, поставить точки над i. Но не думал, что это случится так скоро, так внезапно. И что она будет выглядеть... такой сломленной. — Пожалуйста. — она шагнула ближе, остановившись прямо перед ним, заслоняя свет. — Я очень хочу наладить наши отношения. Без криков, без нервов, без этих дурацких обид. Я хочу... я хочу, чтобы мы снова стали семьёй. — Для чего? — Мидей сжал пальцами край столешницы так, что костяшки побелели. Он смотрел на неё с подозрением, готовый к новой лжи, новой порции обвинений. Вера в неё умерла давно, и воскресить её было почти невозможно. — Зачем тебе это сейчас? Что изменилось? — Я боюсь опоздать. — выдохнула Горго, и её голос дрогнул. Она зажмурилась, будто произносила вслух самую страшную мысль, которая терзала её всё это время. — Вдруг я умру завтра? Вдруг сердце остановится, как у мамы? И я так и останусь для своего сына врагом? Чужой женщиной, которая его предала? Мидей молчал, переваривая услышанное. Он не знал, что у матери есть такие страхи. Не знал, что она вообще задумывается о смерти, о прощении, о том, что останется после неё. — Мне очень жаль, Мидей. — продолжила она, и на глазах её выступили слёзы. — Но пойми и ты. Я ведь тоже была мамой в первый раз. Никто не выдавал мне инструкцию, как быть идеальной. Я ошибалась, я поступала неправильно, я была жестокой. Но я... я только сейчас, глядя на твоего отца в больничной палате, поняла одну простую вещь. — Она сделала паузу, сглотнув ком. — Этот взрослый мужчина с татуировками... для меня он всё ещё тот маленький мальчик, который бежал ко мне обниматься после садика. И я потеряла его. Я сама его потеряла. Кадык Мидея дёрнулся. В горле встал ком, который было невозможно проглотить. Слова матери били не в бровь, а в глаз, задевая самые глубокие, самые болезненные струны. — Но почему ты была так груба со мной, когда я вернулся? — спросил он, и в его голосе не было злости, только искреннее, детское недоумение. — Почему холодна? Почему ты снова возвела стену? Я ведь пришёл к тебе сам. Я сделал первый шаг. — Потому что к бабушке я отправляла щуплого мальчика с хитрыми глазами. — Горго обвела его руками, указывая на широкие плечи, на татуировки, покрывающие руки, на возмужавшие черты лица. — А вернулся ты совсем другим. Чужим. Я испугалась, Мидей. Я увидела в тебе не своего ребёнка, а... незнакомца. И вместо того, чтобы попытаться узнать тебя заново, я спряталась за своей гордостью и холодом. Мидей хотел возразить, хотел сказать, что она могла не отправлять его, могла оставить рядом, и тогда он бы не изменился. Но слова застряли. Какой смысл ворошить прошлое? Сколько можно таскать этот камень обиды? Топор войны давно пора было закопать. И, кажется, настал именно тот момент. — И ты прости меня, мама. — выдохнул он, и на его губах появилась слабая, неуверенная улыбка. — Ты ведь у меня одна. А я... я столько лет вёл себя как обиженный ребёнок. Я бы очень хотел, чтобы ты перестала видеть во мне врага. Чтобы мы... ну, чтобы мы снова могли просто разговаривать. Без этой боли. Он сделал неловкий шаг вперёд, не зная, стоит ли обнимать её первой. Вдруг она не захочет? Вдруг рано? — Ты мне не враг, львёнок. — твёрдо сказала Горго, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты никогда им не был и не будешь. «Львёнок». Это детское, ласковое прозвище, которым она называла его, больно кольнуло где-то под рёбрами, заставляя сердце пропустить удар. Мидей почувствовал, как пелена спадает с глаз. Он наклонился вперёд, и объятия, которые должны были быть сдержанными, мужскими, получились совсем иными. Он прижался к ней, словно маленький мальчик, уткнувшись лицом в её плечо, и спрятал слёзы, которые всё-таки хлынули. Годы отчуждения, боли и обид растворились в этом мгновении. Горго опустила взгляд на его рыжую макушку, на знакомый вихор, который не менялся с детства, и наконец-то смогла выдохнуть. Спокойно, глубоко, впервые за многие месяцы. Она наклонилась и чмокнула сына в макушку, вдыхая знакомый запах. — Мидей! Ты приготовил? — На пороге кухни возник командирский голосок Мерготы. Она явилась лично проконтролировать исполнение своего королевского заказа и теперь строго взирала на происходящее. Мидей отстранился от матери, быстро и смущённо вытирая глаза ладонями. Он прокашлялся, пытаясь вернуть голосу обычную хрипотцу. — Я... я сейчас заканчиваю. Почти готово. — Давай я доделаю. — Горго мягко улыбнулась, потрепав его по мокрой от слёз щеке. Она перевела взгляд на кухонный остров, где красовалась открытая банка шоколадной пасты, нарезанный, но не собранный хлеб и тарелка с корочками. Её брови взлетели вверх. — Что ты там готовил, Мидей? — Я хочу бутерброды! — пискнула девочка, тут же переключившись на новый объект внимания. — Мергота, сейчас два часа дня. — голос Горго моментально приобрёл материнские, строгие нотки. Она снова стала той самой мамой, которую дети знали. — Никаких бутербродов с шоколадом в такое время. Ты испортишь аппетит. — Я хочу кушать! — Мергота, словно маленькая обезьянка, подбежала и вцепилась в ногу матери, дёргая её за юбку и пытаясь раскачать. — Так. — Горго ловко отсоединила её от своей ноги, но в её глазах плясали смешинки. — Предлагаю компромисс. Мы идём все вместе в кафе. Выпьем по чашечке чего-нибудь вкусного и съедим по пирожному. — Она перевела взгляд на Мидея, ища согласия. — Хотите? Мидей, всё ещё немного растерянный от произошедшего, с удивлением поймал себя на мысли, что ему... хочется. Хочется пойти с ними, посидеть в уютном месте, почувствовать себя частью семьи. Настоящей семьи, без войн и обид. — Я бы с радостью. — кивнул он, и улыбка на его лице стала шире. — Только переоденусь. Я после зала. Он быстро вышел из кухни, оставив мать и сестру вдвоём. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, он чувствовал странную, давно забытую лёгкость. Помириться с мамой оказалось не так страшно, как он себе представлял. Не трудно. Даже... правильно. И возможно, это было самое важное событие за последние месяцы. Важнее спортзала, важнее любых других побед. ~~~ Тем временем у Фаенона. Утро встретило его привычным гулом аэродрома — где-то вдалеке взлетал очередной лайнер, оставляя за собой инверсионный след на бледно-голубом небе. Фаенон сидел в кресле второго пилота в огромном тренажёре, который с точностью до мелочей имитировал кабину Boeing 737. Перед ним мерцали приборы, гудели двигатели (записанные, конечно, но звук был до жути реалистичным), а рядом, в кресле командира, восседал грузный мужчина лет пятидесяти с густыми усами и усталым, но добрым взглядом. Благодаря связям отца, деньгам, которые Еврипон не жалел на образование сына, и ещё целой куче факторов, о которых Фаенон предпочитал не задумываться, он попал на стажировку к действующим пилотам. Формально — как лучший студент курса. Неформально... ну, об этом он старался не думать. Ему вроде как нравилось. Хотя слово «нравилось» тут вряд ли подходило. Скорее, он чувствовал себя ребёнком, которого пустили во взрослую игру, но так и не дали по-настоящему поиграть. Он просто сидел и смотрел, как более опытные лётчики тыкают пальцами в приборы, объясняют что-то на профессиональном сленге, и один раз даже прокатили на настоящем самолёте — правда, в качестве пассажира на резервном сиденье, откуда ничего толком не видно. Это было не то. Совсем не то. Сегодняшний день не отличался от предыдущих. Командир, которого все звали просто дядей Сашей, закончил плановый полёт на тренажёре, снял наушники и с облегчением откинулся на спинку кресла. Фаенон всё это время просидел рядом, тупо наблюдая за цифрами и стрелками, которые для него пока были китайской грамотой. — А у меня вообще есть шансы работать тут? — вырвалось у него внезапно, и он сам удивился своему вопросу. В голосе звучала та самая тоскливая нотка, которую он так ненавидел. Дядя Саша повернул к нему голову, удивлённо вскинув бровь. — Конечно, почему нет? — Он снял наушники, повесил их на специальный крючок у пульта, и потянулся, хрустнув суставами. В его речи очень хорошо слышался русский акцент. — Ну... — Фаенон замялся, подбирая слова. — Быть пилотом не каждому дано. Особенно если у тебя за спиной нет целой династии. У меня отец бизнесмен, мать домохозяйка... никто не летал. — Он пожал плечами, поджимая губы, и в этом жесте было столько неуверенности. — Вставай. — скомандовал он, выбираясь из тесного тренажёра. Фаенон послушно последовал за ним. Они вышли в просторный ангар, где пахло машинным маслом, металлом и почему-то свежим хлебом из расположенной неподалёку столовой. — Не забивай себе голову этой ерундой, парень. — дядя Саша говорил с ленцой, но каждое слово звучало весомо. — Ты молодец. Единственный, кого вообще пустили сюда, чтобы смотрел и учился быстрее своих одногруппников. — Он остановился, широко расставив ноги, и с наслаждением потянулся, разминая затёкшие мышцы спины. — Да и не тебе вздыхать о несправедливости мира. Твой отец — миллиардер. Фаенон нахмурился. — Какая вообще разница, кто мой отец? Я тут из-за своих оценок. Я лучший на курсе. Меня преподаватели хвалят даже. Дядя Саша внимательно посмотрел на него. В его взгляде читалось что-то среднее между снисходительностью и усталой мудростью человека, повидавшего жизнь. — Думаешь, ты тут из-за оценок? — переспросил он, и в его голосе зазвучали нотки, от которых у Фаенона внутри всё похолодело. — Думаешь, я нянчусь с тобой целыми днями, потому что так сильно хочу помочь молодому поколению? Он тихо, почти беззвучно рассмеялся, покачав головой. Этот смех был хуже любой грубости. — Сними уже розовые очки, парень. Давно пора. Пилоты попадают на свои должности по-разному. И если уж на то пошло, ты ничем не лучше тех, кто пробивается по блату. Просто твой блат немного другого формата. Кровь бросилась Фаенону в лицо. Он почувствовал, как горят щёки, как предательски защипало в носу. Злость, обида, разочарование — всё смешалось в один тугой, болезненный ком. — Я не просил отца платить вам! — выпалил он, разводя руками, и голос его сорвался на фальцет. — Я ничего не знал! Я думал... я думал, что меня выбрали за мои знания, за моё упорство! Что я особенный! — Тихо, тихо. — дядя Саша не повысил голоса, но в его тоне появилась твёрдость. Он похлопал себя по карманам, вытащил помятую пачку сигарет и жестом пригласил Фаенона выйти на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом разогретого асфальта и авиационного керосина. Дядя Саша закурил, с наслаждением затягиваясь, и выпустил струю дыма в безоблачное небо. — Прости, пацан. — Он говорил спокойно, без тени насмешки. — Не хотел тебя расстраивать. Но лучше узнать правду сейчас, чем через год, когда иллюзии рухнут вместе с мечтой. Фаенон отошёл на пару шагов и уставился на одно из зданий летной академии, которое виднелось за невысоким забором. Через пару месяцев начнутся практические занятия, и его одногруппники будут сидеть там, в этих аудиториях, грызть гранит науки, надеяться, верить, что их упорный труд однажды окупится. Они будут строить планы, мечтать о небе, думать, что у них всё получится. А он уже здесь. Он уже внутри. И всё потому, что его отец вовремя сказал нужные слова нужным людям. — Не обижайся на меня. — дядя Саша подошёл ближе и по-отечески потрепал его по плечу. Рука у него была тяжёлая, но в этом жесте чувствовалась искренняя забота. — Мы с твоим отцом давние товарищи. Ещё с университета. Я денег не брал, можешь не переживать из-за взятки, которой не было. Просто Еврипон попросил — я не смог отказать. Фаенон молчал, переваривая услышанное. Денег не брали. Это хоть немного успокаивало, но сути не меняло. — Но я всё равно тут из-за отца. — произнёс он наконец, и голос его звучал глухо, безжизненно. — Не из-за себя. Из-за него. Он опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки. Вот она — суровая реальность. Нельзя создать себя с нуля. Всегда, в какой бы точке ты ни находился, за твоей спиной стоят родители с их деньгами, связями, возможностями. Можно сколько угодно доказывать, что ты сам всего добился, но правда всегда будет горькой: без этой подушки безопасности ты бы так и остался одним из многих. — Знаешь. — дядя Саша затушил сигарету о подошву ботинка и аккуратно спрятал окурок в карман. — Я в твои годы тоже мечтал летать. Отец у меня был простым слесарем, мать — уборщицей в школе. Ни связей, ни денег. Я поступил в лётное училище с третьего раза. Три года подряд ездил, сдавал экзамены, ночевал на вокзалах, работал грузчиком, чтобы было на что жить. А когда поступил, учился так, что спал по четыре часа в сутки. И знаешь что? Сейчас я здесь. Командир. Инструктор. Но я ни разу не пожалел, что прошёл через всё это. Фаенон поднял на него глаза. — Вы хотите сказать, что мне стоит отказаться от всего и начать с нуля? — Я хочу сказать. — дядя Саша положил руку ему на плечо. — Что тебе придётся работать в десять раз больше, чтобы доказать, что ты достоин этого места не только из-за папиных связей. Ты здесь. Это факт. Но станешь ли ты пилотом — зависит только от тебя. Связи открывают двери, но удержаться внутри можно только на своих крыльях. Он развернулся и пошёл обратно в ангар, оставив Фаенона одного. Солнце поднималось всё выше, обещая жаркий день. Где-то вдалеке снова взлетел самолёт, и его рёв прокатился над аэродромом, заглушая на время все мысли. Фаенон стоял, глядя на академию, на этот храм науки, куда через пару месяцев войдут его одногруппники. Они будут учиться, стараться, надеяться. А он... он будет здесь. И теперь он знал цену этому месту. И знал, что доказывать своё право находиться здесь придётся каждый день. Каждую минуту. И может быть, только тогда он сможет посмотреть в зеркало и сказать себе: «Ты пилот. И ты заслужил это». ~~~ Вернувшись домой, Фаенон с порога ощутил непривычную тишину. Обычно в это время здесь кто-то был — Мергота носилась по коридорам, Мидей ворчал на кухне. Но сегодня — ничего. Абсолютная, звенящая пустота, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в холле. Он скинул кроссовки, бросил ключи в фарфоровую пиалу у входа и прислушался. Ни звука. Ну, если логически прикинуть, мама наверняка с папой в больнице — последнее время она практически там поселилась. Мергота, скорее всего, с ними. Но где же Мидей? Фаенон знал, что брат недавно записался в спортзал, искренне за него порадовался, но на часах уже почти шесть вечера. Обычно люди ходят в такие места утром, до работы или учёбы. Или Фаенон просто ничего не понимает в режимах нормальных людей? Он прошёл в гостиную, бросил сумку на кресло и замер посреди комнаты. Тишина была какой-то особенной — не гнетущей, а наоборот, мягкой, обволакивающей. Можно было наконец-то остаться наедине с собственными мыслями, которые за сегодня накопились, как снежный ком. Всю дорогу домой, он только и думал, как ворвётся в дом, найдёт Мидея и вывалит на него всё: про разговор с дядей Сашей, про свои иллюзии, про то, что он, оказывается, тут не из-за своих талантов, а из-за папиных связей. Они бы вместе возмущались, ругали несправедливость мира, и может быть Фаенону стало бы легче. Но брата нет. И возмущаться некому. — Чёрт, чёрт, чёрт... — пробормотал он, запуская пальцы в волосы. Ноги сами принесли его на кухню. Гигантский холодильник, набитый всякой всячиной, манил спасительной возможностью заесть стресс. Фаенон распахнул дверцу, и холодный воздух пахнул в лицо свежестью. Взгляд автоматически скользнул по полкам: овощи, фрукты, его диетические йогурты, минералка без газа... И вдруг зацепился за яркое красное пятно. Алюминиевая баночка колы, сиротливо стоящая в самом углу. Сердце пропустило удар. Кола. Его старая, давняя любовь, его грех, его запретный плод. Будучи подростком, Фаенон пил её литрами, заменяя воду, сок, всё на свете. А потом поступил в лётное училище, сел на диету, и кола стала врагом номер один. Врачи, тренеры, здравый смысл — все твердили: сахар, пустые калории, вред для организма. И он слушался. Гордился своей силой воли. Сидел в кафе с одногруппниками, которые заказывали колу и спрайт, и пил простую воду с лимоном, чувствуя себя святым. Мысли о сладкой газировке никогда не покидали его. Они жили где-то глубоко, в подсознании, и всплывали в самые уязвимые моменты — вот как сейчас. — К чёрту эту диету. — выдохнул он и решительно схватил баночку. Металл приятно холодил пальцы. Фаенон открыл её — характерное шипение показалось ему музыкой. И, не думая больше ни секунды, сделал жадный, глубокий глоток. Сладкая, шипучая жидкость обожгла горло, ударила в нос пузырьками, разлилась по пищеводу приятной прохладой. Он глотал быстро, почти не чувствуя вкуса, просто утоляя жажду, которая, как оказалось, томилась в нём всё это время. Полбанки исчезло мгновенно. Он замер, прислушиваясь к себе. Возможно, он себе это внушил, но казалось, что энергия уже разливается по венам, что мысли становятся яснее, а настроение — чуть лучше. Интересно, как быстро наступит сахарная кома? Когда организм, получив непривычную дозу глюкозы, сначала взбодрится, а потом рухнет в изнеможение? Забрав баночку с собой, Фаенон побрёл в их с Мидеем комнату. Надо было переодеться, снять с себя эту форму, которая за день успела надоесть до чёртиков. И заодно подумать, что делать дальше. Он толкнул дверь плечом, вошёл, поставил колу на тумбочку и прислонился спиной к косяку, оглядывая комнату. Беспорядок был творческим — где-то валялась футболка Мидея, на столе стоял его планшет, на кровати — смятое одеяло. Всё напоминало о нём. Фаенон стянул пиджак, бросил его на кровать, следом полетела рубашка. Форменные брюки отправились туда же. Он остался в одних боксерах, стоя посреди комнаты, и на секунду замер, задрав голову к потолку. Длинный выдох облегчения. Словно сбросил не только одежду, но и часть груза, накопившегося за день. Мысли снова потекли в привычном, тревожном русле. Пока что каникулы. То, что он ходит на эту практику — исключительно его инициатива, попытка вырваться вперёд. А через пару месяцев начнутся обычные уроки, и он снова будет сидеть в аудитории с одногруппниками. Как он посмотрит им в глаза? Что скажет, когда они узнают, что он уже был за штурвалом тренажёра, что его лично учил действующий пилот, а они всё ещё корпят над конспектами? Хотя... почему его вообще должно волновать их мнение? — Должно или нет? — вслух спросил он у пустоты, но ответа, конечно, не получил. Он опустил взгляд на кровать. На смятое одеяло, на две подушки рядом. Последнее время они с Мидеем спали вместе. Не то чтобы в пентхаусе не было места — комнат полно, хоть каждую ночь переезжай. Но как-то само собой сложилось. Фаенон ловил себя на мысли, что не хочет, чтобы брат переезжал в другую комнату. Не хочет даже в другую кровать его отпускать. И это было... странно. Очень странно. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение. И снова вставал этот проклятый вопрос, который мучил его последние недели: что он вообще чувствует? К Мидею. К брату, который однажды признался ему в любви, который смотрел на него с такой тоской, что сердце разрывалось. Фаенон искренне ненавидел себя за эту неопределённость. Он не знал, чего хочет. Не знал, что правильно, а что нет. Но одно он знал точно: он не может не радоваться тому, что Мидей рядом. Раньше, в первые дни после возвращения, Мидей смотрел на него как-то особенно. Словно дикий, затравленный зверёк, который одновременно и боится, и жаждет прикосновения. Он говорил на смеси итальянского и греческого, его никто не понимал, он всех опасался. Но стоило им остаться вдвоём, как его взгляд менялся. В нём появлялась та самая тоска — глубокая, тёплая, почти осязаемая. Фаенону было трудно это описать словами, но он чувствовал это каждой клеточкой. А сейчас даже тот взгляд пропал. Мидей стал спокойнее, ровнее, перестал требовать — да он, в принципе, никогда и не требовал, но раньше в его глазах читалась эта немая мольба. Теперь — ничего. Просто братская привязанность. И Фаенон не знал, радоваться этому или огорчаться. — Чёрт бы побрал эту кашу в голове. — пробормотал он, снимая носки и бросая их в угол. Надо было в душ. Смыть с себя этот день, эти мысли, эту дурацкую форму. А потом обязательно позвонить Мидею и узнать, где он. Потому что Фаенон, как ни крути, определённо соскучился. И пусть он не понимал своих чувств, пусть запутался в них окончательно, одно было ясно: без брата этот огромный, пустой дом казался просто роскошной тюрьмой.