Through the shadows.

Юэна будто окатило ледяной волной — дыхание перехватило, а в груди сжалось что-то острое, до боли знакомое. Он резко повернул голову к тому столику, пытаясь выхватить из полумрака и мерцания неоновых огней ту самую, неповторимую копну кудряшек. Музыка грянула вновь — на этот раз громче, заполняя пространство тяжёлым, пульсирующим ритмом. Где-то позади Дейв что-то оживлённо говорил Грегу, тот размахивал руками, смеялся, но для Юэна всё это превратилось в глухой, невнятный фон. Его сознание сузилось до одной точки: до того самого стола, где только что прозвучало это имя. Но свет падал странно: часть стола утопала в сумраке, а яркие прожекторы лишь слепили, превращая фигуры в размытые пятна. Юэн всматривался до боли в глазах, но никак не мог уловить то единственное, что сейчас имело значение. Дейв, заметив его застывший, напряжённый взгляд, наклонился ближе: — Ты кого-то увидел? Но Юэн уже не слышал. Вскочив, он рванулся к столику — будто невидимая нить тянула его вперёд. Шаги отдавались в сознании глухим эхом, а сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот прорвёт грудную клетку. Он замер напротив. И в этот миг мир будто остановился. Среди смеющихся лиц, среди суеты и ослепительного блеска он наконец увидел его. Эллиот. Он сидел рядом с именинником, что-то говорил ему, слегка наклонив голову. Его кудри — всегда такие непослушные, пышные — сейчас были чуть приглажены, но всё равно выдавали себя: мягкими, живыми завитками, мерцавшими в свете прожекторов. Профиль — такой знакомый, такой родной — чётко вырисовывался на фоне разноцветных огней. И в ту самую секунду, когда Юэн остановился в шаге от столика, Эллиот поднял глаза. Мгновенно всё изменилось. Голоса стихли, музыка отступила на задний план, а внимание окружающих обратилось к нему. Кто-то удивлённо приподнял бровь, кто-то небрежно бросил: — Мужик, тебе что-то нужно? Но Юэн не замечал их. Его взгляд был прикован к нему, а Эллиота — к Юэну. Время словно остановилось, растянулось в звенящую тишину. Юэн медленно кивнул в сторону выхода. Это был не жест, не слова, а лишь взгляд и едва уловимое движение головы. Приглашение. Призыв. Мольба. Эллиот понял. В его взгляде промелькнуло что‑то неуловимое: смесь удивления, тревоги. Он едва заметно кивнул в ответ, легко поднялся из‑за стола, не дослушав фразу именинника, и шагнул вслед за Юэном. Его компания переглянулась, кто‑то что‑то пробормотал, но Эллиот уже следовал за ним. Юэн шёл вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается. Что теперь? Что сказать? Мысли метались, сталкивались, рассыпались в прах, не давая ухватиться ни за одну. Выйдя из клуба, Юэн замер. Ночной воздух наполнил лёгкие прохладой. Перед клубом, за алой лентой, всё так же бурлила очередь: люди курили, переговаривались, кто-то спорил по телефону, кто-то смеялся, пытаясь заглушить музыку. Ночная жизнь била ключом, а он стоял в её центре, словно отрешённый от всего. Секунды тянулись бесконечно. Юэн ждал, вслушиваясь в гул голосов, в шорох подошв по асфальту, в редкие гудки проезжающих машин. И вот — он появился. Юэн застыл. Увиденное ошеломило его — будто воздух вышибло из лёгких, оставив лишь пустоту и растерянность. Эллиот выглядел совершенно иначе. Исчезла привычная сдержанность, та спокойная собранность школьника, к которой Юэн привык. Теперь перед ним стоял кто‑то другой. Чёрная обтягивающая рубашка подчёркивала каждый изгиб тела, а узкие джинсы довершали дерзкий, почти вызывающий образ — словно Эллиот нарочито демонстрировал новую версию себя. Он остановился в шаге от Юэна, скрестив руки на груди, и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде плескалась насмешка — не злобная, а игривая, с оттенком превосходства, будто он только что выиграл невидимую партию и теперь наслаждался моментом. Казалось, Эллиот знал какой‑то секрет, недоступный Юэну, — и это знание придавало ему особую уверенность, почти хищную грацию. Юэн помедлил, мысленно перебирая слова. Ни одно не казалось подходящим, но молчание затягивалось. Наконец, с едва заметной насмешкой, он произнёс: — Это ты так учишься? Эллиот приподнял бровь, а затем рассмеялся — коротко, резко, так, что у Юэна внутри что‑то дрогнуло. — Ну, в ночное время я не учусь, — бросил он беспечно, словно объяснял что‑то само собой разумеющееся. Юэн сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Всё, что он так долго держал в себе, вырвалось наружу: — Ты не отвечал на звонки, на сообщения… — голос его дрогнул, выдавая скрытую боль. — А теперь стоишь тут, словно ничего не случилось. — А что случилось? — Эллиот равнодушно пожал плечами. — Я же ответил. Сказал, что занят. Этого мало? Его тон — холодный, чуть насмешливый — словно хлестнул Юэна по лицу. В нём не было ни капли сочувствия, ни проблеска понимания. Юэн на миг замолчал, опустив взгляд. Как передать то, что творилось в душе? Как объяснить, что эти дни без него тянулись, как вечность? Эллиот неспешно достал вейп. Плавное, почти ритуальное движение — поднёс к губам, затянулся. Дым вырвался лёгким призрачным облаком и растаял в ночном воздухе. Юэн замер. Этот жест ударил по нервам — резкий, чужой, совершенно не вяжущийся с тем образом, который он хранил в памяти. В одно мгновение всё переменилось. Не успев осознать, что делает, Юэн рванулся вперёд. Резким движением выхватил вейп из рук Эллиота и отшвырнул в сторону. — Что ты творишь?! — вырвалось у него хриплым, сорванным голосом. Эллиот отшатнулся. В его взгляде вспыхнуло что‑то острое, почти обжигающее — не просто гнев, а смесь изумления и ярости, будто Юэн переступил невидимую черту. — Ты в своём уме?! — выкрикнул Эллиот, сжимая кулаки. — Это мой вейп! Кто дал тебе право так со мной обращаться?! Охранники у входа повернули головы в их сторону, но Юэна это ничуть не заботило. Внутри клокотала буря: страх, злость, отчаяние — всё смешалось в единый клубок, готовый взорваться. Не думая о последствиях, он схватил Эллиота за плечи и резко встряхнул. И тут же что‑то надломилось. Взгляд Эллиота дрогнул. Глаза расширились — точно у оленёнка, замершего в свете фар. В них мелькнуло что‑то хрупкое, почти беззащитное, будто маска самоуверенности треснула, обнажив что‑то настоящее. Юэн замер. Пальцы невольно разжались, хватка ослабла. Злость всё ещё бурлила где‑то под кожей, искала выход, но что‑то удержало его — едва уловимый отблеск уязвимости в этих распахнутых глазах. — Ты вообще понимаешь, что творишь и где находишься? — голос Юэна звучал тише, но в нём по‑прежнему звенела сталь. — Это не домашняя вечеринка у Гарри. Здесь с тобой может случиться что угодно! Давай я отвезу тебя домой. Эллиот рванулся назад, вырываясь из его рук. Его взгляд снова стал колючим, почти враждебным. Он провёл ладонью по плечам, будто стряхивая с себя прикосновение Юэна, и отступил на шаг. — Ты со всеми коллегами так себя ведёшь? Если да, не завидую им. Или это только ко мне такая честь — личный надсмотрщик? — Я не о коллегах беспокоюсь, а о тебе! — голос Юэна дрогнул от напряжения. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты здесь, в этом клубе, с этими людьми… Ты же не такой! — «Не такой»? — Эллиот усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — А какой я, Юэн? Ты что, составил мой психологический портрет? Ты вообще кто, чтобы судить? Юэн запнулся. Слова застревали в горле, будто он вдруг осознал, насколько шатко то, что между ними есть. Как много места в его голове занимает этот человек — и как мало он на самом деле о нём знает. — Просто… я думал, мы друзья, — выдавил он наконец, с трудом преодолевая ком в горле. Эллиот резко вскинул голову. На его лице мелькнула усмешка — но не насмешливая, а горькая, почти болезненная, словно отголосок старой раны. — Друзья? — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус. Пауза повисла между ними, густая и тяжёлая. Затем он продолжил тише, но с режущей точностью: — Знаешь, что делают друзья? Звонят просто так. Спрашивают, как дела. Интересуются, что происходит в жизни. А ты… — он запнулся, но тут же собрался, — ты появляешься, когда тебе удобно. И исчезаешь, когда становится сложно. Так что не надо сейчас разыгрывать спектакль о внезапной заботе. Юэн попытался возразить, но слова застряли где‑то внутри. Он сжал кулаки, пытаясь найти опору в физическом ощущении, но это не помогло. Внутри разрасталась пустота — холодная, гулкая, — и он понял: они слишком далеко друг от друга. — Я просто беспокоюсь за тебя, — произнёс он наконец. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, и это разъярило его ещё сильнее — не на Эллиота, а на себя самого, на свою беспомощность. — Беспокойство — это не когда ты выхватываешь вещи из моих рук и трясёшь меня, как нашкодившего ребёнка, — голос Эллиота дрогнул, но он тут же взял себя в руки, выправив интонацию. — Это когда ты спрашиваешь: «Как ты себя чувствуешь?» Когда говоришь: «Мне важно знать, что с тобой всё в порядке». Это когда ты даёшь мне возможность ответить, а не решаешь за меня, что для меня лучше. — Я звонил, — резко бросил Юэн, с усилием выравнивая дыхание, будто цепляясь за последнюю ниточку самообладания. — Предлагал встретиться. Предлагал помочь с уроками. А ты отказал. Просто взял и отказал — даже не подумав. Эллиот выдохнул. На его лице проступила гримаса — не злая, а усталая, будто он уже тысячу раз прокручивал этот разговор в голове. — Ну надо же, какая честь, — он медленно покачал головой, и в голосе зазвучала горькая, почти вымученная ирония, будто каждое слово давалось с усилием. — Значит, я должен был тут же сорваться с места по первому твоему звонку? Ты появился из ниоткуда — на вечеринке у Гарри, мы перекинулись парой фраз в машине, потом у меня дома… И это впервые за полгода! А теперь я должен бросаться к телефону, едва ты решишь напомнить о себе? Эллиот сделал заметный шаг вперёд, сокращая дистанцию, и в его взгляде мелькнуло что‑то острое — не угроза, а скорее отчаянная попытка достучаться до понимания: — Скажи, Юэн, — голос зазвучал тише, но от этого ещё весомее, — чего ты от меня хочешь на самом деле? Юэн отшатнулся. Дыхание перехватило. Он чувствовал: ещё секунда рядом — и он выдаст то, что прятал глубоко внутри. Бездонные зелёные глаза Эллиота будто выхватывали из него самые тёмные мысли. А лицо — вот оно, в считаных сантиметрах, и Юэн буквально оцепенел: настолько безупречным, нестерпимо прекрасным оно выглядело. Его красота была как запретный плод, к которому нельзя прикоснуться. Вопрос повис между ними — прямой, беспощадный, — и Юэн вдруг осознал, что не знает, как на него ответить. А потом понял: он не подходит. Не по возрасту, не по духу, не по тому невидимому коду, что определяет, кто достоин быть рядом с Эллиотом. Он отшатнулся, словно обожжённый этой мыслью. Но ревность, глухая и упрямая, не отпускала — она вскипала внутри, требуя выхода. — Зато к этому Лиаму ты прибежал мигом, — голос Юэна дрогнул, но он упрямо вытолкнул фразу наружу. — Кто он вообще? И почему к нему ты можешь прийти в любой момент, а на моё приглашение нашёл сотню причин отказаться? Эллиот вскинул подбородок. В его взгляде мелькнуло что‑то резкое, почти болезненное — не просто злость, а глубокая, затаённая обида, будто Юэн нечаянно сорвал повязку с незаживающей раны. — Ты серьёзно сейчас? — его голос обрёл стальную твёрдость, от которой по спине пробежал ледяной озноб. — Лиам — мой друг детства. Мы росли в одном районе, ходили в одну школу, отмечали вместе все праздники. Он мне как брат. И если я с ним встречаюсь, это не значит, что я «прибежал». Это значит, что я провожу время с человеком, которого знаю лучше, чем тебя. Он сделал паузу, будто собирая разлетевшиеся мысли в единый поток, а потом продолжил: — А ты… Ты даже не представляешь, сколько раз я ждал твоего звонка. Сколько раз смотрел на телефон и думал: «А вдруг Юэн напишет? Вдруг спросит, как я?» Но ты молчал. Молчал месяцами. А теперь вдруг решаешь, что имеешь право задавать вопросы? Что можешь сравнивать? На последнем слове его голос дрогнул, но Эллиот тут же совладал с собой. Шагнул ещё ближе, вглядываясь Юэну в глаза — твёрдо, безоглядно, будто вбивая каждое слово в пространство между ними: — Ты не мой друг, Юэн. Не мой наставник… Не мой никто. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, окончательные, будто камень, брошенный в бездонную пропасть. Юэн побледнел. Внутри что‑то оборвалось — тихо, с глухим щелчком, от которого дыхание на миг перехватило. Он попытался найти ответ, но все аргументы рассыпались в прах, оставив лишь горькую ясность. Медленно, будто каждое движение давалось с нечеловеческим усилием, он кивнул, словно проговаривая про себя сказанное, примеряя эти слова к себе, к их истории, к тому, что когда‑то казалось важным. Потом поднял взгляд — и в нём не было злости, только холодная, выжженная пустота, словно из души выкачали весь воздух. — Что ж, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте прозвучала такая боль, что даже Эллиот на мгновение замер. — Теперь я знаю своё место в твоей жизни. Точнее… его отсутствие. Спасибо, что прояснил. Развернулся, не дожидаясь ответа. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, будто ноги увязали в вязком, тягучем болоте, затягивающем всё глубже. Огни клуба, музыка, смех — всё это вдруг стало чужим, далёким, лишённым всякого смысла. Он шёл, не видя дороги, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота, заполняя каждую клеточку, вытесняя всё остальное. — Юэн! — догнал его голос, дрожащий, растерянный, будто Эллиот сам не узнал в нём свои интонации. — Постой… Я не то имел в виду… Но Юэн не обернулся. Слова растворились в ночном воздухе, не найдя отклика. Ему уже было всё равно.