Один из миллионов

Ки Хун очнулся. Мир вокруг предстал перед ним чужим и размытым, как сквозь пелену густого тумана, пропитанного солью слёз и горечью неизлечимой утраты. Его веки дрогнули, и первое, что он ощутил, — слабый, знакомый запах антисептика, смешанный с едва уловимым ароматом цветов, который напоминал ему о материнском доме, о тех редких моментах покоя, теперь утраченных навсегда. Образ матери возник перед глазами: её улыбка, полная тепла, её руки, обнимающие его в детстве, её голос, шепчущий слова утешения в самые тёмные ночи. Но теперь всё это было разбито, и боль пронзила его грудь, острая, как кинжал, заставляя сердце сжиматься. Ки Хун сжал кулаки, чувствуя, как ногти впились в ладони до крови, это была единственная точка опоры в мире, где всё рушилось, где реальность казалась кошмаром, из которого нет пробуждения. Он взмолился в молчаливой агонии, безмолвные крики эхом отдавались в его душе. Глаза его бегали по комнате, как у загнанного зверя, лихорадочно, безумно, цепляясь за мельчайшие детали: белые стены, тусклый свет лампы, капельница, медленно капающая яд забвения. Он не мог зацепиться ни за что — ни за надежду, ни за воспоминания, которые теперь жгли, как огонь, разжигая в нём вихрь эмоций: гнев на себя за то, что не был рядом, отчаяние от одиночества, страх перед пустотой, что ждёт впереди. Каждая секунда тянулась вечностью, пульс стучал в ушах, как барабанный бой, а дыхание становилось прерывистым, словно он боролся за глоток воздуха в удушающем тумане горя. Боль была не просто ощущение, она разрывала его изнутри. В груди жгло так сильно, будто там разгорался пожар, который не потушить. Сердце колотилось неравномерно, то замирало, то билось слишком быстро, вызывая тошноту и слабость во всём теле. Голова кружилась, мысли путались, и он чувствовал, как слёзы текут по щекам, горячие и солёные, оставляя следы на подушке. Воспоминания о матери накатывали волнами: как она готовила его любимую еду, как смеялась над его шутками, как отчитывала его в последний раз. Теперь эти картины причиняли муку, он представлял её одну в последние минуты, без него, и эта мысль была невыносимой. Вина давила на него, как тяжёлый груз, заставляя задыхаться. Он хотел кричать, но голос пропал, оставив лишь тихие всхлипы. Отчаяние охватывало всё сильнее, перед глазами всплывали моменты из игр, игроки которые смотрели на него пустыми глазами, они звали его к себе с новой силой, тянули свои холодные руки к нему и Ки Хун перестал сопротивляться. Сил больше не было. Лицо Ки Хуна растянулось в улыбке. Не той, что дарит облегчение, не той, что смягчает черты после долгой борьбы. Это была улыбка хищника, улыбка безумца, искажающая его некогда добрые глаза, превращая их в два черных провала, отражающих лишь внутренний хаос. Она ползла по его щекам, обнажая зубы. И тогда он рассмеялся. Смех вырвался из груди низким и хриплым звуком. Он был неконтролируемым, диким, эхом отдаваясь в пустой палате, отскакивая от холодных стен, словно насмехаясь над тишиной. В этом смехе не было радости, лишь бездонное отчаяние, горечь, которая разъедала его изнутри, как кислота. Казалось, его душа, измученная, израненная, наконец сломалась под непосильной тяжестью потерь. Каждый вздох, каждый спазм в груди был криком о помощи, который никто не мог услышать. Ки Хун склонился вперёд, его тело сгорбилось, пряча глаза от больничного света, который казался ему слишком ярким, слишком реальным. В темноте — под ладонями, которые он прижал к лицу, зажмуренными веками, которые отказывались открываться, ему было привычнее. Там, в этой внутренней тьме, где реальность теряла свои острые края, его ждали они. Голоса. Теперь они звали его, манили, обещали забвение. Они были повсюду, эти голоса, переплетаясь, создавая симфонию отчаяния. Они напоминали ему о каждой игре, о каждом лице, которое он видел в последний раз. О каждом выборе, который привел его сюда, в эту белую клетку, где даже стены казались пропитанными его страданиями. Он чувствовал их прикосновение, холодное, но успокаивающее. Они были частью его, частью той тьмы, которая теперь поглощала его целиком. Ки Хун выдернул иглу капельницы из своей руки с резким, болезненным рывком; кожа оцарапалась, и тонкая струйка крови потекла по запястью, но он даже не заметил. Он посмотрел на иглу в своих дрожащих руках, её слабый блеск казался насмешкой, напоминанием о хрупкости жизни. Он попытался скрыть улыбку ладонью, прижав её к лицу, но смех прорвался сквозь пальцы, неконтролируемый, как волна отчаяния, захлёстывающая всё. И тогда он проткнул этой иглой свою руку, глубоко, с отчаянной надеждой почувствовать хоть что-то — боль, которая вернула бы его к реальности, которая напомнила бы, что он ещё жив. Но была лишь пустота: тупая, ледяная пустота, что распространялась по венам, как яд, поглощая эмоции. Он выдернул иглу, посмотрел на кровавую точку, и смех вырвался снова, громче, безумнее, теперь это был смех над собой, над своей слабостью, над миром, который забрал у него всё. Он проткнул себя ещё раз, и ещё, коля ладонь, плечо, пытаясь разбудить хоть искру чувств, но каждый укол приносил только пустоту, которая росла, заполняя его целиком, превращая смех в рыдания, а отчаяние в бездну, из которой не выбраться. — Не больно, не больно, не больно, — бормотал Ки Хун сквозь безумный смех, его тело сотрясалось в конвульсиях. Он проткнул себя снова, а потом ещё раз и ещё, пытаясь хоть что-то почувствовать. Игла проходилась по ладоням, плечам и по груди, оставляя маленькие раны, из которых сочилась кровь. Кровь капала на простыни, но он не замечал, его смех эхом разносился по палате, смешиваясь с рыданиями, которые он больше не мог сдерживать. Внезапно всё стихло. Смех иссяк, рыдания затихли, остались лишь тяжёлое дыхание и липкое ощущение крови на коже. Ки Хун отбросил иглу, она с тихим стуком упала на пол. Он обнял себя, вцепившись ногтями в свою кожу, оставляя кровавые следы. Он царапал себя с плеч до самых рук в тишине, его мутный взгляд бродил по палате, зацепившись за отражение в окне. Бледное лицо, запавшие глаза, тёмные круги под ними, незнакомец смотрел на него оттуда, чужой и сломанный. Он попытался подняться, но ноги подкосились, и он рухнул, утопая в смятых простынях, пропитанных кровью. Сердце билось неровно, пот стекал по лбу, смешиваясь со слезами, а тело дрожало от истощения и боли, которая теперь казалась далёкой, как эхо. Резко дверь в палату распахнулась, и в комнату ворвались двое санитаров, их лица исказились от ужаса при виде окровавленного Ки Хуна, корчившегося на койке. Санитары подбежали ближе, их глаза расширились от шока, и один из них протянул руку, чтобы схватить его за плечо. Ки Хун отбивался инстинктивно, как загнанный зверь, его движения были резкими и непредсказуемыми, он бил кулаками по воздуху, пытаясь оттолкнуть их, его ногти царапали их кожу, оставляя красные следы. Он чувствовал их хватку, грубые руки сжимали его запястья, прижимая их к койке, а другая пара рук держала его ноги, не давая дёрнуться. Боль в руке пульсировала сильнее, каждая жилка горела, как будто внутри полыхал огонь, распространяющийся по всему телу. Он вырывался, его мышцы напрягались до предела, но силы уходили, и он ощущал, как в вену вливается что-то холодное и чужое - успокоительное, которое растекалось по крови, замедляя сердцебиение. Мир вокруг начал расплываться, краски тускнели, звуки становились приглушёнными, как сквозь толстую стену. Он перестал сопротивляться, его тело обмякло, руки повисли безвольно, а в глазах санитаров он видел отблеск тревоги и жалости, их лица казались размытыми, как в кошмаре. Последнее, что он увидел, прежде чем погрузиться в темноту, был потолок палаты — белый, безликий, как пустая страница, на которой больше не было слов. Тишина обволокла его, густая и удушающая, поглощая всё: боль, крики, страх. Пустота, которую он так отчаянно искал, наконец пришла, но она была не облегчением, а бесконечной пропастью, где исчезли все чувства. Ки Хун не знал, сколько времени прошло дни, часы или минуты слились в одно. Время потеряло смысл, как и его боль, которая теперь казалась далёким эхом. Он был лишь оболочкой, пустым сосудом, где когда-то билось сердце, полное надежды и отчаяния. Воспоминания нахлынули волнами, яркие огни, игры, лица тех, кто был рядом, и тех, кто ушёл. Он помнил вкус крови на губах, запах страха в воздухе, холод стали, которую он вонзил себе в руку, пытаясь вырваться из этой жизни. Прошла вечность, или может быть, всего лишь мгновение. Ки Хун почувствовал, как сознание возвращается медленно, как ледяная вода, пробирающаяся под кожу. Его тело казалось ватным, тяжёлым, как будто он утонул и только что вынырнул на поверхность. Он лежал на спине, уставившись в тот же безликий потолок, но что-то изменилось. Боль в руке ушла, оставив после себя тупую пульсацию, как напоминание о его безумии. Безумие отступило, но внутри царил неестественный покой, холодный и чужой, словно он стал чужим самому себе. Он попытался пошевелиться, но мышцы не слушались, ноги были слабыми, руки дрожали, а голова гудела, как после удара, с резкой болью в висках, пронизывающей череп, словно иглы втыкались в мозг. Воспоминания о приступе возвращались обрывками: окровавленные простыни, искажённые лица санитаров, острая боль от иглы, которая пронзила вену, как огонь. Всё казалось далёким, нереальным, как сон, от которого он не мог проснуться. В животе заурчало от голода — резкий, неприятный звук, напоминающий о том, что тело ещё живо, хотя душа умерла. Он попытался сесть, но острая боль пронзила висок, как раскалённый нож, и он застонал, падая обратно на подушку. палата закружилась, и он закрыл глаза, борясь с тошнотой. — Вы наконец-то очнулись, — послышался незнакомый голос. Ки Хун повернул голову на звук, его шея болела от напряжения, мышцы ныли, как после долгого бега. Перед ним стоял мужчина в белом халате, врач, с усталым лицом и глазами, полными сочувствия. — Кто вы? — прошептал Ки Хун, его голос был хриплым, как будто он не говорил неделями. — Я ваш лечащий врач. Как ваше самочувствие? — Я голоден, — ответил он тихо, чувствуя, как пустота в животе смешивается с пустотой в душе. Голод был чем-то реальным, осязаемым, в отличие от хаоса внутри. — Это радует, — врач кивнул и сделал пометку в своих бумагах, его ручка скрипнула по бумаге, — Ужин у нас сегодня вкусный. Скажу медсёстрам, чтобы принесли его немедленно. Может, вы ещё что-то хотите? Ки Хун помедлил, его мысли путались, а сердце колотилось от воспоминаний о матери. — Хочу позвонить. Врач покачал головой, его взгляд стал серьёзным. — Вам сейчас нельзя лишний раз нервничать. Нужно отдохнуть, прийти в себя. Мы позаботимся о вас. После этих слов врач вышел из палаты, оставив Ки Хуна одного со своими мыслями. Он попытался привстать с кровати, но заметил на руках кожаные ремни, которые врезались в кожу, вызывая жжение и ощущение беспомощности. Руки были слабыми, пальцы дрожали, а боль в висках пульсировала сильнее, как будто кто-то стучал молотом по голове. — Я им посоветовал тебя связать, пока мой босс мчится сюда, — послышался знакомый голос с угла. Ки Хун посмотрел на его невозмутимое лицо, мужчина сидел и чистил яблоко, не отрываясь от него, его движения были медленными, почти ленивыми. Ки Хун отвернулся от него, но он подошёл к его кровати и протянул кусок яблока на ноже. — Только давай без всяких выкрутасов, ты сегодня достаточно учудил, — произнёс Хи Сун. Ки Хун взглотнул, чувствуя, как слюна наполняет рот, и надкусил яблоко, медленно его прожевывая и проглатывая, стараясь не показать, как каждая секунда усиливает внутренний хаос. Хи Сун наблюдал за ним с той же невозмутимой улыбкой, которая казалась Ки Хуну пугающей. — Ты думал, что это конец, да? — спросил Хи Сун, продолжая чистить яблоко. Ки Хун не ответил. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть этого мужчины перед собой, и его дыхание стало прерывистым. Этот человек, в дорогом костюме, с холодным взглядом, был воплощением всего, что Ки Хун ненавидел в этом мире. Он был символом долгов, отчаяния и той бездны, в которую Ки Хун погружался все глубже с каждым днем. Воспоминания нахлынули волной, как спасение от жгучей реальности, он вспомнил свою маму и далекое детство, когда лежал на ее коленях, а она расчесывала его непослушные волосы мягкими движениями. Ее голос был теплым, успокаивающим, и она что-то говорила ему, слова, которые он пытался восстановить в памяти. Ки Хун застыл в этих воспоминаниях, собирая их, как паззл. Какая была погода? Солнечная, с легким ветром, играющим в занавесках на окне. Во что мама была одета? В простое платье с цветами, кажется, ромашками, на синем фоне. Чем пахло в доме? Свежей выпечкой, только что испеченным, и ее парфюмом, легким, цветочным, который он помнил до сих пор. Насколько ее руки были мягкими в тот день, обнимающими его нежно, словно защищая от всех бед мира. Он вспомнил, как она пела ему колыбельную, тихую и мелодичную, слова которой он уже не помнил, но чувствовал ее тепло и любовь, пронизывающие каждую ноту. Она рассказывала ему сказки о храбрых героях и волшебных существах, о мире, где добро всегда побеждает зло, и в тот момент он верил в этот мир. Но тепло воспоминаний быстро угасло, сменившись холодом. Воспоминания заглатывали его целиком, он растворялся в них, теряясь в тепле прошлого, которое контрастировало с холодом и болью настоящего. В этом убежище он был маленьким мальчиком, беззаботным и любимым. Теперь он остался один. Он должен был быть рядом с ней в последние минуты, а теперь трупы выстроились за ним, где его мама стояла впереди и протягивала к нему свои холодные руки. Он не видел ее глаз, но чувствовал холод, исходящий от нее, проникающий в его кожу, как ледяной ветер. Они окружили его, дотрагиваясь своими холодными пальцами к его телу, оставляя отпечатки, шрамы на его израненном теле. Боль от этих прикосновений была острой, жгучей, как будто кожа горела от мороза, и Ки Хун содрогнулся, чувствуя, как страх и отчаяние разрывают его изнутри. Ки Хун открыл глаза, сбегая от них, и его тело дрожало от напряжения. Уже стемнело, палата погрузилась в полумрак, и мужчины больше не было рядом, но на тумбочке на блюдце лежало чистое яблоко, нарезанное на несколько кусочков. Напряжение не ушло, оно висело в воздухе, смешиваясь с его внутренней паникой. — Черт, — прохрипел Ки Хун, его голос сорвался от слабости и гнева, а горло саднило от сухости. — И тебе добрый вечер, Ки Хун, — ответил спокойный голос из темноты, и фигура в деловом костюме возникла возле его ног. Ки Хун повернулся в сторону голоса — это был Ин Хо, его альфа, и по его феромонам Ки Хун понял, что мужчина был зол. Напряжение усилилось, как будто воздух стал гуще, и Ки Хун почувствовал, как его сердце забилось еще быстрее, а боль в теле отозвалась новой волной — жжение в запястьях, пульсация в голове, пустота в желудке от голода и страха. — Ки Хун, что произошло? — спросил Ин Хо, его голос был низким, с оттенком гнева, который заставил Ки Хуна содрогнуться. — Почему ты мне не сказал, что Сан Ву жив? — выпалил Ки Хун, его голос дрожал от ярости и боли, слова вырывались сквозь зубы. — Ки Хун... — начал Ин Хо, но Ки Хун прервал его, его эмоции кипели, смешиваясь с физической слабостью. — Ты знал, что моя мама умерла, ведь так? — обвинил он, и слезы выступили на глазах, а тело ныло от напряжения, каждая мышца была напряжена, как будто готовилась к бою. Ин Хо нахмурился, его лицо помрачнело. Он сделал шаг вперед, и Ки Хун невольно отшатнулся, прижавшись спиной к холодной спинке кровати. — Ки Хун, ты не понимаешь… — начал Ин Хо, но Ки Хун снова его перебил, не давая ему возможности оправдаться. — Что я не понимаю? Что ты лгал мне? Что ты скрывал от меня правду? Что ты позволил моей матери умереть в одиночестве, а я даже не смог попрощаться с ней? — голос Ки Хуна сорвался на крик, слезы градом катились по щекам, соленые и горячие, стекая по подбородку. Он чувствовал себя преданным, обманутым, брошенным, и эта боль смешивалась с физической, жжение в глазах от слез, давление в груди от рыданий, которое усиливало пульсацию в голове. Ки Хун дернулся в ремнях, игнорируя вспышку боли в руках, жжение усилилось, кожа горела, как от ожога, и зарычал сквозь зубы, — Ты лжешь! Ты всегда лжешь! Сан Ву жив, и ты знал об этом все время, пока я страдал, пока мама умирала одна, без меня! Ты использовал меня, как пешку в своих играх! Ин Хо остановился, его феромоны стали еще сильнее, давя на Ки Хуна, заставляя его дрожать от смеси страха и гнева, и он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от Ки Хуна, дыхание горячее и тяжелое. — Довольно, Ки Хун, — прорычал Ин Хо, его голос был низким, угрожающим, с ноткой раздражения, которое вибрировало в воздухе. — Ты думаешь, я хотел этого? Я пытался защитить тебя, но ты слишком упрям, чтобы увидеть правду. Ки Хун сглотнул, его горло болело от крика, а слезы продолжали течь, смешиваясь с потом на лбу, и он почувствовал, как отчаяние накатывает новой волной, делая его голос хриплым и слабым. — Защитить? Ты разрушил мою жизнь! — прошептал он, его тело обмякло от истощения, но гнев все еще горел внутри, как огонь, который не гаснет. Ин Хо выпрямился, его взгляд был холодным, и он повернулся к двери, но остановился, как будто раздумывая, затем снова посмотрел на Ки Хуна. — Мы поговорим об этом позже, когда ты успокоишься, — сказал он, его голос был твердым, но в нем сквозила усталость. — А пока... ешь яблоко. Тебе нужны силы. Он вышел, оставив Ки Хуна одного в полумраке, с яблоком на тумбочке и болью, которая пульсировала в каждом уголке тела, напоминая о предательстве и потере. Ки Хун закрыл глаза, слезы все еще текли, а голод и страх терзали его, делая ночь бесконечной. Холодная стена коридора казалась единственной опорой в этом мире, который внезапно рухнул. Ин Хо прислонился к ней, чувствуя, как прохлада проникает сквозь тонкую ткань рубашки, но не в силах заглушить внутренний жар. Буря эмоций бушевала внутри, смешивая гнев, который он едва сдерживал, с липкой, разъедающей виной. И над всем этим пульсирующая, всепоглощающая тревога за Ки Хуна. Там, за дверью, оставался Ки Хун. Связанный ремнями, как преступник, с телом, которое, Ин Хо знал, отзывалось пульсирующей болью на каждое движение. И слезы… эти слезы на лице Ки Хуна были самым острым оружием, которое могло поразить Ин Хо в самое сердце. Они были обвинением, безмолвным, но кричащим, которое Ин Хо не мог вынести. Это было лучшим решением, выйти и дать себе время обдумать слова, прежде чем снова столкнуться с этим взглядом, полным боли и разочарования. Прежде чем снова услышать обвинения, которые, как он знал, были заслуженными. Ин Хо стиснул зубы, чувствуя, как напряжение сжимало мышцы шеи, делая каждый вдох тяжелым, болезненным. Словно само его тело, каждая клетка, напоминала ему о предательстве, которое он так тщательно скрывал. О том, что он сделал. О том, кем он стал. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от звуков, доносящихся из палаты – тихого всхлипа, сдавленного стона. Но они проникали сквозь закрытые веки, эхом отдаваясь в его сознании. Каждый звук был уколом, напоминанием о том, что он разрушил. Он вспомнил их первую встречу, их смех, их мечты. Вспомнил, как Ки Хун доверял ему, как смотрел на него с такой искренней верой. И теперь… теперь эта вера была разбита вдребезги. И он, Ин Хо, был тем, кто держал молоток. Ин Хо направился вдоль палат, его шаги были уверенными, но внутри он чувствовал пустоту, как будто часть его души осталась в той комнате с Ки Хуном. Он старался не заглядывать в лица людей, проходящих мимо, они смешивались перед ним в одни детские каракули, размытые и бессмысленные, и только воспоминания об острове спасали его, где маски скрывали эмоции и позволяли забыть о хаосе реальности. Коридоры были прохладными, свет ламп тусклый, отражаясь в линолеуме пола, и каждый шаг эхом отзывался в его голове, усиливая пульсацию в висках от напряжения. Войдя без предупреждения в кабинет врача, Ин Хо занял место напротив стола, его взгляд был жестким, а голос прозвучал властно и нетерпеливо, с ноткой отчаяния, которое он пытался скрыть. — Что с ним? — спросил он, его руки сжались в кулаки на коленях, костяшки пальцев побелели от напряжения, а в груди нарастало жжение, как будто огонь вины разгорался внутри. Доктор, мужчина средних лет с усталыми глазами, кивнул. — Вам передавали мой отчет? Ему на данном этапе важен комплексный подход с психологом и психиатром. Мы ему вкололи препарат с седативным действием, но вопрос касательно операции остается открытым. У него высокий уровень кортизола в крови, это может повредить ребенку и самой омеге. Ин Хо сидел неподвижно, сжимая кулаки так сильно, что кожа на ладонях горела от давления. Белый халат врача казался неестественно ярким в тусклом свете кабинета, режущим глаза и подчеркивающим бледность его собственного лица. Слова доктора звучали как приговор, вынесенный не Ки Хуну, а самому Ин Хо — вердикт по жизни, которую он отчаянно пытался спасти. Ки Хун лежал где-то там, в другой палате, связанный ремнями, беспомощный и уязвимый. Ин Хо склонил голову, вспоминая то время, когда врач говорил ему практически те же слова про его жену и ребенка. Тогда ему не хватило возможностей, не хватило власти, не хватило всего. А сейчас… сейчас он мог повлиять на все это. Сейчас он мог создать семью, которой его лишили. Воспоминания нахлынули волной, безжалостной и неотвратимой: холодные руки жены, ее слабый голос. И теперь страх повторить эту боль с Ки Хуном сжимал горло, делая дыхание тяжелым и прерывистым. Врач продолжал говорить, его голос звучал приглушенно, словно доносился из другого мира, полного теней прошлого. — В какой день? — Чем быстрее тем лучше. Ин Хо кивнул, его голос сорвался на шепот, полный решимости и скрытого ужаса. — Я согласен. Он подписал документы, которые подсовывал ему врач, рука дрожала слегка, а чернила расплывались на бумаге, как слезы на лице Ки Хуна. Выходя из кабинета, Ин Хо чувствовал, как напряжение в теле нарастает. Он знал, что ночь будет долгой, полной раздумий о том, как защитить Ки Хуна от жестокого мира, который уже отнял у него слишком много. Ин Хо вышел из кабинета врача, и тишина, оставшаяся позади, ударила по нему, как тяжелый удар, заставляя каждый звук его шагов по пустому коридору отдаваться в голове громким эхом. Его мысли кружились в хаосе, полный вины за ложь, которая привела Ки Хуна сюда, и страха, что он может потерять его, как потерял жену и ребенка. Напряжение в теле нарастало. Палата встретила его полумраком, где слабый свет из-за жалюзи едва касался бледного лица Ки Хуна на подушке. Он спал, его дыхание было ровным, но Ин Хо видел, как напряжены его плечи под одеялом, как сжаты кулаки, словно даже во сне он боролся с болью. Ин Хо подошел ближе, его сердце колотилось от смеси любви и ужаса, и осторожно, почти боясь разбудить, коснулся его руки. Кожа была прохладной, но под ней пульсировала жизнь — хрупкая, драгоценная, и это прикосновение вызвало в нем новый всплеск эмоций, заставляя сжимать зубы, чтобы сдержать дрожь. Он сел на стул рядом с кроватью, не отрывая взгляда от спящего лица, и воспоминания нахлынули волной, которая жгла изнутри. В Ки Хуне он видел не просто человека, которого любил, он видел символ всего, чего был лишен, ребенка, которого потерял, жену, которую не смог уберечь. Эта потеря давила на него, как постоянная боль в груди, напоминая о его слабости, о том, как он позволил смерти забрать его семью. Но теперь все изменилось. Теперь у него была сила. Сила, рожденная из той же боли и потерь, которая позволяла ему принимать решения, казавшиеся раньше невозможными. Он был готов бороться, бороться за Ки Хуна, за их будущее, за шанс обрести семью, которую у него отняли. Ин Хо протянул руку и провел пальцами по волосам Ки Хуна, чувствуя их мягкость, и это простое действие вызвало в нем новый приступ напряжения. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты был в безопасности, — прошептал он, его голос был низким, с ноткой дрожи. — Я защищу тебя от всего, что может тебе навредить. Я не позволю истории повториться. Не с тобой. Не с нами. Ин Хо не смог отвести руку от волос Ки Хуна, его пальцы продолжали скользить по мягким прядям, медленно, как будто каждое движение могло разорвать тонкую нить, связывающую их. Это прикосновение было одновременно утешением и пыткой, оно напоминало ему о тех редких моментах близости, которые они делили до того, как ложь и предательства все разрушили. Его собственное тело отреагировало на это, в груди возникло жжение, распространяющееся по ребрам, заставляя дыхание сбиваться, а мышцы плеч напрягаться до боли, словно тело протестовало против воспоминаний, которые он пытался подавить. Он наклонился ближе, его ладонь спустилась ниже, к щеке Ки Хуна, и осторожно погладил ее большим пальцем. Кожа была такой же прохладной, как и рука, но под ней он чувствовал слабый жар признак того, что тело все еще борется с последствиями бурей гормонов и стресса, которая едва не сломала его. Ин Хо сжал челюсти, чтобы сдержать подступающую тошноту от вины; каждый вдох отзывался острой болью в горле, как будто слова, которые он не сказал вовремя, теперь царапали изнутри. Он хотел обнять Ки Хуна, прижать к себе, почувствовать, как его тело расслабляется в его объятиях, но страх разбудить его, причинить еще больше боли, парализовал движения. Вдруг Ки Хун шевельнулся во сне, его брови слегка нахмурились, а губы приоткрылись в тихом стоне. Феромоны омеги, слабые, но все еще ощутимые, заполнили воздух палаты, вызывая у Ин Хо волну жара в венах, смешанную с паникой. Он замер, его рука замерла на щеке, и сердце заколотилось так сильно, что эхо ударов отдавалось в висках, усиливая головную боль, которая пульсировала, как открытая рана. "Не просыпайся сейчас, — подумал он, борясь с желанием поцеловать его лоб. —Дай мне время набраться сил". Но Ки Хун не проснулся, он лишь слегка повернулся навстречу прикосновению, кулак под одеялом разжался, и это простое движение сломало что-то внутри Ин Хо.