Пригвождённая ланка

      Покачиваясь на своих четырёх раздутых оленьих ногах, Июль заходит в бар.       Качает тяжёлый головой, пустым взглядом выискивает знакомые морды и шкуры — с облегчением обнаруживает матушку Сатурнию за стойкой.       — С пр-а-а-аздником, — тянет Июль, — Ночь холо-о-одна.       — Холодна, — эхом отвечает слоновий череп на теле из смеси тьмы и мокрых от гнили листьев.       Ещё одно создание, напоминающее когда-то истреблённый людьми вид — Июль такая же, искажённая рукотворным вымиранием белая ланка.       С ним Июль здоровается, двигая лопаткой под кожей — у неё же нет когтистых лап, чтобы взмахнуть.       Его соседке по столу она коротко кланяется, как зверь приклонился бы перед феей; Июль так и не научилась различать остроухих и зубастых.       — Милая, ты за выпечкой? — двигает усиками Сатурния.       — Да-а-а-а, — Июль сперва повернулась на её голос, потом пошла на него.       — Для тебя и растущего крохи, — из-за стойки Сатурния ловко, на коготке лапки, вытащила корзинку, — Только из печи.       — Спа-а-аси-ибо, — Июль не нужно было втягивать нос, чтобы почувствовать запах свежей выпечки.       — Мне так не терпится познакомиться с малышом, — протягивая корзинку тепло гудит Сатурния.       — О-о-обязательно-о-о, как встанет на копытца, — Июль открывает рот, из него по горлу поднимаются два тонких бело-грязных отростка. Подрагивая в воздухе, они вешают ручку корзинки на нижние клыки.       Попрощавшись, из бара Июль уходит показательно торопливо — так настоящая матерь спешит к ребёнку.       Корзинку в свёрнутой набок челюсти нести сложно, приходится, размноженным на множество отростков, языком придерживать.       От этого смотреть по сторонам сложно, нужно задирать голову на длинной шее.       Неудобно-неприятно; так Июль чувствует себя совсем уязвимой, поэтому, и ускоряется по тропинке между кустами.       Не могут же «они» почуять её?       Не могут же «они» здесь прятаться?       Не могут же «они» напасть?       Не могут же…       Шорох! Июль резко останавливается.       — Кто здесь? — застывает, двигает покосившимся ухом.       Ничего.       Повезло?       Миновало?       Послышалось?       Раздался глухой шлепок.       Резко мотнув всей задней частью тела, Июль тревожно поспешила дальше.       Но к домам не сворачивает, а петляя уходит от них. Снова своего ребёнка бережёт.       Все знают — ей инстинкт не позволяет пещеру с сыном показать.       Мал да слаб ещё.       А вот Июль давно сил хватает; она по лесу идёт, как знает его. По тропкам, по корням, под арками упавших деревьев — по многим меткам, ведущим до нависшей над скрытной поляной скалы.       Здесь, Июль останавливается и голос прочищает:       — Мы дома.       — Наконец-то, — живот Июль растягивается, провисает над травой, — Но ненадолго, мы должны успеть заглянуть в сад того зверя, — из него выбирается что-то, выпрямляется и, оставляя опустевшую кожу, отходит.       — Данакт, — не замечая потери части тела, Июль ставит корзинку на землю, — Я думаю, что некоторые начинают что-то подозревать…нам лучше залечь на дно прежде, чем у них появятся аргументы.       — Но Апрелю нужно есть, как и той девушке из шахт.       — Не смей упрекать меня их жизнями, — шипя, выступая из передних копыт, Июль стягивает с себя оленью голову.       Теперь на поляне стоят два человека и лежит один грубо сшитый костюм белой самки благородного оленя.       — Нам нужно есть, Мари.       — Я…я знаю…       — Отнеси им выпечку. Через час отправимся за яблоками.       — Хорошо.              Иногда Июль хотелось стать чудовищем.