Сквозь потолок

После того странного, прерванного напряжения в машине, в воздухе между ним и Нилом повисла плотная, невысказанная неловкость. Эндрю с абсолютной ясностью ощущал, что Нил снова отступил — не физически, но куда-то глубоко внутрь себя, за невидимые барьеры, которые Эндрю только начал нащупывать наугад. Он не был уверен, что спровоцировало это отступление — его собственная неподвижность, слишком резкое сближение, или какой-то внутренний демон Нила, внезапно поднявший голову. Эндрю не был уверен, что хочет знать причину, но он с той же ясностью понимал, что не хочет упускать то, что едва-едва началось — этот странный, нервный, но живой интерес. Нил был приятным. Нил был откровенно симпатичен. И Нил был чертовски интересен — сложный, как замок с потайными пружинами, и Эндрю уже чувствовал призрачное жжение в пальцах от попыток подобрать к нему код. В его жизни, если уж быть до конца честным, интересных людей можно было пересчитать по пальцам одной руки, и большинство из них не было рядом, так что Эндрю чувствовал назревшую необходимость действовать, не дать Нилу отстраниться из-за каких-то страхов — не для того, чтобы форсировать события, а чтобы вернуть все в хоть какое-то предсказуемое русло, сбросить это давящее напряжение. Эндрю был готов загнать поглубже собственную подавленную, клокочущую под тонким слоем апатии сексуальную энергию. Он взял себя в руки ровно два дня спустя. Осознанно пропустил вечернюю таблетку — маленькую, белую, гарантию стерильного, безсновидного сна. И, как и ожидалось, проснулся еще до рассвета, когда серый, бесцветный свет только начал размывать очертания комнаты. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине этажом выше, и ждал. И вот — знакомый, ритмичный топот, шум воды в ванной, несколько шагов из угла в угол, а потом — четкий, сухой щелчок замка и приглушенный хлопок входной двери. Пробежки Нила, как он уже успел подсчитать, занимали в среднем час. Так что Эндрю не торопился — медленно, с преувеличенной внимательностью оделся в свои обычные черные штаны и простую темную куртку, вышел на улицу. Ноябрьский воздух был холодным, влажным, обжигающе свежим после тёплой атмосферы квартиры. Он сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как холод щиплет легкие, а потом — как свежесть быстро приедается, сменяясь привычным желанием чего-то более резкого, знакомого. Он зажег сигарету, и первый глоток дыма показался почти что сладким. Он просто стоял у своего подъезда, прислонившись к шершавой бетонной стене, и курил — поза была неловкой, как у малолетнего преступника, поджидающего разборку в неположенном месте, но в такой час на улицах этого вымирающего спального района не было ни души — никого, кто мог бы бросить на него осуждающий или просто любопытный взгляд. Так что он мог просто стоять и расслабленно, почти медитативно травить свои легкие, наблюдая, как сизый дым смешивается с утренним туманом. Мысли ходили по кругу, упираясь в одно и то же: он хотел того, чего не мог себе позволить. Как бы яростно Эндрю ни пытался вытравить из себя всё человеческое, превратиться в пустую, бесчувственную оболочку, — его тело и разум упрямо напоминали ему о своем существовании мерзким, навязчивым жжением желания на кончике языка и покалыванием в ладонях. Признать это было отвратительно, но отрицать — глупо. Нил нравился ему. Не просто как объект для снятия напряжения, в отличие от большинства красивых мужчин, а как человек — колючий, нервный, невыносимый для многих других, но почему-то невыносимо комфортный для него. Ради того, чтобы сохранить это — этот редкий, хрупкий комфорт, — Эндрю был готов затолкать поглубже всё остальное. Он уже привык обходиться без многого. Сможет и без этого. Нил появился примерно через двадцать минут — не оттуда, откуда Эндрю его ждал, а с противоположной стороны, вынырнув из-за угла соседнего дома. Он был вспотевшим, разгоряченным — темные волосы были убраны под уродливую рыжую бандану, отчего его лицо, с острыми скулами и яркими глазами, казалось еще более открытым и юным. Серая футболка темным пятном прилипла к груди и спине, очерчивая каждый напряженный мускул пресса, а толстовка с капюшоном была снята и небрежно болталась на плечах, завязанная рукавами. Его спортивные штаны сидели низко на бедрах, обнажая узкую полоску кожи на талии, и каждый шаг отдавался глухим шлепком пыльных, протертых кроссовок по асфальту. Нил был привлекательным — не отполированной, студийной красотой, а будто дикой, настоящей. Таким, каким был каждый день до этого — только сейчас на него был нанесен свежий слой усилия, пота и жизни. Как только взгляд Нила натыкается на фигуру Эндрю, прислонившуюся к стене, ритм его бега спотыкается — один неловкий, сбитый шаг, прежде чем он силой воли возвращает себе ровное, размеренное движение, замедляя ход. Он подходит почти вплотную, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, и стоит так несколько секунд, тяжело и ровно дыша, его грудь высоко поднимается и опускается, а пар от дыхания смешивается с дымом от сигареты Эндрю в холодном воздухе. Потом он опускается, упираясь ладонями в свои колени, и смотрит на Эндрю снизу вверх — его лицо раскрасневшееся, влажное от пота, а глаза невероятно яркие даже в утренних сумерках, смотрят с вопросом. Эндрю старается не думать об этом слишком много — о том, как эта поза невыносимо заводит его кровь. Он просто делает последнюю затяжку и бросает окурок, раздавливая его каблуком. — Эй, — выдыхает Нил, и его голос хриплый от бега. — Почему ты так рано? Обычно ты в это время еще спишь. — Не выпил свои таблетки, — отвечает Эндрю с той прямолинейной честностью, которая иногда вырывалась у него наружу, и тут же, не давая Нилу опомниться и задать следующий, неизбежный вопрос, переводя разговор. — Ты сможешь привести своего Сета сегодня или завтра? Нил замирает на секунду, все еще опираясь на колени, его выражение лица меняется с запыхавшегося на растерянное, а сразу после на серьезное, собранное. Он медленно выпрямляется, ковыряясь в кармане своих спортивных штанов, и достает свой ужасно старомодный, потрепанный кнопочный телефон. Он откидывает крышку одним резким движением большого пальца. Эндрю наблюдает за ним — это на самом деле завораживающе интересно, почти как наблюдение за диким, нервным животным в его естественной среде обитания. Нил мог бы быть енотом — цепким, с неожиданно ловкими пальцами, или, может быть, койотом. — Эй, Мэтт, — говорит Нил в трубку, и его голос сразу же становится другим — более легким, почти непринужденным, но со слабой, едва уловимой напряженной ноткой под текстом. — Да, да, все в порядке, все окей, ага. Он начинает ковырять носком своего пыльного ботинка трещину в асфальте, а потом наклоняется, делая вид, что растягивает мышцы ног, пока слушает то, что говорит ему Мэтт — тот самый друг, который, как Эндрю уже знал, приютил его после всей истории с ФБР. — Ага, вообще-то я как раз об этом, слушай, — говорит Нил, слегка тараторя, — Сет свободен сегодня или завтра, что думаешь? Ага. — Нил усмехается — маленькой, сдержанной, но по-настоящему теплой улыбкой, предназначенной исключительно для друзей, как с некоторой долей иронии подумал Эндрю. То, что он сам уже удостоился подобного выражения, делало что-то в груди Эндрю, но он предпочёл не думать об этом. — Мхм, да, дай ему мой адрес, скажи, что я просил. Спасибо, Мэтт, договорились. Нил хлопает своей раскладушкой с таким видом, будто только что успешно завершил сложную спецоперацию, и смотрит на Эндрю — с ожиданием и легкой гордостью, как будто Эндрю был полноправным участником этого разговора, а не молчаливым наблюдателем. Эндрю, даже прекрасно поняв все из одной стороны диалога, лишь скептически приподнимает бровь в притворном непонимании. Нил фыркает на него, явно забавляемый этой игрой, и его глаза сужаются. — Сет приедет вечером, — объявляет он, пряча телефон обратно в карман. — После четырех, нормально? Эндрю просто кивает, коротко и четко, и Нил в ответ делает такой же кивок. — Ну, ладно, — говорит Нил, немного неловко проводя рукой по затылку, смахивая капли пота. Он делает неопределенный жест рукой в сторону подъезда. — Тогда я... до вечера. — До вечера, — отвечает Эндрю нейтрально и остается стоять на месте, наблюдая, как Нил исчезает в темном проеме подъезда, его плечи все еще напряжены от недавней пробежки, футболка прилегает. Оставшееся до вечера время Эндрю занимает себя почти механической деятельностью. Он идет в магазин — не самый близкий, а тот, что подальше, чтобы убить время, — и покупает продукты, тщательно выбирая курицу, картофель и свежий фенхель с его анисовым запахом. Возвращается домой и готовит — разделывает тушку острым ножом, чистит овощи, раскладывает все на противне, чувствуя, как знакомый ритуал успокаивает нервную дрожь в пальцах. Он снова откладывает звонок Аарону, хотя сегодня — тот самый день, когда он должен был позвонить в любом случае. Вместо этого он проводит внеплановую сессию с Би, где говорит ровно половину правды, и коротко переписывается с Ники. Он думает заказать что-нибудь сладкое, но вместо этого отвлекается на уборку. Сначала моет посуду после готовки, а затем его взгляд начинает цепляться за детали — за пыль на зеркале, за разводы на стекле, за беспорядок с коробками. В итоге он включает пылесос, и его монотонный гул заглушает все остальные мысли, заполняет собой квартиру, вытесняя тишину и ожидание. Он протирает пыль, расставляет книги по алфавиту, подметает пол — и только когда раздается сдержанный, но настойчивый стук в дверь, он выключает пылесос, и в наступившей тишине краем глаза замечает, что на часах уже 16:12. Эндрю идет к двери, смахивая с серой майки несуществующую пыль, и открывает. Сет оказывается высоким, крепко сбитым парнем — не исполинского роста, но с той самой спортивной, плотной комплекцией, что говорит скорее о силе, чем о грубой массе. Его волосы коротко подстрижены под ёжик, а кожа рук и шеи представляет собой густой холст для татуировок — сложные переплетения линий и теней покрывают тыльные стороны ладоней, словно перчатки, и плотной сетью поднимаются по предплечьям, уходя под рукава простой рабочей футболки и выглядывая на загорелой шее ворохом темных линий. Он не выглядит как стереотипный ремонтник из рекламы — его внешность скорее наводит на мысли о гаражной рок-группе, но Эндрю давно искоренил в себе привычку судить по обложке, так что все в порядке — это даже любопытно. Сет здоровается тихо, его голос — низкий, немного хриплый баритон, который странно контрастирует с его моложавым, но серьезным лицом. Он пожимает Эндрю руку — крепко, по-деловому, без лишней театральности и совсем не комментирует его рост, не отпускает ни одной из тех дешевых шуток, к которым Эндрю давно привык. Эндрю мысленно ставит ему незримый плюс в свою внутреннюю систему учета. Молча, кивком пригласив войти, Эндрю отступает в сторону, и Сет, кивнув в ответ, аккуратно, почти педантично разувается на пороге, ставя свои массивные рабочие ботинки аккуратным рядом у стены. И только тогда, словно выждав эту короткую церемонию, из-за широкой спины Сета появляется Нил — он стоял чуть позади, на площадке, загороженный, и теперь следует за Сетом внутрь как тень — неотъемлемая, нервная, но живая. Первые несколько минут они проводят, стоя втроем посреди комнаты и уставившись на потолок — картина получается почти комичная, как утенок и его мама-утка, если бы утенок был взрослым парнем со шрамами на лице, а утка — татуированным мастером на все руки. Нил больше смотрит не на повреждения, а на Сета, стараясь уловить и повторить его реакцию — он хмурится, когда хмурится Сет, кивает, когда тот издает одобрительное мычание. Но когда Сет достает из сумки планшет в защищенном корпусе и начинает обходить комнату, делая пометки и насвистывая что-то безымянное под нос, Нил отходит к Эндрю. Он смотрит на него теперь — ищет в его лице хоть какую-то подсказку, эмоцию, которую можно было бы отразить, словно ему нужно живое зеркало, чтобы понять, как себя вести. Но Эндрю не дает ему ничего — его лицо остается непроницаемой, отстраненной маской, не предлагающей ни отражения, ни одобрения. После минуты этого молчаливого давления Нил, кажется, наконец сдается — его плечи опускаются, маска нервной оживленности спадает, и он принимает тот самый безразличный, почти отрешенный вид, который так хорошо ему идет. Он просто стоит рядом, внимательно переводя взгляд с Сета на Эндрю, с Эндрю на потолок, изучая обстановку своими невероятно синими, но наконец-то спокойными глазами. В конце концов Сет что-то бормочет себе под нос, производя быстрые расчеты на экране планшета, а потом решительно подходит к Эндрю. — Вот, — говорит он, протягивая планшет. — Можешь прочитать план работ и смету. Все прозрачно. Эндрю берет планшет — устройство кажется невесомым в его руке. Он скользит взглядом по пунктам — грунтовка, шпаклевка, покраска, цифры. Он не может сказать, что понимает все тонкости, но логика процесса ясна, а цифры не вызывают отторжения — особенно со скидкой, которую Сет уже учел отдельной строкой. Сет протягивает ему стилус. — Компания выставит счет напрямую твоему домовладельцу, это уже их дело, — объясняет он, — но тебе нужно оставить подпись как принимающей стороне — что ты согласен с объемом работ. И еще понадобится какой-нибудь документ — паспорт, права — просто чтобы я сверил данные для отчета. — Он усмехается — совсем чуть-чуть, лишь уголком рта, и его глаза на мгновение становятся менее серьезными. — Ты мелкий, почти как Джостен, а Джостену едва ли восемнадцать. Нил издает нечто среднее между фырканьем и стоном и бьет Сета кулаком в плечо — несильно, но с явным раздражением. Эндрю мысленно стирает тот ранний плюс и ставит Сету жирный минус в своей голове. Сам Сет по какой-то причине только громче смеется — низким, раскатистым смехом, который странно оживляет его суровое лицо, и бьет Нила по плечу в ответ, словно они два подростка на заднем школьном дворе. Эндрю протягивает ему свои водительские права — пластиковую карточку, холодную на ощупь. Сет берет ее аккуратно, большими пальцами стирая невидимые пылинки, и внимательно, с прищуром, переписывает номер в свой планшет. Внутри у Эндрю что-то замирает — он очень надеется, что Сет не станет рассматривать дату рождения, что сегодняшнее число вылетело у него из головы, что это пройдет незамеченным. Но надежда оказывается напрасной. Взгляд Сета задерживается на графе, скользит с документа на Эндрю и обратно, и на его лице появляется та же самая, чуть более мягкая усмешка, что была минуту назад. — С днем рождения, чувак! — провозглашает он, протягивая права обратно, и его голос звучит неподдельно, почти доброжелательно, пока Эндрю вырывает документ у него из рук. Болтливый ублюдок. Еще один жирный минус. Эндрю не смотрит на Нила, но чувствует его взгляд — тяжелый, пристальный, сверлящий его щеку, будто пытающийся прожечь в ней дыру и увидеть сквозь кость то, что скрыто внутри. Сам же Эндрю пытается испепелить Сета собственным взглядом — ровным, ледяным, полным молчаливого презрения, но тот, как и большинство людей в последнее время, оказывается невосприимчив к этому оружию — оно просто отскакивает от его непробиваемой, самодовольной уверенности. Сет, ничуть не смущенный, собирает свои инструменты, закидывает сумку на плечо и, насвистывая все ту же безымянную мелодию, уходит. Он делает вид или правда абсолютно ничего не замечает — ни напряжения Эндрю, ни немого вопроса в глазах Нила, хотя Эндрю ощущает это смятение исходящими от Нила волнами — густыми, тревожными, почти осязаемыми. Ощущение такое, будто он упустил что-то очень важное, а Эндрю позволил этому случиться, не протянул руку, чтобы поймать. Можно подумать это так важно. Как только дверь за Сетом закрывается с тихим, но окончательным щелчком, Нил сразу же, не переводя дух, выпаливает очевидный вопрос: — Правда? День рождения? Эндрю тяжело вздыхает, чувствуя, как наваливается знакомая усталость. Он медленно поворачивается и смотрит прямо на Нила — в его синие, широко распахнутые глаза. — Ну, — говорит он, и его голос звучит плоско, без интонаций, — я же когда-то вылез в этот мир. Или ты думал, что моя дата рождения неизвестна, как у бродячей кошки — можно только гадать по зубам? Нил закатывает глаза с таким выражением, будто это самая глупая шутка, которую он когда-либо слышал, и скрещивает руки на груди. Он выглядит почти — почти — надувшимся, как ребенок, которому не купили обещанную игрушку. У Эндрю нет ни малейшего желания терпеть его кризисы или разубеждать его, так что он просто разворачивается и делает вид, что собирается убрать то, что еще не убрано — а на самом деле, убирать уже практически нечего, комната сияет стерильной чистотой. Нил останавливает его вопросом, брошенным ему в спину: — Почему ты не сказал? Голос Нила тихий, но в нем нет обиды или упрека — скорее, тихое любопытство, будто он действительно готов принять любой ответ, даже если это будет молчание, и Эндрю почти уверен, что так оно и есть. Возможно, именно поэтому он, против обыкновения, решает ответить — честно. — Я не праздную, — говорит Эндрю, все еще стоя спиной к нему. — Мой кузен раньше устраивал вечеринки, но сейчас он в Германии, а мне это без разницы. — Он оборачивается и видит, как Нил просто кивает — один короткий, понимающий кивок. — Ладно, — говорит Нил, и может быть, он хочет сказать еще что-то — его губы слегка приоткрываются, но потом он передумывает, и вместо слов наклоняется, чтобы с нервной энергией поправить и без того идеально завязанные шнурки на своих кроссовках. — Ладно, — повторяет он, уже выпрямляясь и отступая к двери. — Пока. — Пока, — отвечает Эндрю в уже закрывающуюся дверь, и тишина, наконец, обрушивается на квартиру, густая. Эндрю идет на работу. Ему на самом деле не нужно — сегодня у него выходной, запланированный специально под дату, но сидеть в этой пустой, внезапно ставшей давящей квартире он больше не может. Вечерняя смена как раз открыта — его сменщик никогда не против лишнего отдыха, даже если ему за это не платят. Эндрю проводит большую часть вечера в баре, делая вид, что занят — он до блеска протирает уже чистую барную стойку, бесцельно переставляет бутылки, перебирает полупустые, отбирая те, что пора списать. Его ночной сменщик приходит ровно вовремя, привычно игнорируя тот факт, что Эндрю забирает с собой почти пустую бутылку своего любимого виски — маленькую плату за незапланированный выход. Солнце уже практически ушло за горизонт, окрашивая улицы в густые синие и оранжевые тона, когда Эндрю доезжает до дома. Он все еще не звонил Аарону — и это зря, потому что Аарон, при всей своей рассудительности, может быть обидчивым парнем, но он забывает об этом, едва выходя из машины, потому что у подъезда его ждет Нил — точь-в-точь как он сам ждал его утром. Эндрю медленно приближается, приподнимая бровь в немом вопросе. Нил в ответ усмехается — коротко, немного смущенно. — Эй, — говорит Нил, его руки засунуты в карманы куртки, и он переминается с ноги на ногу. — Я хотел напроситься в гости. — Ты собирался ждать меня здесь всю ночь? — спрашивает Эндрю вместо прямого ответа. — Нет, — сразу отвечает Нил, качая головой. — Ты говорил, что у тебя сегодня выходной. Думал, ты вышел ненадолго — в магазин или еще куда. Решил подождать. Эндрю смотрит на него не впечатленный, но принимает этот ответ — он достаточно правдоподобен, чтобы в него можно было поверить. Они заходят в подъезд вместе, их шаги гулко отдаются в тихом холле. Эндрю уже готов к тому, что Нил последует за ним в квартиру, но на лестничной площадке тот останавливается и не поворачивает за ним. — Я, ээ, — Нил запинается, отводя взгляд. — Я сейчас спущусь. Эндрю чует неладное — тонкое, почти неуловимое ощущение назревающей идеи, которое ползет по коже мурашками, но он игнорирует его. Он ставит принесенную бутылку виски на кухонный стол — тяжело, с глухим стуком. Потом, движимый каким-то смутным импульсом, достает из холодильника полупустой пакет апельсинового сока — ему осталось дня два, не больше — и ставит рядом. Он берет два стакана — один простой, для Нила, и невысокий бокал для виски — для себя. Он протирает стол тряпкой, хотя на нем нет ни пятнышка, просто чтобы занять руки. Зачем Нилу вдруг понадобилось напрашиваться в гости? Он собирается прийти без видимой причины — впервые за весь месяц их странного, прерывистого знакомства. Эндрю не настолько глуп, чтобы не понимать, что это как-то связано с сегодняшней датой, с тем, что проговорил Сет. Но он отчаянно не хочет думать о том, что Нил, вопреки всем его словам, все-таки решил его поздравить — Эндрю действительно не хочет получить какие-то свечи или подарки, ради всего святого. Он не успевает развить эту мысль дальше, потому что в дверь раздается сдержанный, но настойчивый стук, а через секунду она приоткрывается — он не запер ее на ключ. Во-первых, Нил — в домашнем. Не в своих уличных спортивных штанах и толстовке, а в мягких, потертых на коленях трениках, слишком длинных, и простой футболке с выцветшим принтом какого-то забытого сериала. И на ногах у него — нелепые, пушистые красно-оранжевые тапки в форме каких-то зубастых зверей, которые выглядят дико и одновременно до боли умилительно. Во-вторых, в руках у Нила — нелепо огромный торт на неуклюжей пластиковой тарелке. Торт нелепо огромный, и его темная, глянцевая шоколадная поверхность поблескивает в свете люстры. В-третьих, Нил — красный как рак. Его щеки пылают таким ярким румянцем, что он почти сливается с цветом его тапок, а глаза бегают по комнате, избегая прямого взгляда. — Это не подарок, — первое, что выпаливает Нил, переступая порог, словно оправдываясь еще до начала обвинения. — Я просто давно хотел попробовать выпечку, но не ем сладкое, и вот, я эм… — он быстро, почти по-детски, скидывает тапки и босиком проходит на кухню, ставя шоколадное чудовище, которое он назвал тортом, прямо перед Эндрю. — Я подумал, что ты, наверное, привык есть сладкое в этот день, — говорит Нил в итоге, и его голос звучит глухо, будто он говорит сквозь вату. Ну конечно. Логика железная. — Я приму это, — говорит Эндрю после секунды раздумий, его голос звучит ровнее, чем он чувствует. — Но только если ты попробуешь тоже. — Он смотрит, как Нил тут же кривит рот, будто ему предложили съесть лимон, и быстро добавляет, чтобы снять напряжение: — Не собираюсь рисковать отравлением. Нил смотрит то на Эндрю, то на торт, его лицо выражает настоящую внутреннюю борьбу — губы слегка подрагивают, брови сведены — но в итоге он сдается достаточно быстро — видимо, идея отравления показалась ему достаточно убедительной. Должен ли Эндрю переживать? Нил сделал шаг к столу — неуверенный, будто пол под ним стал зыбким — и его пальцы, тонкие и жилистые, провели по холодному краю керамической тарелки, которую выставил Эндрю. Движение было медленным, будто он ощупывал не посуду, а саму память, шероховатую и неровную. — Знаешь, — начал Нил, не поднимая глаз от шоколадной глазури, от ее глянцевого, почти черного зеркала. — Я никогда не праздновал дни рождения. Конечно, Эндрю уже это знал — догадывался, складывал факты в единую картину: восемь лет в бегах, опека ФБР, его нервные привычки и то, как он говорил о прошлом — обрывочно и сжато, будто боялся потратить на него слишком много воздуха. Но знать — это одно, а видеть, как эта правда живет в нем сейчас — в напряженных плечах, в том, как он избегает прямого взгляда, — это совсем другое. Знать и понимать — это разные вещи. Нил сглотнул — резко, с усилием, будто глотая не воздух, а колючий ком собственного горла. Плечи его дернулись в коротком, сбивчивом движении — попытке сбросить с себя невидимую тяжесть, которая всегда нависала над его воспоминаниями. — В общем, я не собирался тебя поздравлять. — Он наконец поднял глаза на Эндрю, и в его взгляде не было ни капли жалости — ни к Эндрю, ни к себе. Лишь робкая, острая надежда на понимание — тонкая, как лезвие, и такая же хрупкая. — Но этот год — первый, когда я пытаюсь жить. По-настоящему. Как человек, а не как тень. И я подумал... — Нил снова немного замыкается, неуверенный в том, что говорит, — Может, праздники не обязательно должны быть про что-то сложное? Может, достаточно просто... хорошего торта? Я надеюсь, что хорошего, конечно. Нил произнес это так, будто это была самая смелая и одновременно самая глупая идея на свете — признание, от которого стало одновременно легче и невыносимо страшно. Затем, не дожидаясь ответа — словно боясь, что его порыв сейчас иссякнет, растворится в тишине, — он решительно потянулся к ножу. Лезвие блеснуло тусклым отсветом кухни, и он начал резать торт на аккуратные, ровные куски — движения были точными, почти механическими, будто он сосредоточился на этом действии так сильно, чтобы не дать себе передумать. Эндрю наблюдал за ним — за тем, как дрожит кончик ножа, как пальцы Нила оставляют следы на рукоятке, — и почувствовал нечто вроде тяжелой, теплой волны где-то глубоко в груди. Он никогда не хотел отказываться от сладкого, в конце концов. Если Нилу нужно было пережить свой странный, тихий кризис здесь — в его квартире, за его столом, — то Эндрю решил позволить ему это. Торт оказывается чертовски хорош — не приторный, с глубоким шоколадным вкусом и легкой горчинкой, влажный бисквит и не слишком сладкий крем, на вкус как то, что выбрал бы Нил. Атмосфера за этим импровизированным ужином на этот раз легче, приятнее. Они уже знают, как взаимодействовать друг с другом — как передавать тарелки, как избегать случайных прикосновений, которые все равно случаются. Торт действительно вкусный, а скудный, прерывистый разговор идет как по маслу, подпитываемый общим делом. Эндрю думает о том, что ему, пожалуй, стоило бы воспользоваться паузой и задать свой вопрос в их игре в правду — отыграться за утренний провал. Но Нил увлеченно, с неожиданным азартом болтает о рецепте — о том, сколько раз у него проваливался бисквит, о том, как он чуть не поджег кухню, растапливая шоколад на водяной бане. И Эндрю не может не слушать — его голос затягивает, как течение. Бля. Эндрю не хочет не слушать Нила. Ему интересно. Он ловит себя на том, что следит за движением его губ, за тем, как он оживляется, когда говорит о знакомом — и это осознание пугает его своей новизной. Он даже не знает, кто такой Нил — по-настоящему. Все, что у него есть — это обрывки прошлого, шрамы и эта нервная, живая энергия, которая сейчас направлена на него. Когда Нил заканчивает и разговор снова повисает в воздухе, ожидая, кто же его подхватит, Эндрю делает шаткую, неуверенную попытку вернуть контроль. — А почему ты переехал сюда? — спрашивает Эндрю, отламывая еще кусочек торта. — Мм, — тянет Нил, откладывая свою ложку. — Ну… — он стучит чистым концом ложки по своим пухлым, испачканным шоколадом губам, оставляя маленькое темное пятно. — Я не мог вечно жить у Дэн и Мэтта, это было известно сразу — им нужно свое пространство. — Он пожимает плечами. — Так что как только мне исполнилось восемнадцать и мое имя оформили по-настоящему, я начал искать работу — я не хотел стеснять их дольше, чем нужно. — Нил хмыкает, но в звуке слышится не горечь, а скорее теплая благодарность. — Они все еще следят за мной как ответственные взрослые, но я нашел удобную удаленку через того же куратора из ФБР, сдал школьные экзамены — дистанционно, получил аттестат и все такое. — Что за работа? — любопытствует Эндрю, чувствуя, как тема становится более безопасной. — Перевожу документы для ФБР, — отвечает Нил, и в его голосе появляются профессиональные нотки. — Скучные отчеты, протоколы допросов, всякое такое. Говорят, гугл-переводчик скоро заменит меня окончательно, но пока справляюсь. — Ты всегда можешь стать поваром, — отвечает Эндрю, и это звучит почти как комплимент. Нил хихикает — смущенно, по-мальчишески, — и указывает на торт своей ложкой. — Не-а, — говорит он, и его взгляд на секунду становится ярким, почти нежным. — Это только для тебя. На этом Эндрю встает — резко, порывисто, словно пытаясь физически отстраниться от той странной, теплой интимности, что начала обволакивать их за столом. Он бы хотел съесть еще кусок торта — он действительно был чертовски хорош, — но на самом деле его тело и ум требовали чего-то более крепкого, более знакомого, какой-то гарантии спокойствия. Поэтому он молча собирает тарелки со стола — свою и Нила, — но Нил вдруг хватает свой пустой стакан и прижимает его к груди, не отдает. — Я помогу, — вскакивает Нил, его табуретка с громким скрежетом отъезжает назад. — Нил, — говорит Эндрю, и его голос звучит более усталым, чем он предполагал. — Не будь идиотом. Ты уже приготовил торт. — А ты позволял своему кузену делать всю уборку после вечеринок? — резко, почти вызывающе спрашивает Нил, и в его глазах вспыхивает тот самый огонек, что Эндрю уже видел раньше — упрямый, не желающий уступать. Эндрю не хочет упоминать, что его «вечеринки» заключались в том, что Ники покупал уйму дешевой, но любимой ими всеми еды — пиццу, пончики, картофель фри — и включал какую-нибудь классическую комедию с Адамом Сэндлером, а он и Аарон были вынуждены сидеть там ради еды и того смутного, хрупкого чувства семьи, что еще оставалось между ними. Он не хочет говорить, что настоящих вечеринок с шумными гостями и беспорядком у него не было никогда. Что-то острое и холодное — тонкое, как осколок стекла, — вонзается Эндрю где-то глубоко в грудь, под самыми ребрами, при одной только мысли о том, что этот год станет первым. Первым за годы — с самого шестнадцатилетия, — когда он не будет сидеть в тесной, пропахшей жареной курицей гостиной их — теперь уже проданного, чужого, навсегда утраченного — дома. Не будет слушать бесконечные, идиотские споры Аарона и Ники о том, какой фильм можно пересмотреть в сотый раз, и не будет чувствовать на себе мягкий, счастливый, чуть усталый взгляд Ники, который всегда словно говорил — смотри, мы все здесь, мы вместе, мы семья. Он не хочет думать об этом. Он отчаянно, яростно не хочет думать о том, что скучает — по тому дому, по тому запаху, по тому призрачному чувству принадлежности, которое он всегда отрицал, но которое всегда было его единственным ориентиром. Это чувство — тоска — кажется ему опасной слабостью, предательством по отношению к самому себе, к тому новому, плоскому и безвоздушному существованию, которое он с таким трудом выстроил. Он просто кивает — коротко, почти неощутимо, легкое движение подбородка вниз-вверх, — отсекая дальнейшие вопросы. Он не уверен, что Нил — с его обостренным восприятием — сможет прочитать что-то на его обычно непроницаемом, каменном лице, застывшем в маске безразличия. Но Нил вдруг улыбается — не своей односторонней усмешкой, а по-настоящему мягко, всей линией губ, и его глаза становятся невероятно глубокими и понимающими. Такой улыбки Эндрю еще не видел — в ней не было жалости, не было любопытства, но было узнавание. — Ну вот, — говорит Нил, и его голос теряет вызывающие нотки, становясь почти ласковым. — Позволь мне заняться этим. Ладно? Эндрю сдается без боя — он просто молча отдает тарелки, и его пальцы на секунду касаются пальцев Нила — сухих, теплых, шероховатых. Нил тихо моет посуду на его кухне — в своей мятой футболке и свободных штанах, которые болтаются на его бедрах. Он напевает что-то безымянное, похожее на ту мелодию, что насвистывал Сет сегодня утром, и Эндрю не может оторвать взгляд — он наблюдает, как двигаются мышцы его спины под тонкой тканью, как он сосредоточенно трет каждую тарелку, как его профиль в свете кухонной лампы кажется удивительно спокойным и сосредоточенным. Эндрю, движимый внезапным внутренним импульсом, встает и начинает молча вытирать тарелки рядом с Нилом. Возникает легкая, почти домашняя возня у раковины — Нил, улыбаясь, брызгает на него водой из-под крана, и несколько холодных капель попадают Эндрю на щеку и шею. Эндрю в ответ хлопает его свернутым в жгут полотенцем по плечу, и Нил хихикает — тихо, счастливо, — не переставая брызгать, пытаясь сделать так, чтобы вода попала Эндрю прямо в лицо, хотя он и не целится серьезно, его движения скорее игривые, чем точные. Эндрю снова хлопает его — на этот раз скрученным полотенцем по бедру, — и Нил взвизгивает — коротко и пронзительно, — подпрыгивая на одной ноге от неожиданности. Но его штаны слишком длинные и свободные, он наступает на подвернувшуюся штанину и теряет равновесие, падая назад. Эндрю действует быстрее, чем успевает осознать — его тело реагирует на угрозу падения раньше, чем мозг успевает обработать информацию. Он молниеносно ловит Нила за руку выше локтя и резко, почти грубо, притягивает к себе, чтобы удержать. Они оказываются вплотную — грудь к груди, бедро к бедру. Дыхание перехватывает у обоих. Эндрю чувствует всей кожей тепло тела Нила, исходящее от него почти физическое излучение, видит его расширенные зрачки, в которых тонет весь синий цвет. Он думает о поцелуе — ясно, конкретно. Думает о том, что Нил пахнет не шоколадом, а цитрусовым соком и чем-то своим, чистым, соленым. Думает о том, что кожа на его руке, которую он все еще сжимает, горячая и живая. Мысли путаются, сливаются в один сплошной гулкий фон, и Нил вдруг смотрит на его губы — снова, точно так же, как в машине, и на этот раз Эндрю абсолютно уверен — ему не мерещится. Он не уверен, стоит ли делать этот шаг — у него не так уж много по-настоящему интересных людей вокруг, он не хочет лишиться этого, испортить все одним неверным движением, он просто… В этот миг оглушительно, раздирая тишину, звонит телефон — резкий, пронзительный рингтон, назначенный для Аарона. Звук такой громкий и неожиданный, что Нил вздрагивает всем телом и отшатывается, чуть снова не спотыкаясь, но Эндрю все еще держит его за локоть, не давая упасть. Нил нервно улыбается — растерянно, смущенно, — и Эндрю отпускает его руку, медленно моргая, как будто выныривая из глубокой воды. После чего он тянется к телефону, валяющемуся на столе. Бля. Аарон. Эндрю с силой, почти яростью, сбрасывает вызов большим пальцем. Аарон звонит снова — немедленно, настойчиво, будто чувствуя, что его игнорируют. Эндрю тыкает пальцем в Нила в немом, но властном жесте — стой здесь, не уходи, — и на этот раз берет трубку, отворачиваясь к комнате. Аарон на другом конце провода звучит раздраженно — он поздравляет его скороговоркой, сухо, и Эндрю не поздравляет его в ответ, потому что Аарон этого и не ждет — их дни рождения всегда были поводом для легкой взаимной досады, а не для радости. Аарон сразу переходит к делу — он спрашивает, приедет ли Эндрю на Рождество. Эндрю пока об этом не думал — он старался не думать о предстоящих праздниках вообще, но Аарон настаивает — голос его становится тоньше, почти ноющим — и упоминает, что Ники хотел приехать из Германии как раз на неделю праздников, и что Эндрю, наверное, должен бы быть там, но… — Да, — перебивает его Эндрю, не давая себе возможности передумать, уйти в привычную глухую оборону, — я приеду. Он вешает трубку, даже не попрощавшись, и замирает на секунду, глядя в черное, бездонное стекло окна. В нем, как в мутном зеркале, отражается его собственное бледное, напряженное лицо с темными кругами под глазами и часть комнаты сзади — смутный силуэт Нила, застывший у раковины, и яркое пятно оранжевых тапок на полу. Когда он, наконец, оборачивается, преодолевая тяжесть в плечах, Нил уже закончил с посудой — тарелки аккуратно расставлены, стол протерт до блеска, и даже вся разлитая во время их дурацкой возни вода бесследно убрана. Но момент — тот самый, звенящий, наполненный дрожью притяжения и немым вопросом, висевшим между ними, — безвозвратно упущен, смыт вместе с мыльной пеной в сток. Воздух снова стал просто воздухом — спертым, пахнущим шоколадом и цитрусовым моющим средством, а не проводником для чего-то большего, не той густой, электролитной субстанцией, что заставляет кожу покрываться мурашками. Нил снова улыбается ему — все ещё мягко, стараясь вернуть хотя бы подобие прежней легкости, и кивает в сторону телефона, все еще лежащего на столе. — Все хорошо? — его голос звучит глухо, вежливо. Эндрю откашливается, чувствуя, как слово застревает в горле. — Мой клон, — выдает он наконец, сдавленно. Нил кивает — один раз, коротко и понимающе, будто это объясняет абсолютно все — и внезапную раздражительность Эндрю, и его уход в себя, и этот сбившийся ритм вечера. Они сидят еще немного — не за столом, а просто в комнате, на расстоянии друг от друга. Эндрю, чтобы заполнить тягостную паузу, говорит о планах на Рождество — скупыми, рублеными фразами, без подробностей. Что поедет к брату, что Ники будет в городе. Нил в ответ рассказывает, что Дэн и Мэтт тоже звали его к себе — на традиционный ужин с индейкой и дурацкими рождественскими свитерами, которые Мэтт коллекционирует. Говорит об этом с легкой улыбкой, но в его глазах читается та же неуверенность, что и у Эндрю — ощущение себя немного чужим на этом готовом празднике. Вскоре после этого Нил уходит — ссылаясь на ранний подъем, на бессонницу или на работу, Эндрю не очень-то вникает. Дверь закрывается за Нилом с тихим, но окончательным щелчком. И вот Эндрю снова один. Он падает на кровать спиной, чувствуя, как пружины прогибаются под его весом. Его взгляд автоматически устремляется вверх, на потолок — на те самые безобразные, расплывчатые пятна, что стали немыми свидетелями всего этого вечера — и тишины, и смеха, и того почти.. Будет ли он скучать по этим дурацким пятнам?