Historiae Amatoriae Yokohamae

      Шахматная доска была их молчаливым полем битвы и безмолвным диалогом. Фигуры из слоновой кости и черного дерева двигались по клеткам, создавая узоры стратегий, которые понимали лишь они двое. Фёдор, бледный и осунувшийся после очередного приступа кашля, сидел, подперев голову рукой. Его глаза, обычно полные холодной, пронзительной мысли, были чуть затуманены усталостью.       Анна сидела напротив, не играя. Она просто наблюдала, как он ведет партию сам с собой, переставляя то белые, то черные фигуры. Она знала, что в такие моменты его разум работает на пределе, выстраивая многоходовые комбинации, словно пытаясь упорядочить хаос собственного больного тела.       — Тебе нужно отдохнуть, Федя, — тихо сказала она, подливая ему в чашку теплый отвар из трав.       — Отдых — это смерть для мысли, ангел мой, — ответил он, не отрывая взгляда от доски. Его палец завис над черным королем. — А мысль — это все, что у меня есть.       В этот момент тишину комнаты разорвал резкий, сухой треск. Оконное стекло в полуметре от головы Фёдора разлетелось на сотни осколков. На стене осталась глубокая выбоина.       Снайпер.       Фёдор даже не вздрогнул. Его реакция была чисто интеллектуальной. Он медленно повернул голову к окну, затем к выбоине, просчитывая траекторию. Его разум, привыкший к абсолютной логике, уже анализировал позицию врага. Но тело… тело предательски замерло. Он был слаб. Идеальная мишень.       Анна же отреагировала мгновенно. Не криком, не паникой. Она закрыла глаза. Весь мир для нее сузился до одного-единственного желания, до одной отчаянной ставки. Она поставила не на то, что следующий выстрел промахнется. Это было слишком просто, слишком предсказуемо. Она поставила на невозможное.

«Пусть его винтовка даст осечку. Пусть затвор заклинит так, что его не исправить на месте».

      Она всем своим существом ощутила, как мир на долю секунды сопротивляется ее воле, как натягивается и скрипит ткань вероятности. Цена за такую ставку была огромной. Ее тело пронзила ледяная слабость, в глазах потемнело.       Второй выстрел так и не последовал.       Фёдор, закончивший свой молниеносный анализ, посмотрел на нее. Она сидела, не шевелясь, с закрытыми глазами, а по ее подбородку тонкой струйкой текла кровь из носа. Он все понял.       Он встал, шатаясь, подошел к ней и опустился на колени. Он взял ее ледяную руку в свою.       — Душа моя… что же ты наделала…       Она медленно открыла глаза. Зрачки были расширены, взгляд расфокусирован.       — Он ушел, — прошептала она. Ее голос был едва слышен.       — Ты заплатила за мою жизнь своей кровью, — сказал он. В его голосе не было ни благодарности, ни упрека. Лишь глубокая, всепоглощающая печаль, как у врача, смотрящего на неизлечимого, но бесконечно любимого пациента.       Он поднял ее на руки. Она была почти невесомой. Он отнес ее на кровать и укрыл одеялом. Затем сел рядом, вытирая кровь с ее лица своим платком. Его прикосновения были невероятно осторожными, словно он боялся разбить драгоценный фарфор.       — Глупый, мой бедный голубчик, — прошептал он, склонившись над ней. — Ты используешь свой грех, чтобы спасти меня. Ты оскверняешь себя ради моей тленной оболочки. Разве ты не видишь, какой это ужасный, порочный круг?       Она уже проваливалась в сон от истощения, но слышала его тихий голос.       — Я люблю тебя, — едва слышно выдохнула она.       Эти слова ударили его сильнее пули снайпера. Он замер, глядя на ее бледное, безмятежное во сне лицо. Он с нежностью убрал прядь волос с ее лба.       — И я тебя люблю, — прошептал он в тишину комнаты. — Я люблю тебя так сильно, что создам для тебя новый, чистый мир. Мир, в котором тебе больше никогда не придется истекать кровью из-за этого божественного проклятия, что зовется способностью. Я спасу тебя, даже если для этого придется уничтожить все, что ты пытаешься защитить. Включая меня.       Он поцеловал ее в холодный лоб и остался сидеть рядом, держа ее руку, пока за окном окончательно не стемнело. Единственный страж у постели своего самого любимого греха.