Historiae Amatoriae Yokohamae

      Акутагава ненавидел этот маленький, затерянный в переулках храм. Он был слишком тихим. Слишком чистым. Воздух здесь пах влажной землей и камелиями, а не гнилью и страхом портовых доков. Но именно сюда его приводило предательское тело после каждой особенно кровавой миссии. Сюда, где он мог без свидетелей согнуться пополам в приступе кашля, который, казалось, вырывал из груди не только легкие, но и душу.       Он сидел на каменной скамье, прижимая руку ко рту. На черной ткани его перчатки расплывалось темное пятно. Разум был ясен и холоден, как всегда, но тело горело. Он презирал эту слабость. Презирал себя за нее.       — Вы снова здесь.       Голос был тихим, как шелест листьев. Акутагава резко поднял голову. Расёмон, словно теневой зверь, метнулся из-за его спины, застыв в сантиметре от горла девушки.       Фуми не вскрикнула. Даже не отшатнулась. Она просто стояла с маленькой лейкой в руках, глядя на него спокойными, темными глазами. Она была дочерью старика, присматривающего за этим храмом. Акутагава видел ее и раньше. Тень, что всегда молча проходила мимо.       — Убирайся, — прохрипел он. Голос был сорван кашлем.       — Это вы обронили, — она проигнорировала и его приказ, и смертоносное лезвие у своей шеи. Она медленно наклонилась и подняла с земли небольшой, идеально чистый носовой платок. Он, должно быть, выпал из его кармана во время приступа.       Она протянула платок ему. Расёмон угрожающе зашипел, извиваясь.       — Не смей приближаться ко мне, ничтожество.       — Он чистый, — сказала она так просто, будто не замечала нависшей над ней смерти. — Тот, что у вас, уже испачкан.       Этот чужеродный акт милосердия взбесил его больше, чем любая угроза. Милосердие — это для слабых. Для тех, кого он уничтожал пачками. Он был хищником, а она пыталась перевязать ему рану, как заблудившемуся щенку.       — Мне не нужна твоя жалость, — выплюнул он.       — Это не жалость, — так же ровно ответила Фуми. — Это просто платок. Дышать через грязную ткань вредно для легких.       Ее слова были настолько будничными, настолько далекими от его мира убийств и предательств, что на мгновение сбили его с толку. Она говорила о его легких так, словно это была обычная простуда, а не проклятие, которое грызло его изнутри.       Он не взял платок. Расёмон нехотя вернулся за спину, но не исчез до конца, оставаясь напряженной тенью. Фуми, видя, что он не сдвинется с места, аккуратно положила сложенный платок на скамью рядом с ним.       — Камелии в этом году цветут особенно пышно, — сказала она, словно продолжая прерванный разговор. Она подошла к кусту с темно-красными цветами и принялась поливать землю у корней. — Они красивые, но грустные. Никогда не увядают по одному лепестку. Просто в один момент вся головка цветка падает на землю. Словно сдается разом.       Акутагава молчал, глядя на ее спину. Ее слова впились в него иглами.

«Сдается разом».

      Он слишком хорошо знал это чувство — когда тело просто отказывается бороться дальше.       Он снова закашлялся, но на этот раз тише, глуше. Когда приступ прошел, он перевел дыхание и посмотрел на скамью. Белый квадрат платка лежал рядом с его рукой. Он пах мылом и свежим воздухом. Запахом мира, в котором ему не было места.       Фуми закончила поливать цветы и, не оглядываясь, пошла к выходу из маленького храмового дворика.       — Берегите себя, — бросила она через плечо, прежде чем исчезнуть в переулке.       Акутагава Рюноскэ остался один в тишине. Вокруг него был запах собственной крови и камелий. Он медленно, почти брезгливо, протянул руку и взял чистый платок. Ткань была прохладной. На мгновение он прижал его к лицу, вдыхая чужой, спокойный запах. Это было самое нелогичное, самое бесполезное действие, которое он совершал за долгое время. И самое человеческое.