Historiae Amatoriae Yokohamae

      Нью-Йорк никогда не спал, и для Говарда это было пыткой.       Город давил на него со всех сторон. Шум автомобилей внизу, под окнами их съемной квартиры на втором этаже, был похож на скрежет титанических, невидимых механизмов. Свет неоновых вывесок просачивался сквозь щели в шторах, окрашивая темноту комнаты в больные, чужеродные цвета, которых не должно существовать в природе.       Он сидел на краю кровати, ссутулившись, обхватив руками худые плечи. Его глаза были плотно, до боли зажмурены. Но даже так он видел. Он всегда видел.       За тонкой пеленой реальности колыхалась бездна. Она состояла из неправильных углов, неевклидовой геометрии и шепота, от которого стыла кровь. Сегодня она была особенно близко. Казалось, стоит ему лишь на мгновение ослабить контроль, и его веки дрогнут, распахнутся, впуская в эту хрупкую комнату безумие, способное расколоть рассудок.       Дверь спальни тихо скрипнула.       — Говард? — ее голос был низким, спокойным, как гладкая речная галька посреди хаоса.       Соня не включила свет. Она знала, что резкий свет сейчас — все равно что удар хлыста. Она подошла и села рядом, ее присутствие было теплым и материальным. От нее пахло духами с ноткой корицы и чем-то еще, неуловимо городским и деловым — запахом ее шляпного магазина, запахом жизни.       — Опять? — спросила она мягко.       Он лишь судорожно кивнул, не разжимая век. Его дыхание было прерывистым.       — Они… геометрия стен неправильная, Соня. Она изгибается. И звуки… они говорят на языке мертвых звезд.       Она не стала говорить, что стены в порядке и за окном лишь обычный Бруклин. Это было бесполезно. Она давно поняла, что его мир — не метафора. Он действительно стоял на краю пропасти, и ее задачей было не дать ему упасть.       Соня взяла его ледяную, дрожащую руку в свои две — теплые, уверенные.       — Хорошо, — сказала она так, словно обсуждала заказ на новую фетровую шляпку. — Пускай себе изгибается. Ей за аренду не платить. А теперь слушай меня, Говард. Сконцентрируйся.       Ее пальцы мягко сжали его ладонь.       — Чувствуешь мою руку? Она теплая. Она настоящая. Я вчера немного обожгла палец об утюжок, вот здесь, — она провела его пальцем по своей ладони. — Чувствуешь?       Он медленно кивнул. Дрожь стала чуть меньше.       — А теперь слушай мой голос. Не шепот звезд, а меня. Завтра нужно заплатить за квартиру. Я оставила деньги на комоде. И мистер Гольдштейн хочет заказать еще три шляпки-клош. Говорит, его жена в восторге от моей работы. Обычные, земные дела, Говард. Слышишь?       — Они… они зовут, — прошептал он, и его ресницы затрепетали. — Хотят, чтобы я посмотрел.       В этот момент Соня действовала быстро и решительно. Она подвинулась ближе и мягко, но настойчиво прикрыла его глаза своими ладонями. Ее руки пахли кремом для рук и корицей. Они были непроницаемой, теплой тьмой, щитом против вселенского ужаса.       — Нет, — ее голос прозвучал у самого его уха, твердый и не терпящий возражений. — Ты не будешь смотреть. Не сегодня. Ты будешь слушать меня. Я заварю тебе чай. С молоком и двумя ложками сахара, как ты любишь. И ты расскажешь мне новую историю. Не про них. Про что-нибудь другое. Про заколдованный лес или город кошек.       Он вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, он подался вперед и уткнулся лбом в ее плечо, все еще скрытый за ее ладонями.       — Ты останешься? — его голос был почти неслышен. Он был похож на испуганного ребенка, прячущегося от ночных кошмаров.       — Я всегда здесь, — ответила Соня, гладя его по спутанным волосам. — Я твой якорь, Говард. Даже если вся твоя вселенная попытается утащить тебя на дно. Я не отпущу.       И в маленькой комнате, окруженной ревущим Нью-Йорком и безмолвным космическим ужасом, на одно мгновение воцарилась тишина. Хрупкая, теплая и совершенно человеческая.