Historiae Amatoriae Yokohamae

      Мигрень была не просто болью. Она была цветом, звуком и вкусом. Цветом помех на старом экране, звуком высокого, тонкого визга на грани слышимости и вкусом озона после удара молнии. Это было послевкусие его способности, эхо чужой трагедии, застрявшее в его черепной коробке.       Анго даже не помнил, как добрался до дома. Он просто стоял, прислонившись лбом к холодному дереву входной двери, не в силах даже снять плащ. Каждый удар сердца отдавался раскаленным гвоздем в висках.       Дверь открылась изнутри. Цусэко.       Она ничего не сказала. Ей и не нужно было. Она просто взяла его за руку и мягко ввела внутрь, словно вела домой потерявшегося ребенка. Ее прикосновение было прохладным и спокойным.       Через несколько минут он уже лежал на диване в затемненной гостиной. Его очки лежали на столике, плащ был аккуратно повешен, а на лбу лежал влажный, прохладный платок. Цусэко двигалась по комнате почти бесшумно, ее действия были выверенным, успокаивающим ритуалом. Она не задавала вопросов. Не спрашивала, чью боль он принес сегодня домой.       Она села в кресло неподалеку, в маленьком круге света от настольной лампы, и взяла в руки свою работу — стопку исписанных от руки листов. Она была писательницей. В то время как он препарировал реальность, вынимая из нее самые темные воспоминания, она создавала миры из слов.       Тишина в комнате была целительной, но боль не уходила. За закрытыми веками Анго все еще вспыхивали чужие образы. Сегодня это была старая брошь в виде бабочки. Он прикоснулся к ней всего на секунду, но этого хватило, чтобы прожить последние часы ее владелицы: страх, предательство, отчаяние. Эти чувства теперь бились в его крови, как яд.       — Прочти что-нибудь, — прошептал он, не открывая глаз. Его собственный голос показался ему чужим.       Цусэко отложила свои листы и потянулась к книге на полке.       — Нет, — остановил ее Анго. — Не чужое. Своё. Пожалуйста.       Ему нужно было не отвлечься. Ему нужно было исцелиться. А чужие истории, даже самые прекрасные, были сейчас лишь шумом. Ему нужен был ее голос, ее мир.       Она на мгновение замолчала, а затем взяла верхний лист со своего стола. Он услышал тихий шелест бумаги.       Она читала. Это не был остросюжетный роман или трагическая драма. Это были простые, кристально чистые зарисовки. О том, как пыль танцует в солнечном луче. О кошке, спящей на теплой от солнца черепичной крыше. О звуке ночного дождя.       Слова Цусэко были как чистая, холодная вода. Они омывали его сознание, смывая липкую грязь чужих воспоминаний. Образы страха и смерти, что горели за его веками, начали блекнуть, уступая место ее картинам: снегу на перилах, спящей кошке, танцующей пыли.       Ее голос был нитью, выводившей его из лабиринта.       Он не заметил, как боль отступила, превратившись сначала в тупой фон, а потом и вовсе растворившись в спокойных, размеренных словах. Он не заметил, как его напряженное тело расслабилось, а дыхание стало глубоким и ровным.       Когда она закончила читать, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь это была другая тишина — не звенящая от боли, а полная, умиротворяющая.       Он почувствовал, как она подошла и снова коснулась его руки.       — Спасибо, — прошептал Анго, засыпая.       В его работе он был хранителем памяти. Он собирал осколки чужих жизней, тонул в океане данных, фактов и эмоций. Но только здесь, в этой тихой комнате, рядом с ней, он мог найти свой собственный чистый лист. И на нем была написана только одна история — их.