Historiae Amatoriae Yokohamae

      Ацуши Накаджима брел по заснеженному кампусу Васэда, вспоминая свой двадцать первый день рождения, который отмечал вчера в одиночестве. За окнами общежитий мелькали силуэты студентов, готовящихся к очередной демонстрации против американских военных баз. Токио 1969 года бурлил, но Ацуши оставался в стороне от политики — после самоубийства Дазая восемь месяцев назад внешний мир словно потерял цвет.       «I once had a girl, or should I say, she once had me…» — доносилось из его наушников. Песня «Norwegian Wood» стала их гимном — его, Дазая и Такэ. Теперь она превратилась в реквием.       Дазай выбросился из окна общежития после ночи, проведенной с Такэ. Никто не знал, что произошло между ними, но Такэ перестала говорить после его смерти. Её родители отправили её в частный санаторий в горах префектуры Нагано.       Ацуши теперь часто навещал её там — каждые выходные садился на поезд и ехал пять часов, чтобы провести с ней воскресенье, большей частью в молчании.       В один из таких визитов, в середине января, случилось то, что изменило их отношения навсегда.       Доктор Ёсано встретила его с обычной сдержанной улыбкой.       — Такэ ждет тебя в своей комнате. Сегодня она немного… взволнована. Возможно, из-за погоды.       Комната Такэ находилась в восточном крыле санатория. Небольшая, но светлая, с видом на заснеженные горы и замерзшее озеро. Когда Ацуши вошел, Такэ сидела на кровати, обхватив колени руками.       — Мне приснился сон, — сказала она вместо приветствия. — Осаму плыл по озеру. Его тело было белым, как снег. Он звал меня.       Ацуши сел рядом, не зная, что ответить.       — Я боюсь засыпать, — продолжила Такэ. — Боюсь, что однажды пойду за ним.       — Я не позволю, — тихо сказал Ацуши.       Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел то, чего не видел прежде — не только боль, но и что-то еще, более глубокое и опасное.       — Ты всегда любил меня, да? — спросила она. — Даже когда я была с ним?       Ацуши не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.       — Ляг рядом со мной, — Такэ отодвинулась, освобождая место. — Просто полежи. Мне нужно чувствовать кого-то живого.       Ацуши осторожно лег рядом с ней поверх покрывала. Они лежали молча, глядя в потолок, слушая, как ветер бросает снег в окно.       — Когда мы были с Осаму в последнюю ночь, — неожиданно начала Такэ. — Он делал всё так, словно совершал ритуал. Каждое прикосновение, каждый поцелуй — как прощание. Я знала, что он уходит. Но не могла его остановить.       Она повернулась на бок, глядя на Ацуши.       — Сейчас я чувствую то же самое. Словно медленно растворяюсь. Исчезаю.       — Такэ…       — Прикоснись ко мне, — прошептала она. — Напомни мне, что я еще здесь.       Ацуши осторожно провел рукой по её волосам, затем по щеке. Её кожа была прохладной.       — Я здесь, — сказал он. — Я с тобой.       Такэ придвинулась ближе и поцеловала его. Её губы были сухими, с привкусом лекарств. Поцелуй был отчаянным, как у утопающего, хватающегося за соломинку.       — Такэ, ты уверена? — спросил Ацуши, отстраняясь.       — Нет, — она покачала головой. — Я ни в чем не уверена. Но я хочу почувствовать что-то кроме пустоты. Хотя бы раз.       Они раздевались медленно, неловко, как подростки. Ацуши дрожал — не от холода, а от осознания значимости момента. Кожа Такэ в полумраке комнаты казалась почти прозрачной, с голубоватыми венами, проступающими под поверхностью.       Их близость была тихой, печальной и нежной — совсем не как в романтических фильмах или книгах. Они двигались осторожно, словно боясь разрушить хрупкое равновесие между ними. Такэ почти не издавала звуков, только её дыхание становилось чаще, а пальцы крепче сжимали плечи Ацуши.       Когда всё закончилось, она заплакала — беззвучно, как умеют плакать только те, кто привык скрывать свою боль.       — Прости, — прошептал Ацуши, чувствуя себя виноватым, хотя не понимал, в чем именно.       — Не извиняйся, — Такэ вытерла слезы. — Просто… это было иначе. С ним я чувствовала, что умираю. С тобой — что, может быть, еще могу жить.       Они лежали обнаженные, соприкасаясь плечами, пока комнату постепенно наполняли сумерки. Снаружи продолжал падать снег, создавая иллюзию, что весь мир исчез, оставив только эту маленькую комнату и их двоих.       — Ты вернешься в Токио завтра? — спросила Такэ.       — Да, у меня занятия.       — А потом? Приедешь снова в следующее воскресенье?       Ацуши повернулся к ней:       — Если ты хочешь.       — Я не знаю, чего хочу, — честно ответила она. — Но с тобой мне спокойнее. Словно Осаму отступает немного дальше.       Позже, когда они оделись и Ацуши собирался уходить, Такэ протянула ему конверт.       — Открой, когда будешь в поезде.       В конверте оказался её рисунок: Ацуши, спящий с наушниками, и маленькая записка: «Спасибо, что напомнил мне, как быть живой. Но я не знаю, хватит ли этого».       Следующие три воскресенья повторяли первое. Они говорили мало, но их тела вели свой собственный диалог — осторожный, ищущий, полный невысказанных вопросов.       Иногда Такэ плакала после, иногда просто лежала, глядя в окно, словно ожидая увидеть там кого-то.       В их четвертое воскресенье Ацуши приехал, но Такэ не было в комнате. Доктор Ёсано нашла его в коридоре.       — Такэ попросила передать, что сегодня она не может тебя видеть, — сказала она. — Ей… не очень хорошо.       — Что случилось? — встревожился Ацуши.       — Кошмары усилились. Она говорит, что видит Дазая каждую ночь. Мы увеличили дозу лекарств.       Ацуши всё равно ждал до вечера, но Такэ так и не вышла к нему.       В следующее воскресенье она была в саду, кормила птиц.       Ацуши нашел Такэ под старой сосной. Снег лежал на её плечах, но она не замечала холода. В ладонях она держала хлебные крошки, терпеливо ожидая, когда синицы решатся подлететь ближе.       — Они никогда не садятся мне на руку, — сказала она, не оборачиваясь. — Чувствуют, наверное.       — Что чувствуют? — Ацуши осторожно встал рядом, не нарушая её хрупкого равновесия.       — Что я уже наполовину там, — Такэ улыбнулась и, наконец, подняла на него глаза. — С Осаму.       Ацуши почувствовал знакомый холод, не имеющий отношения к погоде.       — Такэ, не говори так.       — Почему? Потому что это правда? — она рассыпала крошки на снег. — Я часто вижу его во сне. Он всегда говорит одно и то же: «Ты должна была прыгнуть со мной».       Ацуши сглотнул комок в горле.       — Здесь есть девушка, Кёка. Она пыталась утопиться в озере, когда ей было шестнадцать, — продолжила Такэ. — Она говорит, что я должна отпустить Осаму. Что иначе он утянет меня за собой. Иногда мне кажется, что я уже тону.       — Я не дам тебе утонуть, — сказал Ацуши.       Такэ печально улыбнулась:       — Тебе придется. Иначе мы утонем оба.       Они долго стояли в тишине, наблюдая, как птицы осторожно подбираются к крошкам.       — В Токио я познакомился с девушкой, — неожиданно сказал Ацуши. — Её зовут Люси. Она… другая.       — Другая? — эхом отозвалась Такэ.       — Она изучает английскую литературу. Яркая, прямолинейная. Говорит, что жизнь слишком коротка для грусти, — он помедлил. — Она заставляет меня смеяться.       Такэ долго смотрела на него, потом кивнула:       — Хорошо. Ты заслуживаешь смеха.       — Такэ…       — Не приезжай больше, Ацуши, — она отвернулась. — Я справлюсь. Доктор Ёсано говорит, мне становится лучше. Может быть, весной я вернусь в университет.       — Я буду ждать, — сказал Ацуши, понимая, что она лжет.       — Не жди. Живи, — Такэ взяла его за руку и вложила что-то в ладонь. — Передай ей.       Это была кассета с песней «Norwegian Wood».       — Я не могу…       — Можешь. Должен, — она впервые по-настоящему улыбнулась. — Уходи, Ацуши. Уходи, пока ещё можешь.       Два месяца спустя, во время очередной метели, Ацуши получил письмо от доктора Ёсано. Такэ исчезла из санатория. Её нашли замерзшей на берегу озера три дня спустя. В кармане её пальто была записка: «Я иду к нему. Не следуй за мной».       В тот вечер Ацуши сидел в маленьком джаз-баре с Люси. Она говорила о своих планах на летние каникулы, о поездке в Киото, о новой книге, которую начала писать.       — Ты меня слушаешь? — спросила она, заметив его отсутствующий взгляд.       — Да, — соврал Ацуши. — Извини, просто…       — Ты получил новости о ней, да? — Люси была проницательной. — Что-то случилось?       Ацуши колебался. Он мог солгать, мог переменить тему, мог сделать вид, что всё в порядке.       — Она умерла, — сказал он вместо этого. — Замерзла у озера.       Люси молчала. Потом осторожно взяла его за руку:       — Мне жаль. Хочешь поговорить об этом?       — Нет, — ответил он. — Хочу послушать о твоей поездке в Киото. О твоей книге. Обо всём, что впереди.       Потому что прошлое превратилось в норвежский лес — темный, загадочный, зовущий. И он знал, что если войдет в этот лес, то может уже не вернуться.       Как не вернулись Дазай и Такэ.