Historiae Amatoriae Yokohamae

      Петербург тонул в осенней слякоти. Дождь, начавшийся ещё утром, превратил улицы в грязные реки, а серое небо давило на город свинцовой тяжестью. В такие дни Фёдор Достоевский особенно остро чувствовал своё одиночество.       Он брёл по набережной, кутаясь в потрёпанное пальто, которое уже не спасало от холода. Когда-то это пальто было приличным — в те времена, когда он ещё числился студентом юридического факультета Петербургского университета. Теперь же, после вынужденного ухода из учебного заведения из-за отсутствия средств на оплату, оно, как и сам Фёдор, обветшало и утратило прежний вид.       Мысли его были мрачнее неба над головой. Третий день без пищи притупил чувство голода, но обострил все остальные чувства. Особенно ненависть.       Вот впереди — человек в дорогом сюртуке. Пьяный, судя по походке. Его способность — замедление времени вокруг себя. Фёдор знал это, хотя никогда не встречал его прежде. Он просто… чувствовал чужие способности. Как чувствовал и то, что этот толстый буржуа использовал свой дар для обогащения, манипулируя биржевыми сделками, выигрывая в карты благодаря возможности видеть чужие ходы в замедленном времени.       «Ещё один паразит,» — подумал Фёдор, натягивая тонкие кожаные перчатки. — «Ещё одно искажение божественного порядка.»       Рука в перчатке нащупала в кармане топорик — небольшой, но острый. Такой же, каким он неделю назад убил старуху Алёну Ивановну, процентщицу с редкой способностью чувствовать истинную ценность любого предмета. Она использовала свой дар, чтобы обманывать несчастных студентов и бедняков, давая им ничтожные суммы за ценные вещи, которые потом продавала втридорога. Старуха была мерзким насекомым, пиявкой на теле общества.       Но убил он её не только за это. Её способность была извращением самой идеи ценности. Деньги, вещи — вот чему она придавала истинную значимость. А сколько талантов, сколько гениев умирали в нищете, потому что система ценностей в этом проклятом мире была перекошена в пользу материального?       Фёдор тряхнул головой, отгоняя воспоминания о брызгах крови на обоях, о хрипе старухи, о том, как его руки коснулись её кожи, забирая жизнь и способность…

***

      Анна Сниткина возвращалась в свою комнату поздно. Очередной клиент задержал её дольше обычного. После смерти матери от чахотки на её плечи легла забота о младших сёстрах и пьянице-отце, бывшем мелком чиновнике, потерявшем место из-за пристрастия к алкоголю.       Поначалу она пыталась зарабатывать шитьём. Руки у неё были ловкие, хоть и необученные должным образом. Но прибыли эта работа почти не приносила — один заказчик даже прогнал её с руганью, не заплатив за шесть сшитых рубашек под предлогом, что ворот был сделан криво. А потом сосед с первого этажа предложил ей «лёгкий заработок». И Анна, видя, как голодают сёстры, согласилась.       Образования у неё почти не было. Отец в редкие трезвые дни пытался обучать её истории и географии, но без нужных книг уроки быстро прекратились. Всё её чтение ограничивалось несколькими романами и модной книгой Джорджа Льюиса «Физиология обыденной жизни», которую ей подарил один из клиентов, профессор университета, испытывавший к ней странную смесь вожделения и отеческой жалости.       Но у Анны была Библия — единственное наследство от матери. В ней, в древних словах утешения, она находила силы жить дальше. И свою способность — дар забирать чужую боль прикосновением — она считала не проклятием, а милостью Божьей, позволяющей ей хоть как-то искупать свой постыдный промысел.       Поднимаясь по скрипучей лестнице своего доходного дома, Анна заметила сгорбленную фигуру у двери её комнаты. Сердце замерло, а потом забилось чаще.       Она узнала его даже в полумраке.

***

      Тусклый свет свечи отбрасывал дрожащие тени на потрескавшиеся стены маленькой комнаты. Анна Сниткина сидела, склонившись над потрёпанной Библией, тонкие пальцы бережно перелистывали хрупкие страницы. В этой книге она находила утешение, которого не могла дать ей жестокая реальность Петербурга.       Стук в дверь заставил её вздрогнуть. Поздний час не предвещал добрых вестей. Хотя она уже знала, кто там. Почувствовала его присутствие ещё на лестнице.       — Кто там? — её голос звучал тихо, но твёрдо.       — Это я, — ответил знакомый голос, от которого у неё перехватило дыхание.       Достоевский. Она узнала бы этот голос из тысячи.       Анна медленно открыла дверь. Фёдор стоял в полутьме коридора, его бледное лицо казалось высеченным из мрамора. Тёмные волосы падали на лоб, а глаза… в его глазах было что-то новое. Что-то, что заставило её сердце сжаться.       — Вы ранены? — спросила она, замечая тёмные пятна на его пальто.       — Не моя кровь, — ответил он, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Никогда не бывает моя.       Анна знала, что это значит. Его способность — прикосновение смерти. Она смотрела на его руки в тонких перчатках и думала о том, сколько жизней оборвали эти руки. Десять? Пятнадцать? Она не спрашивала. Боялась ответа.       — Вы снова убивали…       — Это необходимое зло, — его голос был спокоен, почти мелодичен. — Я избавляю мир от тех, кто искажает порядок вещей. Способности — это болезнь, развращение человеческой природы.       — Но вы сами обладаете способностью, — тихо заметила она.       Фёдор посмотрел на неё с той странной смесью нежности и жестокости, которая всегда пугала и притягивала Анну.       — Я — лекарство. Яд, исцеляющий от яда.       Он подошёл к окну, глядя на ночной Петербург. Его фигура на фоне мутного стекла казалась иконописной. Когда-то Фёдор был талантливым студентом-юристом. Блестящие профессора пророчили ему большое будущее. Но смерть матери, а затем проигрыш отца в карты и последующее его самоубийство оставили юношу без средств к существованию. Университет пришлось бросить. Он пытался зарабатывать переводами, публиковать небольшие рассказы в журналах, но этого хватало лишь на скудную пищу и угол в комнате, которую он делил с ещё четырьмя бедными студентами.       А потом проявилась его способность. После ночи горячечного бреда, когда ему казалось, что сама смерть нашёптывает ему свои секреты, он обнаружил, что может забирать жизнь одним прикосновением.       Это открытие, совпавшее с периодом отчаянной нужды и изучения различных философских течений, породило в нём идею. Или идея породила способность? Он сам не знал, что было первично. Но убеждение, что люди, обладающие сверхъестественными способностями, развращают мир, всё сильнее укоренялось в его сознании.       — Она заслуживала смерти, — вдруг произнёс Фёдор, всё ещё глядя в окно. — Старуха-процентщица. Знаешь, сколько судеб она сломала своей жадностью, своей извращённой способностью оценивать истинную стоимость вещей? Она брала последнее у нищих студентов, у вдов, у отчаявшихся бедняков. Давала гроши за то, что стоило целое состояние.       Анна молчала. Она слышала об убийстве старухи-ростовщицы. Весь Петербург гудел об этом. Но до сих пор Фёдор не признавался, что это сделал он.       — Я не судья вам, — наконец произнесла она. — Почему вы пришли? Почему всегда приходите ко мне после… после этого?       Он повернулся, и в его глазах мелькнула тень — настолько человеческая, что на мгновение Анна забыла, кем он был.       — Потому что только ты смотришь на меня и видишь человека, а не чудовище, — произнёс он тихо. — Хотя должна бы.       Анна поднялась и сделала шаг к нему. Они познакомились прошлой зимой, когда она, вся промёрзшая, стояла на углу, ожидая клиентов. Фёдор проходил мимо и, заметив её дрожащую фигурку, отдал ей свой шарф — единственную роскошь, которую он мог себе позволить. Не из жалости, а из какого-то внутреннего побуждения, которого сам не понимал. Потом он стал встречать её «случайно» — на улицах, возле лавок, у церкви, куда она ходила каждое воскресенье, вымаливая прощение за свою греховную жизнь.       А потом начались эти ночные визиты. После каждого «акта справедливости», как он их называл, Фёдор приходил к ней — единственному человеку, который знал о его способности и не осуждал. По крайней мере, не открыто.       — Я вижу ваши грехи, Фёдор Михайлович. Но вижу и страдание за ними.       — Страдание… — он усмехнулся. — Ты думаешь, страдание может искупить то, что я сделал?       — Я думаю, что вы наказываете себя больше, чем кто-либо мог бы, — она осторожно взяла его руку в перчатке. — Даже Бог.       Он не отдёрнул руку, хотя она видела, как напряглись его плечи. Даже через перчатку прикосновение другого человека было для него непривычным. Люди боялись его. Не зная о его способности, они инстинктивно чувствовали опасность, исходящую от этого бледного, изможденного молодого человека с горящими глазами фанатика.       Он снимал комнату в доходном доме на Петербургской стороне — тесную каморку под самой крышей, больше похожую на гроб, чем на жилище. Соседи считали его юродивым или полоумным — он мог днями не выходить из комнаты, питаясь только чаем, а потом внезапно исчезнуть на несколько суток. Вернувшись, он запирался и писал лихорадочно — статьи, трактаты, наброски романа, которые никогда не публиковал. В эти моменты из-за двери раздавался его бормочущий голос, как будто он спорил с кем-то невидимым.       — Бог, — повторил он с горечью. — Ты действительно веришь, что Он может простить такое, как я?       Анна молча подошла к столу, взяла Библию и открыла её на заложенной странице. Эта Библия была единственным сокровищем, которое она сберегла от прежней жизни. Потрёпанная, зачитанная до дыр, с пометками на полях, она была для Анны дороже всего.       — «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», — прочитала она.       Фёдор слушал её с жадностью человека, умирающего от жажды. В детстве мать часто читала ему Библию, и, несмотря на его нынешние сложные отношения с религией, слова Священного Писания всегда находили отклик в его душе.       — Не для меня эти слова, — Фёдор отвернулся. — Я избрал свой путь. Я — меч правосудия, а не кающийся грешник.       Он говорил так, но Анна видела, как дрожали его руки. Фёдор был голоден — она знала этот взгляд. Молча подойдя к шкафчику, она достала остатки хлеба и кусок сыра — скудный ужин, который берегла для сестёр, но теперь…       — Поешьте, — она положила еду на стол. — Вы еле стоите на ногах.       — Я не… — он хотел отказаться, но желудок предательски заурчал.       — Ешьте, — повторила она мягко. — Грешник вы или святой, но ваше тело нуждается в пище.       Он сел за стол и начал есть — медленно сначала, стараясь сохранять достоинство, но голод взял своё, и вскоре он уже жадно глотал, как человек, не евший несколько дней. Анна смотрела на него с состраданием. Несмотря на его страшную силу, на убийства, совершённые его руками, в этот момент он выглядел просто измученным молодым человеком, загнанным в угол жизнью и собственными демонами.       — Вы так говорите, но всё равно приходите ко мне, — Анна подошла ближе, когда он закончил есть. — Почему? Чтобы я отпустила ваши грехи? Или чтобы напомнить, что вы всё ещё способны чувствовать что-то кроме ненависти?       Их взгляды встретились, и на мгновение Анне показалось, что стены комнаты исчезли, оставив их вдвоём в пустоте мироздания.       — Я прихожу, потому что ты — единственное чистое, что осталось в моей жизни, — признался он так тихо, что она едва расслышала. — Твои руки не испачканы кровью. Твоя душа светится даже в этом проклятом городе.       — Моя душа не чище вашей, — возразила она. — Я тоже совершала грехи.       — Но не убивала.       — Разве это единственный непростительный грех? — Анна покачала головой. — Гордыня. Вот ваш настоящий грех, Фёдор Михайлович. Вы возомнили себя судьёй. Поставили себя выше других.       Она увидела, как его лицо исказилось — сначала гневом, потом болью.       — Ты не понимаешь, — его голос дрогнул. — Я видел, что делают способности с людьми. Как они развращают души. Кто-то должен остановить это безумие.       — И вы решили, что этот кто-то — вы? Убивая старуху-процентщицу, вы служили высшей справедливости? Или просто хотели доказать себе, что ваша теория верна?       Фёдор вздрогнул, словно она ударила его.       — Она была пауком! Паразитом! Она высасывала жизнь из несчастных! Её способность оценивать истинную стоимость вещей… это извращение! Она видела цену золота, бриллиантов, но не видела ценности человеческой души, человеческого таланта! — он почти кричал. — Знаешь, что она сказала мне, когда я принёс ей часы моего отца? Последнее, что у меня осталось от него? «Три рубля, не больше.» А потом я увидел у неё в шкатулке такие же часы с ценником в пятьдесят!       Анна осторожно протянула руку и коснулась его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился.       — Я не боюсь вас, — прошептала она. — Никогда не боялась.       — Должна бы, — его глаза смотрели в её с болезненной нежностью. — Я могу убить тебя одним прикосновением.       — Но не убьёте.       — Почему ты так уверена?       Анна улыбнулась — впервые за этот вечер.       — Потому что тогда вам некуда будет прийти после очередного убийства. Некому будет напомнить, что вы всё ещё человек.       Фёдор закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза.       — Я устал, Аня, — прошептал он, впервые называя её уменьшительным именем. — Устал быть инструментом кары. После старухи… я не сплю. Слышу, как она хрипит, чувствую, как её способность переходит ко мне, смешиваясь с моей собственной. Теперь я вижу истинную ценность вещей. И знаешь, что страшнее всего? Она — ничтожна. Всё — ничтожно. Драгоценности, деньги, власть… всё это пыль.       — А люди? — тихо спросила Анна. — Они тоже… пыль?       Фёдор взглянул на неё, и в его глазах было столько боли, что Анна невольно сделала шаг назад.       — Нет, — выдохнул он. — Ты — нет. Никогда.       Она молчала, не зная, что ответить. Этот странный человек, убийца и философ, смотрел на неё с таким обожанием, словно она была иконой, способной даровать спасение.       — Слишком поздно для меня, — покачал он головой. — Слишком много крови.       — Никогда не поздно, — Анна прижалась лбом к его лбу. — «Я с вами во все дни до скончания века». Помните?       В полутьме комнаты они стояли, объединённые странной связью — палач и утешительница, грешник и праведница. Две стороны одной монеты, брошенной в темноте Петербурга.       — Я слышал, в Сибири есть места, где способности не работают, — вдруг сказал он. — Где все равны. Где я был бы просто… человеком.       — Вы думаете о бегстве? — спросила она, чувствуя, как сжимается сердце. Мысль о том, что он исчезнет из её жизни, была неожиданно болезненной.       — Я думаю о искуплении, — он взял её руки в свои, всё ещё закрытые перчатками. — Аня… ты пошла бы со мной? В Сибирь? Я знаю, это безумие просить тебя… у тебя семья, сёстры… но я…       Он не договорил, но Анна поняла. В его глазах было столько надежды, столько страха, что это разбивало сердце.       — Я пойду, — просто сказала она, удивляясь собственной решимости. — Куда угодно. Даже в Сибирь.       Фёдор смотрел на неё с недоверием, словно не мог поверить услышанному.       — Но почему? Ты едва знаешь меня. Я — убийца, грешник, чудовище…       — Потому что в мире, где все носят маски, вы — единственный, кто показал мне своё истинное лицо, — ответила она. — Даже если это лицо демона.       Он медленно снял перчатку с правой руки. Их пальцы встретились — холодные его и тёплые её. Секунда тишины. Две. Три.       Ничего не произошло.       — Как это возможно? — прошептал Фёдор, глядя на их соединённые руки. — Моя способность…       — Может быть, — улыбнулась Анна. — Бог решил, что для вас есть иной путь искупления, чем смерть.       За окном первые лучи рассвета пробивались сквозь тучи, окрашивая петербургское небо в нежно-розовые тона. Новый день наступал над городом грехов и страданий.       И для двух потерянных душ, нашедших друг друга в самой глубокой тьме, этот рассвет обещал нечто, чего они давно уже не смели желать.       Надежду.