Suehiro Tetchou
14 декабря 2025 г., 08:19
Тэттё стоял в прихожей, не смея сделать шаг дальше коврика. Его форма «Ищеек» была в грязи, а на рукаве, если присмотреться, темнело крошечное, едва заметное пятнышко чужой крови.
— Не двигайся, — голос Ёхимэ был серьёзным. — Ты весь в грязи, Тэччан!
Тэттё покорно поднял руки, демонстрируя, что не собирается нарушать её стерильный периметр.
— Это была миссия, Ёхимэ. Я не могу сражаться, не касаясь земли.
— Ты мог бы стараться лучше, — она поморщилась, и это движение отдалось судорогой в её шее. — Снимай. Всё снимай. Прямо здесь. И в пакет. Я не позволю тебе тащить уличную заразу в мою спальню.
Он молча начал расстегивать мундир. Тэттё привык. Он привык к тому, что его еда, клубника с соевым соусом или яйца прямо в скорлупе, вызывает у неё рвотные позывы не только из-за вкуса, но и из-за «антисанитарии». Он привык, что она протирает дверные ручки спиртом каждый раз, когда он их касается.
— С кем ты был? — спросила она, пока он стягивал сапоги. В её голосе зазвенели нотки истерики, свойственные ей в последние месяцы.
— С отрядом. С Дзёно.
Глаза Ёхимэ сузились.
— С Дзёно… Конечно. Вы же неразлучны. Вы, наверное, дышали одним воздухом. Он касался тебя? Он снова хлопал тебя по плечу или толкал?
— Он ударил меня ногой, когда я предложил ему попробовать латте с маринованным огурцом, — честно ответил Тэттё, оставшись в одном белье.
Ёхимэ закрыла лицо руками. Её плечи задрожали.
— Ты идиот, Тэччан. Ты невыносимый идиот. Ты позволяешь им всем трогать тебя, дышать на тебя… А потом приходишь ко мне. К больной, умирающей мне, которой любой микроб может стоить недели в реанимации. Или тебе просто нравится проводить время с кем-то здоровым?
— Ёхимэ, — он сделал шаг вперед, забыв о правилах.
— Стоять! — взвизгнула она, отшатываясь, словно от прокаженного. — В душ! Два раза с антибактериальным мылом! И прополощи рот!
Тэттё вздохнул. Он знал, что это говорит не она, а метастазы, разъедающие её легкие и рассудок. Страх смерти превратился в маниакальную жажду контроля над тем немногим, что ещё ей подчинялось — над чистотой и над ним.
***
Тэттё впервые увидел её в парке возле госпиталя Йокогамы. Он сидел на скамейке, поедая что-то немыслимое из пластикового контейнера. Похоже на лапшу с шоколадной пастой соевым соусом и маринованным имбирём. Только что закончилась миссия, и ему нужно было сдать раненого коллегу в больницу. Она появилась из-за поворота дорожки медленно, словно каждый шаг давался с трудом. Девушка в бордовом вязаном кардигане, несмотря на тёплую погоду, тащила за собой кислородный баллон. Прозрачная трубка шла от баллона к её носу. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми тенями под глазами, но черты тонкими, изящными. Она остановилась возле скамейки, тяжело дыша, явно нуждаясь в отдыхе, но увидев занятое место, замялась. — Садитесь, — Тэттё подвинулся, освобождая половину скамейки. — Спасибо, — её голос был тихим, немного хриплым. Она осторожно опустилась рядом, придвинув баллон ближе. Несколько секунд сидела молча, восстанавливая дыхание, потом посмотрела на его контейнер. — Что… что это? — Обед, — ответил Тэттё, продолжая есть. — Это лапша с шоколадом? — С соевым соусом и имбирём. Она моргнула, потом неожиданно тихо засмеялась. Смех тут же перешёл в кашель, сухой, болезненный, от которого её худые плечи содрогались. Она прикрыла рот ладонью, отворачиваясь, пока приступ не прошёл. — Простите, — выдохнула она. — Я не хотела… Просто это так абсурдно, что даже смешно. Вы серьёзно это едите? — Да. Хотите попробовать? Она снова засмеялась, но теперь осторожнее, контролируя дыхание. — Нет, спасибо. У меня… специфическая диета. Мягкая пища, никаких специй, ничего, что может вызвать кашель. — Она коснулась трубки у носа. — Моё горло и так уже не в восторге от существования. Тэттё посмотрел на неё внимательно. — Вы часто здесь бываете? — Каждый день, — она кивнула в сторону больницы. — Это мой второй дом. Химиотерапия, проверки, анализы. Иногда мне разрешают гулять, если я обещаю не умереть за пределами здания. — В её голосе прозвучала горькая ирония. — Я Ёхимэ. Ёхимэ Акаги. — Тэттё Суэхиро. — Вы навещаете кого-то? — спросила она, глядя на его форму «Ищеек», испачканную грязью. — Привёз коллегу. Ранение на миссии. — «Ищейка», — она кивнула. — Значит, вы каждый день рискуете жизнью. А я каждый день пытаюсь её сохранить. Забавно. — Какой у вас диагноз? — прямо спросил Тэттё. Большинство людей отшатнулись бы от такого вопроса, но Ёхимэ только вздохнула, как будто ей даже приятна эта честность. — Рак щитовидной железы, четвёртая стадия. С метастазами в лёгких. — Она постучала пальцем по баллону. — Лёгкие работают процентов на тридцать. Врачи делают что могут, но… — Она пожала плечами. — Удача не на моей стороне. — Сколько вам дали? — Год. Может, два, если повезёт и лечение сработает. — Она посмотрела на небо, где плыли белые облака. — Мне двадцать три. Я должна была заканчивать университет, искать работу, влюбляться. Вместо этого я считаю, сколько ступенек могу подняться без остановки. Сейчас рекорд восемь. Тэттё молчал, продолжая есть свой странный обед. Ёхимэ наблюдала за ним, и что-то в его спокойствии, в отсутствии жалости или фальшивого оптимизма, было… успокаивающим. — Вы не пытаетесь меня поддерживать, — заметила она. — Я не знаю, все будет ли хорошо, — ответил Тэттё. — Но вы сейчас живы. И сидите здесь, и это главное. Ёхимэ улыбнулась. — Вы странный человек, Тэттё Суэхиро. — Мне так часто говорят. Они просидели ещё полчаса, почти не разговаривая. Просто сидели рядом, он с абсурдным обедом, она с кислородным баллоном. Тэттё начал приходить в парк каждый день после смен. Иногда Ёхимэ была там, иногда нет, в особенно плохие дни она не могла выйти из палаты. Но когда она появлялась, они садились на ту же скамейку. Он приносил свои кулинарные эксперименты и рассказывал о миссиях. Она слушала, иногда смеялась, иногда просто сидела с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу. — Почему вы приходите? — спросила она однажды. — У вас наверняка есть дела поважнее, чем сидеть с умирающей девушкой в парке. — Мне нравится с вами общаться, — просто ответил Тэттё. — Вы не притворяетесь. — Притворяться? — Ёхимэ подняла бровь. — Большинство людей носят маски. Показывают то, что хотят показать. Вы просто… есть. Такая, какая есть. Она задумалась, накручивая трубку на палец. — У меня нет сил притворяться. Болезнь высасывает из меня всю энергию, — она посмотрела на него. — А вы? Вы притворяетесь? — Нет. Я не умею. — Поэтому едите рис с вареньем и горчицей? — Именно. Ёхимэ засмеялась, и на этот раз не закашлялась. — Мои родители перестали навещать меня. Тэттё повернулся к ней, слушая. — Сначала приходили каждый день. Мама плакала, отец молчал. Потом раз в три дня. Потом раз в неделю. — Её голос был ровным, почти безэмоциональным. — Последний раз они были две недели назад. Мама сказала, что не может больше смотреть, как я «угасаю». Что это слишком больно для неё. — Для неё, — повторил Тэттё. — Для неё, — подтвердила Ёхимэ. — Отец промолчал, как всегда. Они ушли, и с тех пор только переводят деньги на счёт больницы. Наверное, так проще платить, но не видеть. Не напоминать себе, что их единственная дочь умирает. Она говорила спокойно, но Тэттё видел, как дрожат её пальцы, сжимающие край кардигана. — Знаете, что самое смешное? — продолжила она. — Я их понимаю. Я бы тоже хотела сбежать от этой версии себя. От девушки, которая не может пройти десять метров без кислорода. Которая весит сорок два килограмма, потому что нормально не может есть после процедур. Которая просыпается от того, что задыхается. — Слёзы потекли по её щекам, но голос оставался ровным. — Я сама хочу сбежать от себя, но не могу. А они могут. И я не виню их. Тэттё протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Я не сбегу, — сказал он. — Почему? — прошептала Ёхимэ. — Почему вам это нужно? Я же… я же умираю, Суэхиро-сан. Через год меня может не быть. Зачем привязываться? Он посмотрел на неё своим серьёзным, прямым взглядом. — Потому что сейчас вы здесь. И вы единственная, кто смеётся над моей едой, а не осуждает. Кто говорит правду, а не врёт из вежливости. Кто… — Он замолчал, подбирая слова. — Кто делает мир интереснее. Ёхимэ сжала его руку, уткнувшись лбом ему в плечо. — Вы самый странный человек, которого я встречала, — прошептала она. — И я… я рада, что встретила вас.***
Теперь её одержимость чистотой стала патологической. Страх инфекции смешался со страхом смерти, превратив Ёхимэ в параноидальную версию себя. Она кричала на него за грязь, за микробы, за каждое прикосновение к внешнему миру. Но Тэттё помнил девушку в парке, которая смеялась над лапшой с шоколадом. Которая говорила правду, даже когда правда была ужасна. Которая делала его мир ярче просто тем, что существовала в нём. И он стоял в прихожей, снимая форму, готовый снова мыться пять раз, снова терпеть истерики, снова обещать, что никто её не заменит. Потому что любовь — это не только счастливые моменты. Это ещё и стояние на коврике в грязной форме, пока человек, которого ты любишь, медленно исчезает, превращаясь в страх и боль. Но под этим страхом всё ещё была она. Его Ёхимэ Спустя двадцать минут он вышел из ванной. Кожа горела от жесткой мочалки, от него пахло только её любимым «безопасным» гелем без отдушек. Ёхимэ сидела на диване, судорожно сжимая в руках ингалятор. Приступ кашля только что закончился, Тэттё слышал эти звуки сквозь шум воды, звуки, будто внутри неё ломались сухие ветки. На губах у неё пузырилась розоватая пена, которую она тут же с омерзением вытирала влажной салфеткой. Он сел рядом. Не слишком близко, чтобы не спровоцировать, но достаточно, чтобы перехватить её, если она начнет падать. — Ты помыл руки после того, как коснулся дверной ручки ванной? — спросила она тихо, глядя в пол. — Да. — Ты врешь. — Я не умею врать, Ёхимэ. Ты ведь знаешь. Она подняла на него взгляд. В её глазах плескалась темная, липкая ревность пополам с отчаянием. — Теруко… Она ведь здоровая. У неё румянец на щеках. И Дзёно… он хоть и слепой, но живой. Они все останутся, Тэччан. Они всегда останутся рядом с тобой, а я превращусь в прах в урне, которую ты, наверное, даже не протрешь от пыли. Тэттё протянул руку. Медленно, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Его пальцы, грубые, привыкшие сжимать рукоять меча, коснулись её щеки. Она была горячей. Температура снова поднялась. — Никто не заменит тебя, — сказал он своим обычным, серьезным тоном, в котором не было места двойным смыслам. — Даже если я смешаю всё счастье мира в одной тарелке, без тебя оно будет безвкусным. Ёхимэ скривилась, слёзы прочертили дорожки по её лицу. — Это самая глупая метафора, которую я слышала, — всхлипнула она, но тут же прижалась щекой к его ладони. — У тебя руки точно чистые? — Абсолютно, — соврал он впервые за вечер, потому что знал: сейчас ей нужно не это. Она подалась вперед и уткнулась лбом ему в грудь, вслушиваясь в ровное, мощное биение сердца сильнейшего мечника. Она ненавидела его здоровье, ненавидела его работу, ненавидела всех, кто был рядом с ним снаружи. Но ещё больше она ненавидела то, что её время истекало, и скоро он останется в этом грязном, нестерильном мире совсем один. — Переночуешь у меня? Пожалуйста. Я знаю, что я невыносима. Я знаю, что схожу с ума. Но не уходи. Не оставляй меня одну. — Я никуда не уйду, — пообещал Тэттё, обнимая её. За окном начинался дождь, барабаня по стеклу. Ёхимэ поёжилась. Она всегда мёрзла теперь, даже в тёплой квартире. Тэттё притянул её ближе, и она не оттолкнула его, забыв на мгновение о микробах, о стерильности, обо всём, кроме того, что он здесь. Тэттё влюбился в неё, потому что Ёхимэ была абсолютно, пугающе честной. В мире, где его окружали профессиональные лжецы и преступники, она говорила правду: «Я умираю, и мне страшно.» Она не просила жалости, не манипулировала, не играла в жертву. Она просто была собой, даже когда это «я» разрушалось болезнью. Её сила была в принятии собственной слабости, и это было прекраснее любого героизма. Ёхимэ влюбилась в него, потому что Тэттё не пытался её спасти. Он не обещал чудес, не искал способы лечений, не говорил «всё будет хорошо», когда оба знали, что не будет. Он просто остался. Когда родители сбежали, когда друзья перестали писать, когда весь мир отвернулся от умирающей девушки, он сидел рядом на скамейке и делился своей абсурдной едой. Он любил её всю, целиком, со всеми трубками, баллонами и страхами. И это было единственным, что делало оставшуюся жизнь стоящей того, чтобы её прожить.
