Historiae Amatoriae Yokohamae

      В кабинете босса Портовой Мафии пахло дорогим чаем и лекарствами. На полу, среди разбросанных листов бумаги и восковых мелков, сидела Томиэ.       Для всего преступного мира Йокогамы она была безмолвным чудовищем, «Ангелом смерти», чья способность «Человек недостойный» сжигала врагов изнутри, пока сама хозяйка медленно угасала. Но здесь, на ковре, она была просто ребенком, которой она никогда не была.       — Томиэ-чан, смотри! — Элиза сунула ей под нос рисунок. На нем был торт с клубникой, нарисованный нарочито криво. — Нарисуй мне тоже что-нибудь вкусное!       Томиэ моргнула единственным уцелевшим глазом. Другой скрывала повязка. Память о том дне, когда Дазай заставил её и Акутагаву убивать друг друга. Она взяла красный мелок. Она любила красный. Не потому что это цвет клубники, а потому что это был первый цвет, который она увидела, когда семья перерезала ей горло в четырнадцать лет.       Она начала водить мелком по бумаге, старательно выводя линии, высунув кончик языка… которого не было.       Огай Мори, сидевший за столом, наблюдал за ней с легкой, отеческой улыбкой. Он любил подбирать сломанные вещи.       — Хорошая девочка, — произнес он мягко.       Томиэ вздрогнула. Она, привыкшая жить в подвале, прикованная как злой дух, готовая загрызть любого за косой взгляд, таяла от похвалы этого человека. Она подняла на него взгляд, полный щенячьей преданности, и неуклюже кивнула.       Когда «игровое время» закончилось, она вышла в коридор. Там, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, стоял Акутагава Рюноскэ.       Обычно «Бешеный Пёс» Мафии излучал ауру, от которой разбегались даже вооруженные шестерки. Он был комком нервов, агрессии и желания доказать свою силу. Но когда дверь закрылась за спиной Томиэ, плечи Акутагавы опустились.       Он не сказал ни слова. Томиэ тоже молчала. Дазай позаботился об этом, когда вырезал ей язык за дерзость в адрес Одасаку.

«Твой язык всё равно тебе не нужен, Томиэ-чан. Ты не умеешь говорить правильные вещи».

      Акутагава отлип от стены и пошел по коридору. Томиэ последовала за ним, ступая след в след.       В её присутствии кашель Рюноскэ становился тише. Акутагава знал: Томиэ — единственная, кто не требует от него быть сильным. Она видела его униженным, избитым Дазаем, сломленным. И он видел её такой же.       Он помнил, как Расёмон лишил ей глаз. Он помнил, как она не заплакала, а лишь оскалилась, бросаясь на него с удвоенной яростью.       — У тебя слух ухудшился, — внезапно сказал Акутагава, не оборачиваясь.       Томиэ нагнала его и слегка коснулась его рукава.       «Плата за силу», — читалось в её жесте. Её способность «Человек недостойный» пожирала её чувства. Сначала вкус, теперь слух. Скоро она перестанет чувствовать запах, перестанет видеть, а потом исчезнет совсем, как и хотела в детстве, когда её называли Ёдзо.       Томиэ ненавидела зеркала. В них отражалось существо, которое мир отказывался принимать. Она родилась гермафродитом, ошибка в генетическом коде, приговор для суеверной семьи. Мать умерла в муках, рожая её, и отец, глядя на младенца, обладающего признаками обоих полов, увидел не ребенка, а демона.       — Ёдзо, — звали они её в темноте сырого подвала, где она провела четырнадцать лет. Имя для мальчика, которым она не была.       Её кормили как собаку, боялись как чумы. А потом, в день её четырнадцатилетия, решили, что «Ангел смерти» должен вернуться в ад. Холодное лезвие на горле, хрип, брызнувшая кровь… Но она выжила. Ярость пробудила дар «Человек недостойный», и те, кто держал нож, упали, выплевывая собственные легкие.       Мори подобрал её, но именно Дазай снял с неё цепи, чтобы надеть ошейник.       Акутагава замедлил шаг, чтобы идти с ней рядом. Он подсознательно встал с её слепой стороны, прикрывая уязвимость. Это была их странная, искалеченная поддержка, быть щитом друг для друга в мире, который хотел их уничтожить.       Вечером Томиэ снова осталась одна в комнате отдыха. Элиза крутилась рядом, примеряя новое платье.       Томиэ сидела за столом с карандашом. Она хотела нарисовать Акутагаву. Но рука сама выводила другие линии. Каштановые кудрявые волосы. Бинты на шее. Бинты на руках. Хитрая, лисья улыбка. Дазай.       Она ненавидела его. За то, что он сделал с ней. За то, что он лишил её голоса. За то, что бросил их с Акутагавой гнить во тьме, а сам ушел на свет. Но почему, черт возьми, каждый раз, когда она закрывала глаз, она видела его спину? Почему она тянулась к нему, как мотылек к огню, зная, что сгорит?       Карандаш сломался в её руке. Томиэ не заметила, как начала плакать. Слезы капали на бумагу, размывая нарисованное лицо учителя. Она беззвучно всхлипывала, сжимая в кулаке сломанный карандаш. Она хотела, чтобы он вернулся. Чтобы он похвалил её. Или ударил. Что угодно, лишь бы не это равнодушие, с которым он ушел.       — Ты такая глупая, Томиэ-чан, — раздался звонкий голос Элизы. — Зачем ты рисуешь того, кто сделал тебе больно?       Томиэ зажмурилась, пытаясь стереть образ Дазая из головы. Вдруг чья-то рука легла на её рисунок. Акутагава.       Он не стал смотреть на портрет Дазая, взял и смял лист в кулаке. Затем он сел рядом с ней на стул.       — Он не смотрит на нас, — тихо сказал Рюноскэ, озвучивая их общую рану.       Томиэ повернула к нему голову. Сквозь пелену слез и угасающее зрение она видела его силуэт. Он был здесь. Он был реален. Он не ушел.       Она медленно положила голову ему на плечо. Акутагава напрягся на секунду, но не отодвинулся.       В этой тишине, нарушаемой лишь далеким шумом города и её всхлипами, они нашли свое убежище. Два бракованных инструмента, брошенных мастером, которые научились играть свою собственную мелодию.

***

      Смерть наступила быстро. Томиэ сидела в кресле в одной из пустых комнат штаба Портовой Мафии.       Её способность наконец-то взяла свою плату. Годы использования дара, который уничтожал внутренности врагов ценой жизненной силы владельца, иссушили её. Последние недели она почти не видела. Единственный уцелевший глаз застилала мутная пелена. Обоняние исчезло месяц назад. Осязание притупилось настолько, что она едва чувствовала иглу в пальцах. На коленях лежала грубая, неровная вязка. Шарф. Темно-синий, цвета того пальто, которое Дазай носил, когда ещё был её наставником.       Это было глупо. Он ушел из Мафии годы назад. Он был врагом. Но инстинкты Томиэ, сломанные и извращенные, всё ещё тянулись к нему.       Она хотела закончить шарф. Просто чтобы оставить что-то после себя. В горле пересохло. Жажда была единственным чувством, которое ещё напоминало о жизни. Томиэ потянулась к столику рядом. Там стоял стакан с лимонадом. Пузырьки газа, которые она уже не видела, поднимались вверх.       Её пальцы, сведенные судорогой от истощения, неловко задели стекло. Стакан опрокинулся.       Он ударился об пол, разлетаясь на сотни сверкающих осколков. Лимонад растекся липкой лужей, впитываясь в дорогой ковер. Томиэ замерла. Она видела, как упал стакан, но не услышала звука разбитого стекла.       Теперь она была заперта в полной изоляции. В темнице собственного тела, которое предало её с самого рождения.       Она попыталась сделать ещё один стежок. Игла вошла в ткань, но пальцы разжались. Рука бессильно соскользнула с подлокотника, повиснув плетью.       Голова откинулась на спинку кресла. Единственный глаз остекленел, уставившись в потолок, которого она уже не видела. Сердце, изношенное её проклятым даром, сделало последний, судорожный удар и остановилось.       Дверь скрипнула, открываясь. В комнату вбежала девочка в ярком красном платье. Элиза. Она искала мелки, которые Мори вечно прятал, чтобы заставить её играть с ним.       — Ринтаро! — капризно крикнула она, но замолчала, увидев фигуру в кресле.       Элиза склонила голову набок. Она подошла ближе, её лакированные туфельки хрустнули по осколкам стекла.       Она посмотрела на разлитый лимонада, в котором плавали осколки.       Посмотрела на незаконченный, кривой синий шарф, сползший на пол. И посмотрела на Томиэ.       Элиза протянула руку и ткнула Томиэ пальцем в щеку. Холодная.       — Как скучно, — протянула девочка, но в её голосе не было обычной игривости.       — Ринтаро! — крикнула она в коридор, её звонкий голос эхом отразился от стен. — Томиэ-чан умерла! Пришли кого-нибудь убрать мусор.       В пустой комнате остались лишь запах сладкого лимонада, тишина и незавершенный шарф, который никогда не согреет того, для кого был связан.