Осколок Вечности: Сияние Моря

      Сиэль запер дверь каюты изнутри и прислушался. За тонкой переборкой — тишина, только привычный корабельный скрип да дальние голоса на палубе. Никто не идёт, никто не ломится. Пока.       Он выдохнул и опустился на колени возле своего сундука — единственной более-менее надёжной вещи в этом помещении. Сундук был старый, оббитый потёртой кожей, с замком, который давно просил замены, но всё ещё держался. Сиэль откинул крышку и окинул взглядом содержимое.       Бельё, смена рубашек, пара книг, запасные инструменты в холщовом мешочке, несколько склянок с мазями. И отдельно, в углу, бережно завёрнутые в тряпицу — те самые баночки и пузырьки, ради которых он затеял этот переполох.       Он аккуратно развернул узел. Стекло тускло блеснуло в скудном свете, пробивающимся сквозь щель в двери. Сиэль перебрал склянки, проверяя, не разбилась ли какая по дороге сюда. Все целы. Хорошо.       Теперь главное — спрятать их так, чтобы никто не нашёл. Случайно или намеренно.       Он оглядел каюту. Маленькая, тесная, почти без мебели. Стол, приколоченный к стене. Табурет. Сундук. Полка над изголовьем, куда он складывал книги. Гамак, в котором он спал — но гамак не в счёт.       Вариантов было немного.       Сиэль подошёл к столу, провёл пальцами по стыку стены и деревянной панели, которой была обита каюта. Кое-где доски отходили, за ними темнели щели. Он надавил — одна из панелей подалась. Сиэль поковырял ногтем, расширяя щель. За ней оказалась пустота — узкое пространство между обшивкой и корпусом, куда могла пролезть разве что крыса.       Или небольшая склянка.       Он усмехнулся уголком губ. То, что надо.       Сиэль выбрал три банки с самыми опасными составами — те, что могли убить быстро и надёжно, если попадут не в те руки. Остальные, помельче, он решил пока оставить в сундуке, прикрыв бельём. Но и это было ненадёжно.       Он завернул отобранные склянцы в чистую тряпицу — каждую отдельно, чтобы не стукались — и начал по одной заталкивать в щель. Работа шла медленно: пальцы плохо слушались после вчерашней тренировки, ладони саднили, каждое движение отдавалось болью в сбитых мозолях. Но он упрямо продолжал, стиснув зубы.       Первая склянка ушла легко, провалилась в темноту и затихла. Вторая застряла — пришлось повозиться, расширять щель ножом, рискуя сломать стекло. Сиэль задержал дыхание, действуя медленно и осторожно, как на операции. Наконец банка скользнула внутрь и мягко стукнулась о дерево где-то в глубине.       Третья поместилась без проблем.       Он выпрямился, отряхнул руки и придирчиво осмотрел результат. Щель осталась заметной — если кто-то будет специально искать, найдёт. Но кто в этой каюте будет искать? Команда сюда не заходит, капитан без спроса не ломится, Базиль слишком боится даже дышать лишний раз. Пока можно считать, что яды в безопасности.       Сиэль вернулся к сундуку, перебрал оставшиеся склянки. Часть из них были просто лекарствами — настойки, мази, примочки. Но несколько банок содержали вещества, которые при неумелом использовании могли навредить. Не убить, но доставить массу неприятностей.       Он подумал немного и достал из груды трав небольшой холщовый мешочек, перетянутый бечёвкой. Внутри был порошок, который он приготовил сам ещё в Лондоне — сильное слабительное, действующее быстро и безотказно. Не яд, но для защиты сойдёт.       С этим мешочком Сиэль вышел в лазарет, где на полке среди прочих банок стоял пустой глиняный горшок с крышкой. Он вытряхнул порошок в горшок, аккуратно разровнял и поставил на видное место. Теперь, если кто-то из команды или, хуже того, из чужих сунется в его запасы в поисках чего-то опасного — нарвётся на это. И следующие несколько часов проведёт отвратительно, молясь всем богам.       Сиэль усмехнулся, возвращаясь в каюту. Он снова прислушался у двери — тихо. Задвинул щель с ядами импровизированной закладкой из тряпки, чтобы склянки не гремели при качке. Потом сел на табурет, опустил руки на колени и позволил себе минутную слабость — закрыть глаза и просто дышать.       Голод напомнил о себе настойчиво, с лёгкой тошнотой. Сиэль поморщился, прижимая ладонь к животу. Есть не хотелось — вообще ничего не хотелось, кроме как лечь и не двигаться, — но организм требовал своё с тупым упрямством скотины. Не хватало ещё в обморок грохнуться посреди палубы. И без того насмешек хватает.       Он поднялся, одёрнул рубаху — ту самую, вчерашнюю, пропахшую потом и морем, другой всё равно нет, пока эту не выстирают, — и вышел в коридор.       Ноги несли почти сами. Сиэль не думал о том, куда идёт, тело само знало дорогу. Кают-компания. Еда. Жевание. Глотание. Всё это казалось сейчас таким далёким, ненужным, почти чужим.       Мысли текли медленно, вязко, как патока, застрявшая в горлышке кувшина. Ни одной яркой, ни одной цепкой. Они просто были — серые, тягучие, утомительные.       Вчерашнее. Тренировка. Смерч, лежащий на палубе с деревянной саблей у горла. Собственные руки, дрожащие от перенапряжения.       Всё это было. И в то же время — будто не с ним. Будто он смотрел на себя со стороны, на какого-то чужого человека в грязной рубахе, с содранными ладонями и дурацкими синими волосами, который зачем-то машет деревяшкой на палубе.       Он толкнул дверь кают-компании и шагнул внутрь.       Несколько человек обернулись. Взгляды — быстрые, колючие, кто-то отвернулся слишком демонстративно, кто-то, наоборот, уставился в упор, будто изучая диковинного зверя. Сиэль пропустил их мимо себя, как пропускают воду сквозь пальцы. Не до того.       Он сел за свободный стол в углу, спиной к стене — привычка, въевшаяся уже в кровь, всегда видеть вход, всегда контролировать пространство. Перед ним тут же возникла миска с похлёбкой и кусок хлеба. Чуть больше, чем у остальных, мясо плавало кусками, а не волокнами. Смерч сдержал слово.       Сиэль тупо уставился в миску. Есть не хотелось.       Он заставил себя поднести ложку ко рту. Жевать. Глотать. Снова. Механически, как заведённая кукла. Еда казалась безвкусной, хотя на самом деле была вполне съедобной. Просто тело требовало, а душа... душа была где-то не здесь.       Он ненавидел это.       Ненавидел своё бренное тело, которое вечно требовало: еды, сна, воды, тепла. Ненавидел, что без всего этого он слабеет, тупеет, становится уязвимым. Идеальный механизм, который создала природа, имел столько недостатков, что хватило бы на целый трактат. Будь его воля, он бы вообще не ел. Не спал. Не тратил время на эту дурацкую необходимость поддерживать в себе жизнь.       Но выбора не было. Тело диктовало свои условия. И приходилось подчиняться.       Сизиф. Вот кто понял бы его лучше других. Каждый день вкатывать камень на гору, каждый день падать от усталости, каждый день начинать сначала. И ради чего? Чтобы просто продолжать существовать? Чтобы утром снова встать, снова жевать эту похлёбку, снова махать саблей, снова терпеть взгляды?       Сизиф, по крайней мере, знал, за что наказан. Он бросил вызов богам, попытался обмануть смерть. А Сиэль? За что ему эта бесконечная каторга? За то, что родился графом? За то, что его семью убили? За то, что он посмел выжить?       Он отправил в рот ещё одну ложку, почти не чувствуя вкуса.       Взгляды из-за соседних столов всё ещё жгли спину — он чувствовал их кожей, хотя сидел лицом к стене. Пусть. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Они все тут — такие же Сизифы, только камни у каждого свои. Кто-то тащит на гору долги, кто-то — пьянство, кто-то — тоску по дому, которого уже нет. У каждого своя ноша, своя скала, свои боги, которым плевать.       Сиэль доел почти через силу, оставив на дне немного жижи — не мог заставить себя проглотить последнее. Отодвинул миску, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза на секунду. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила.       Всего на минуту. Просто посидеть.       Мысли снова заскользили, теперь уже совсем лениво, цепляясь за случайные образы. Сизиф, его камень, его гора. А кто здесь гора? Корабль? Море? Сама жизнь? И что будет, если однажды камень всё-таки докатится до вершины? Остановится ли он? Или просто покатится вниз с другой стороны, и всё начнётся сначала?       За соседним столом кто-то негромко выругался, задвигал посудой. Обычные звуки, обычная жизнь. Сиэль слушал их как сквозь толщу воды — глухо, отстранённо, будто не имея к этому миру никакого отношения.       Он сидел неподвижно, глядя перед собой невидящими глазами. Миска стояла на столе, рука безвольно лежала на колене. В кают-компании пахло едой, потом и деревом. Где-то за стеной мерно скрипели блоки.       Тело требовало лечь. Душа требовала тишины. Ничего из этого он сейчас получить не мог. Поэтому он просто сидел и позволял себе эту короткую, украденную у реальности минуту покоя, прежде чем снова встать и пойти вкатывать свой камень на гору.       Сиэль случайно заметил его взглядом.       Крыса сидел за столиком у самого выхода — развалился на скамье, откинувшись к стене, и с каким-то нарочито ленивым видом ковырял ложкой в миске. Глаза — узкие, быстрые, вечно бегающие, как у зверька, зачуявшего опасность, — скользнули по Сиэлю и тут же отскочили в сторону. Слишком быстро. Слишком демонстративно.       Сиэль поморщился и отвернулся к стене, делая вид, что увлечён остатками похлёбки на дне миски. Но мысли, до этого лениво ворочавшиеся где-то в глубине уставшего сознания, вдруг зацепились за этот образ и потащили за собой цепочку.       Чёртовы пациенты, которые вечно забывают, что у них есть тело, которое нужно лечить. Которым всё равно, что рана может загноиться, что повязку надо менять, что если запустить — потом резать придётся, а то и вовсе без конечности останутся.       После того абордажа Сиэль зашивал и перевязывал почти полдня. Шестерых тяжелораненых привели сразу, трое приползли сами позже. С тех пор он каждое утро проверял, как идёт заживление. Менял повязки. Следил, чтобы не началось воспаление.       Троим уже снял швы. Двое приходили исправно, даже скандалить перестали после того, как Сиэль в первый же день рявкнул на особо ретивого, что если тот хочет сдохнуть от заражения крови — его право, но пусть делает это подальше от лазарета.       А третий… Крыса должен был прийти на перевязку ещё позавчера. Потом вчера. Сиэль специально посылал Базиля передать, чтобы явился. Мальчишка вернулся, развёл руками — сказал, мол, Крыса только отмахнулся, пообещал, что зайдёт, и пропал.       Загноится ведь. Сам себе гангрену занесёт, а Сиэлю потом бегать за ним, как няньке, уговаривать, чтобы дал себя порезать. Или хуже — придётся отрезать, когда запустит. Или совсем хуже — не успеет, и будет труп. А команда, конечно же, виноватым сделает доктора. Потому что он недоглядел, потому что не настоял, потому что не притащил силой.       Сиэль стиснул зубы.       Идиоты. Круглые, тупые, самодовольные идиоты, которые считают, что их тело — это такая прочная штука, которую можно пинать, колоть, резать, не мыть, не заботиться, и ничего с ним не случится. А когда случается — бегут к доктору и требуют, чтобы он всё исправил. Прямо сейчас. Быстро. Без боли. И желательно с улыбкой.       Он доел остатки похлёбки, чувствуя, как внутри поднимается глухое, тяжёлое раздражение.       Ладно. Раз Крыса не идёт сам — придётся напомнить. Ещё раз.       Сиэль поднялся, подхватил миску, чтобы отнести на кухню, и неспешно двинулся к выходу. Поравнявшись со столиком Крысы, он остановился.       Тот, не поднимая головы, заскрёб ложкой по дну миски с таким видом, будто в жизни не видел ничего более увлекательного. Плечи напряжены. Пальцы, сжимающие ложку, побелели на костяшках.       — Крыса, — сказал Сиэль ровно, без нажима. — Зайди сегодня в лазарет. Повязку сменить надо.       Тот дёрнулся — едва заметно, будто его током ударило. Ложка звякнула о край миски. Он поднял голову, и в узких глазах мелькнуло что-то быстрое, скользкое — то ли страх, то ли злость, то ли и то и другое вместе.       — Да чё ты пристал, — голос у Крысы был хриплый, срывающийся. — Заживёт само. Не маленький.       Сиэль смотрел на него сверху вниз, не меняя выражения лица. Он уже привык к таким. Думают, что если отмахнуться, доктор отстанет. Думают, что их организм какой-то особенный, что у них-то уж точно всё заживёт само, без всяких там перевязок.       — Заживёт, — согласился Сиэль холодно. — Или начнёт гноиться. У тебя рана была глубокая. Если воспалится — придётся резать снова. Вычищать. А потом зашивать заново.       Крыса дёрнул щекой, и в глазах его — в этих вечно бегающих, ничего не выражающих глазах — на секунду мелькнуло что-то живое. Испуг? Беспокойство?       — Или не придётся, — продолжил Сиэль всё тем же ровным тоном. — Если совсем запустишь — гангрена начнётся. Тогда ногу будем отрезать. Выше колена. Обезболивающего у меня нет, так что будешь в сознании.       Он выдержал паузу, давая словам осесть.       Крыса побелел. Пальцы его, сжимавшие ложку, задрожали. Он открыл рот, закрыл, сглотнул и вдруг зло, с вызовом процедил:       — А не пошёл бы ты, доктор?       Глаза его бегали — от Сиэля к двери, от двери к соседним столам, от соседних столов обратно. Он явно чего-то боялся, и это «что-то» было не связано с гангреной.       — Мне плевать, — сказал Сиэль вслух. — Хочешь сдохнуть от заражения — твоё право. Только потом не жалуйся, что я не предупреждал. И на меня не наговаривай, что недоглядел. Я тебе три дня напоминаю. Третий день, Крыса.       Он развернулся, делая шаг к выходу.       — Третий день, — повторил он, не оборачиваясь. — Если сегодня не придёшь — не жди, что завтра я к тебе побегу. Мне твоя нога нужна меньше, чем тебе самому.       — Да иду я, иду, — голос Крысы прозвучал глухо, с надрывом. — Чего ты в самом деле... Ща подойду.       Сиэль остановился на пороге. Не обернулся.       — До вечера, — бросил он сухо. — Если до заката не явишься — можешь больше не приходить. У меня и без тебя дел хватает.       Он вышел в коридор, чувствуя спиной тяжёлый, испуганный взгляд.       Совесть теперь чиста. Предупредил. Сделал всё, что мог. Дальше — дело Крысы. Придёт — хорошо. Не придёт — сам виноват. Сиэль не собирался бегать за каждым, кто считает себя умнее всех. Тело — оно своё, хозяйское. Решать — тоже хозяйское.       А он всего лишь хирург. Лечит тех, кто просит. И тех, кто не просит — не лечит. Не нянька, в конце концов.       Сиэль вышел из кают-компании и направился к люку на верхнюю палубу.       Ноги несли почти сами — привычный маршрут, выученный наизусть за эти недели. Вверх по трапу, мимо камбуза, мимо кубрика, потом на свет, на солёный ветер, на скрип снастей и крики чаек.       Палуба встретила его обычной дневной суетой. Кто-то драил доски, кто-то проверял такелаж, кто-то просто сидел, прислонившись к мачте, и курил трубку. Взгляды скользнули по Сиэлю — кто-то отвернулся, кто-то проводил чуть дольше, чем следовало. Он прошёл мимо, не ускоряя и не замедляя шага.       Солнце стояло уже не в зените, но всё ещё жарило нещадно. Дерево палубы нагрелось так, что даже сквозь подошвы сапог чувствовалось тепло. Сиэль прищурился, щитком прикрывая глаза от слепящего света, и направился к люку, ведущему в лазарет.       Внизу было прохладнее. Не намного, но хотя бы солнце не било прямо в глаза.       Он толкнул дверь и шагнул внутрь.       Базиль сидел за столом, склонившись над какой-то корзиной, и что-то делал. Сиэль замер на пороге, наблюдая.       Мальчишка не заметил его. Он был так увлечён своим занятием, что даже не поднял головы. Язык его высунулся изо рта и застыл на верхней губе — сосредоточенный, смешной, совсем ещё ребёнок.       Точно ребёнок.       Сиэль смотрел на эту картинку и чувствовал, как внутри что-то медленно, тяжело переворачивается. Не больно, нет. Скорее, сосуще, где-то под рёбрами.       Базилю было... сколько? Одиннадцать? Двенадцать? Сиэль не спрашивал. В такие вещи на корабле не принято лезть, если сам человек не расскажет. Но лицо — круглое, ещё по-детски мягкое, шея тонкая, руки узкие. И этот язык, высунутый от усердия.       Мальчишка. Самый настоящий мальчишка, который должен бегать по зелёным лугам, драться деревянными мечами и таскать девчонок за косички. А не сидеть в душном лазарете пиратского корабля, перебирая грязные бинты.       Сиэль моргнул и отогнал мысль.       Он сам был таким. Нет, не так — он был другим. Графский сын, белые рубашки, гувернёры, уроки. Но эта грань... этот момент, когда детство кончается, а начинается что-то другое, тяжёлое, взрослое, обязательное — он помнил его. Помнил, как вдруг перестал быть ребёнком, потому что надо было. Потому что некому больше. Потому что если не ты, то кто?       Базиль сейчас был на этой грани. Может, уже перешагнул.       Сиэль шагнул вперёд, и скрип половиц выдал его присутствие.       Базиль вздрогнул, поднял голову. Язык быстро спрятался, лицо вытянулось в испуганную гримасу, но, увидев, кто это, сразу расслабился.       — Доктор! — он чуть не подпрыгнул на месте. — Я уже почти всё сделал. Вот, бинты перебрал, которые чистые, а которые стирать, вот тут положил, а рома... то есть, в роме замочил, как вы велели. Только он весь выдохся, надо бы ещё...       Сиэль подошёл ближе и опустился на табурет напротив.       Сил не было. Вообще никаких. Не на раздражение, не на крик, не даже на обычную свою холодную колкость. Только усталость, глубокая, выматывающая, как после долгой операции, когда стоишь десять часов подряд и потом не чувствуешь рук.       Но Базиль ждал. Смотрел снизу вверх, в глазах — надежда и тревога, и этот дурацкий язык снова показался на секунду, прежде чем мальчишка его прикусил.       Сиэль взял пару чистых бинтов из корзины, осмотрел.       — Хорошо, — сказал он ровно. — Края ровные, ниток не торчит. Складываешь правильно.       Базиль расцвёл. Улыбка выскочила на лицо, вся, целиком, даже уши, кажется, порозовели.       — Но вот эти, — Сиэль ткнул пальцем в другую стопку, — перекручены. Если такой бинт наложить, он будет давить неравномерно. И края загнуты — они будут царапать кожу. Переделай.       Улыбка сползла, но не исчезла полностью. Базиль кивнул, подвинул к себе бинты и начал разворачивать, старательно расправляя каждый.       Сиэль смотрел, как работают его пальцы — неуклюжие ещё, но уже цепкие. Мальчишка старался. И это было видно невооружённым глазом.       — Вот так, — Базиль протянул переделанный бинт. — Теперь правильно?       Сиэль проверил. Кивнул.       Базиль выдохнул с облегчением.       — Доктор, — начал он осторожно, косясь на Сиэля из-под чёлки. — А вот эти... ну, бинты которые, их обязательно в роме мочить? Нельзя просто водой? Или чем-то другим?       Сиэль устало прикрыл глаза на секунду, собирая мысли.       Вопросы. Хороший знак. Значит, думает, а не просто тупо делает. Значит, есть голова на плечах.       — Ром дезинфицирует, — объяснил он, не открывая глаз. — Вода — нет. В воде бактерии размножаются. Если намочишь бинт в простой воде, через день он будет гнить. А ром убивает всё, что может вызвать заражение.       Базиль задумался. Сиэль видел это по тому, как мальчишка перестал вертеть в руках бинт и замер, шевеля губами.       — А почему... — начал он, запнулся, сглотнул. — Почему тогда не всё? Ну, почему не всё в роме макать? Раны там, инструменты? Было бы же проще, да?       Сиэль открыл глаза. Посмотрел на Базиля — тот сидел, слегка подавшись вперёд, и в глазах его горело то самое живое, цепкое любопытство, которое у Сиэля всегда вызывало смешанное чувство: уважение и лёгкое раздражение одновременно.       — Потому что ром — это спирт, — сказал он медленно. — Спирт убивает всё. Не только плохое, но и то, что помогает ране заживать. Если залить свежий порез ромом, боль будет дикая, ткани повредятся, и затягиваться будет дольше. Поэтому в чистую рану — только чистую воду или слабый отвар трав. А ром — для грязных, заражённых. И для инструментов. Чтобы не занести заразу.       Базиль слушал, раскрыв рот. Потом кивнул, энергично, часто.       — Понял, — сказал он. — То есть, надо понимать, когда что. Не всё подряд.       — Именно.       Сиэль откинулся на спинку стула и прикрыл глаза снова. В голове всё ещё было вязко, медленно, но этот разговор — спокойный, неторопливый, без надрыва — почему-то не утомлял. Может, потому что Базиль не лез с глупостями. Может, потому что сил не было на злость. А может, просто потому, что мальчишка был искренним.       — Доктор, — голос Базиля прозвучал тише, неувереннее. — А вы... вы устали? Выглядите так, будто не спали.       Сиэль не ответил сразу.       Не спал. Но не об этом сейчас.       — Всё нормально, — сказал он коротко. — Работай.       Базиль кивнул и снова склонился над бинтами. Язык снова высунулся наружу — привычка, детская, смешная.       Сиэль смотрел на него и думал.       О детстве, которого не было. О том, как быстро оно кончается, когда приходит беда. О том, что Базиль сейчас, наверное, уже забыл, каково это — просто играть, просто жить, просто не думать о том, что завтра может не наступить. Или не забыл, но уже привык.       Как он сам когда-то.       Он посмотрел на свои руки — на сбитые ладони, на въевшуюся грязь под ногтями, на следы вчерашних мозолей. Руки хирурга. Руки, которые теперь учатся махать саблей. Руки, которые будут держать скальпель и деревяшку, и...       — Доктор?       Сиэль поднял глаза. Базиль смотрел на него, чуть наклонив голову, как птичка, и в глазах его было беспокойство.       — Всё в порядке, — повторил Сиэль. — Проверь ещё раз, где ты перекрутил.       Базиль кивнул и вернулся к работе.       Прошло, наверное, минут двадцать. Сиэль потерял счёт времени — впервые за долгое время позволил себе просто сидеть, смотреть и говорить, не торопясь, не оглядываясь на часы, не прикидывая, что там дальше по расписанию.       Базиль слушал. По-настоящему слушал, не делая вида, не кивая машинально, а именно слушая — с приоткрытым ртом, с чуть наклонённой головой, с этим смешным, совершенно детским выражением сосредоточенности, которое делало его похожим на птенца, высунувшегося из гнезда.       — ...поэтому если рана уже начала гноиться, сначала вычищаешь, — говорил Сиэль, показывая на старом бинте, как именно надо накладывать компресс. — Только потом заливаешь ромом. Понял?       — Понял, — Базиль кивнул, быстро, энергично. — Сначала вычистить, потом залить, потом перевязать. А если гноя много?       — Тогда сперва промыть слабым отваром коры ивы. И только когда уйдёт основная грязь — ром.       — А если не уйдёт? — мальчишка нахмурился, и эта морщинка на лбу, совсем не детская, вдруг резанула Сиэля. — Если совсем запущено?       — Тогда режешь, — сказал Сиэль ровно. — Вырезаешь омертвевшее, чистишь, зашиваешь заново.       Базиль сглотнул. Глаза его чуть расширились, но он не отвёл взгляда. Смотрел, впитывал, запоминал.       Сиэль наблюдал за ним и чувствовал что-то странное. Не то чтобы тепло — нет, не то слово. Скорее, лёгкое, почти неуловимое удовлетворение от того, что это не пропадает впустую. Что мальчишка не тупит, не пугается, не лепечет «ой, страшно», а слушает и кивает, и даже морщинка эта — серьёзная, взрослая, неправильная для его возраста — была не от испуга, а от желания понять.       Он смотрел на Базиля и подумал о том, что этот ребёнок — один из тех, кто дышит другим воздухом. Не тем, которым дышит он сам. Не тем, которым дышали его учителя, его семья, его прошлая жизнь. Другим. Тяжёлым, солёным, пропахшим порохом и потом. И при этом смотрит так, будто видит что-то за пределами этого вонючего трюма, будто ему нужен не просто воздух, а что-то ещё.       Странные мысли.       — Ладно, — он откинулся на спинку стула. — Пока хватит. Потренируешься на простых перевязках, потом перейдём к сложному.       Базиль просиял, и от этой улыбки — открытой, радостной, совершенно детской — внутри снова что-то шевельнулось.       Приятно. Вот просто — приятно. Не больше. Сиэль не стал зацикливаться на этом чувстве, не дал ему разрастись, просто отметил и отложил в сторону, как кладут на полку лишний инструмент, который может пригодиться, но не сейчас.       Дверь лазарета распахнулась с таким грохотом, что Сиэль подскочил на месте.       Рука рефлекторно метнулась к поясу, где висела сумка со скальпелем, сердце ухнуло куда-то вниз и заколотилось где-то в горле. В ушах звенело — так резко тишина разорвалась этим ударом, что он не сразу понял, что случилось.       Крыса стоял на пороге. Лицо красное, глаза бегают, руки сжаты в кулаки. Он тяжело дышал, будто бежал всю дорогу, и смотрел на Сиэля исподлобья, зло, выжидающе.       — Я пришёл, — бросил он сквозь зубы. — Перевязку, говоришь, менять? Меняй.       Сиэль медленно выдохнул, убирая руку от пояса. Сердце всё ещё колотилось, где-то в груди неприятно саднило от резкого скачка напряжения.       — Хлопать дверью было обязательно? — спросил он ровно.       — Чего? — Крыса дёрнул плечом.       — Дверь. Ты её чуть с петель не снёс. Слетит — чинить будешь?       Крыса оскалился:       — Мне твоя дверь не нужна. Ты мне ногу посмотри, и я пошёл.       Сиэль поднялся с табурета медленно, давая себе время успокоиться. Взглянул на Базиля — тот сидел, притихший, с круглыми глазами, и смотрел то на Крысу, то на Сиэля, явно не зная, чего ждать.       — Хорошо, — сказал Сиэль. — Раздевайся. Сядь.       Крыса скинул рубаху через голову, плюхнулся на скамью, вытянул ногу. Повязка на бедре была грязная, серая, кое-где проступали бурые пятна. Сиэль поморщился. Неделю не менял, идиот.       Он уже хотел взять ножницы, чтобы разрезать, но вдруг остановился.       — Базиль, — позвал он.              Мальчишка дёрнулся, выпрямился.       — Иди сюда. Снимай повязку.       Базиль подошёл. В глазах его был небольшой страх, но он послушно протянул руки.       Крыса дёрнулся, отодвинулся по скамье.       — Это ещё что? — голос его стал резким, срывающимся. — Ты чего, доктор? Это чё за малолетка? Он мне ногу трогать не будет! Скажи ему, чтоб отошёл!       Базиль замер на месте, опустил руки. Плечи его напряглись, он смотрел на Сиэля, и в этом взгляде было столько... страха? Обиды? Сиэль не разбирал.       — Сядь, — сказал Сиэль Крысе. Голос его был спокойным, ровным, без единой ноты, которая могла бы выдать внутреннее напряжение. — И замолчи.       — Да пошёл ты! — взвился Крыса. — Я к тебе пришёл, к доктору, а не к сопляку этому! У него ещё молоко на губах не обсохло! А ты его на меня напускаешь? Он же даже в руки ничего не держал, небось!       — Держал, — сказал Сиэль всё тем же тоном. — И уже умеет. А ты, я смотрю, даже повязку сменить не можешь. Лежал бы сейчас с гангреной, если бы я не настоял.       Крыса замер с открытым ртом. Глаза его бегали — от Сиэля к Базилю, от Базиля к двери, от двери обратно.       — Моя работа, — продолжил Сиэль, — лечить. Его работа — учиться. И ты сейчас будешь сидеть смирно, пока он снимет повязку и скажет, что там. А потом я сам посмотрю и сделаю всё как надо. Всё под моим надзором, понял?       Он выдержал паузу, давая словам осесть. Крыса дышал тяжело, шумно, ноздри раздувались. Но он не двигался с места.       — Если нет, — добавил Сиэль мягче, но не уступая, — можешь идти. Прямо сейчас. И больше не приходи. Будешь сам себе ногу лечить, как умеешь. Раз ты такой умный.       Базиль стоял, прижав руки к груди, и смотрел на Крысу. Мальчишка боялся — Сиэль видел это по тому, как напряжены его плечи, как побелели костяшки. Но он не отступал.       Крыса скосил глаза на Сиэля, потом на Базиля, потом снова на Сиэля. Дёрнул щекой. Сплюнул в угол.       — Делай, — бросил он глухо. — Но если больно сделает — я ему руки повыдёргиваю.       — Не повыдёргиваешь, — сказал Сиэль спокойно. — Сядь ровно.       Он кивнул Базилю. Тот перевёл дыхание, подошёл ближе, опустился на колено перед скамьёй.       Руки его дрожали — Сиэль видел эту дрожь. Но мальчишка взял себя в руки, аккуратно подцепил край грязной повязки и начал разматывать.       Сиэль стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел.       Крыса сидел, вцепившись пальцами в край скамьи. Глаза его бегали, но он молчал. Базиль работал медленно, осторожно, стараясь не причинять боли. Повязка поддавалась плохо — присохла к ране в нескольких местах, приходилось отмачивать водой из миски, которую Сиэль молча пододвинул.       — Да быстрей ты, — не выдержал Крыса.       — Быстро не получится, — ответил за Базиля Сиэль. — Присохло. Если рвануть — будет хуже.       Базиль кивнул, даже не поднимая головы, и продолжил.       Сиэль наблюдал за его руками, за тем, как мальчишка сосредоточенно смачивает тряпицу, как осторожно отделяет бинт от раны, как старается не касаться самой раны пальцами. Всё правильно. Всё так, как он учил. И даже эта медлительность была уместна.       Где-то на задворках сознания мелькнула мысль — о том, что эти люди, такие разные, такие чужие, на самом деле сделаны из одного. Та же кожа, те же кости, та же кровь. Крыса сейчас сидит и злится, но его тело — просто тело. Такое же, как у всех. Такое же, как у самого Сиэля.       Они любят свои лица в свежих газетах, но на следующий день газеты тонут в клозетах.       Здесь нет газет. Здесь только кожа, мышцы, раны, которые гноятся, если не лечить. И глаза, которые смотрят волком, но в них то же самое, что и у всех.       Сиэль моргнул, прогоняя наваждение.       — Готово, — сказал Базиль тихо.       Он отложил снятую повязку в сторону, наклонился, разглядывая рану. Сиэль видел её и без того — края покраснели, но гноя нет, воспаление слабое, за неделю могло быть куда хуже. Базиль, видимо, тоже понял, потому что выдохнул чуть свободнее.       — Края красные, но не опухло, — сказал он, косясь на Сиэля. — Гноя нет. Надо промыть и перевязать.       — А если не промыть? — спросил Сиэль, проверяя.       — Тогда воспаление усилится, — ответил Базиль без запинки. — И начнётся нагноение.       — Чем будешь промывать?       — Сначала слабым отваром коры ивы, чтобы снять воспаление. Потом, если нужно, ромом. Но сейчас не нужно, просто чистая вода и свежая повязка.       Сиэль кивнул. Крыса смотрел на них обоих, переводил взгляд с одного на другого, и на лице его постепенно проступало что-то недоверчивое.       — Отойди, — сказал Сиэль Базилю. — Теперь я.       Он подошёл, осмотрел рану сам. Всё верно. Ничего опасного. Крысе просто повезло, что он не запустил сильнее.       — Повезло тебе, — сказал он вслух. — Могло быть хуже.       Крыса хмыкнул, но ничего не ответил.       Сиэль быстро промыл рану, наложил свежую повязку, закрепил. Всё — чисто, аккуратно, без лишних движений.       — В следующий раз приходи, когда надо, а не когда захочешь, — сказал он, отступая. — И дверью не хлопай. Ясно?       Крыса поднялся, натянул рубаху, посмотрел на Базиля, потом на Сиэля.       — Ясно, — буркнул он и, уже выходя, бросил через плечо: — Ладно, доктор. Спасибо.       Дверь закрылась — на этот раз тихо.       Базиль выдохнул так шумно, будто всё это время не дышал. Сиэль обернулся к нему.       — Молодец, — сказал он коротко. — Всё правильно сделал.       Базиль просиял. И в этой улыбке, детской, счастливой, Сиэль вдруг снова увидел того самого птенца, который только учится летать. Может быть, не все в этом мире рождены для того, чтобы задыхаться в чужом воздухе. Может быть, кто-то, как Базиль, сможет научиться дышать там, где другие только выживают.       — Теперь бинты перебери, — сказал он. — Те, что в роме вымочены, отожми и развесь сушиться. И стол вытри.       — Сделаю, доктор, — Базиль кивнул и, уже подходя к корзине, обернулся. — Доктор, а он... ну, Крыса... он же всё-таки пришёл.       — Пришёл, — согласился Сиэль.       — И даже спасибо сказал.       — Сказал.       Базиль помолчал, потом добавил тихо:       — А вы его не боитесь? Он же такой... злой.       Сиэль посмотрел на мальчишку. На его серьёзное лицо, на морщинку между бровями.       — Нет, — сказал он просто. — Не боюсь.       Потому что бояться — бесполезно. Потому что Крыса — такой же человек, как все. С такой же кровью, такими же костями, такими же страхами. Просто он ещё не понял, что страшнее всего — не боль и не смерть, а то, что остаётся после, когда понимаешь, что всё, что ты делал раньше, можно было делать лучше. Но времени уже нет.       Сиэль отвернулся к полке с травами и начал перебирать склянки, давая Базилю возможность заняться делом.

***

      Сиэль сидел в каюте капитана, откинувшись на спинку стула у дальней стены, и слушал.       Голоса Смерча и Сабли звучали приглушённо, будто сквозь толщу воды — он слышал слова, но не цеплялся за них, позволяя течь мимо, как течению. Руки его лежали на коленях, пальцы сами собой ощупывали край столешницы — дерево здесь было гладким, отполированным до блеска, без заноз, без шероховатостей. Хорошая вещь. Дорогая. Не для пиратского корабля.       — ...если брать южнее, то встанем на неделю, не меньше, — голос Сабли был хриплым, усталым. — А если через пролив, то...       — Через пролив — значит прямо к нему в пасть, — перебил Смерч. Спокойно, без нажима, но так, что возражений не оставалось. — Гром не дурак. Он будет ждать именно там.       Сиэль провёл пальцем по стыку двух досок, чувствуя едва заметный шов. Под подушечкой ощущалась прохлада, почти неуловимая, но реальная. Странно. Он не думал о том, что дерево может быть холодным. Странно вообще думать о дереве, когда речь идёт о путях отступления, о чужих водах, о человеке с тремя кораблями, который жаждет крови.       — Тогда восточнее, — Сабля, видимо, водил пальцем по карте. — Здесь течение слабее, можно пройти быстрее, если...       — Если ветер будет попутный, — закончил Смерч. — А если нет? Стоять на месте и ждать, пока нас нагонят?       Пальцы Сиэля замерли на краю стола. Он смотрел на свою руку — на сбитые костяшки, на въевшуюся в кожу грязь, на мозоли, которые ещё неделю назад были гладкими и чистыми. Рука хирурга. Та самая, которая держала скальпель в операционной, которая выводила рецепты каллиграфическим почерком, которая касалась шёлка и пергамента.       Скоро она станет грубой. Как у них.       Он перевёл взгляд на матросов, мелькавших за мутным стеклом иллюминатора. Кто-то тащил канат, кто-то перекликался с марса, кто-то просто сидел, прислонившись к мачте, и курил трубку. Их лица сливались в одно — загорелые, обветренные, с глубокими морщинами, которых у них ещё не было, а теперь будут всегда. Те же носы, те же скулы, те же челюсти. Кожа, мышцы, кости. Анатомический театр, где все роли уже распределены.       Внутри у него вдруг похолодело. Не от страха — нет, от чего-то другого, более глубокого, более липкого. Будто холодная волна прошла по позвоночнику, задержалась в груди, не желая уходить.       Неужели он такой же?       Та же кровь. Та же плоть. Те же органы, которые однажды откажут, перестанут работать, и его — как и любого из них — можно будет вскрыть, разрезать, разложить по частям. Кости отдельно, мышцы отдельно, сердце, лёгкие, печень.       В Лондоне он стоял над вскрытыми телами и чувствовал себя другим. Выше. Дальше. Не таким, как эти безликие мертвецы на столе. Он изучал их, он знал их, но он не был ими.       А теперь?       Он провёл рукой по лицу — по щеке, по скуле, по подбородку. Кожа. Просто кожа. Под ней — кости, мышцы, сосуды. То же самое, что и у Крысы, который час назад сидел на скамье в лазарете и злобно сверкал глазами. То же самое, что и у Сабли, который сейчас склонился над картой, морща лоб. То же самое, что и у Смерча, который стоял у шкафа с бумагами, перебирая какие-то листы.       Их смех — резкий, хриплый, не знающий границ. Их слёзы — солёные, как у всех. Их страх — такой же липкий, такой же глупый, такой же неизбежный.       Им всегда всего не хватает. Денег, рома, свободы, жизни. Им всегда мало. Даже когда они получают, что хотели, им снова чего-то не хватает. И они снова идут, снова гребут, снова рубят, снова умирают.       Сиэль сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвила, вернула в каюту, к голосам, к карте, к спору.       — ...тогда остаётся только один путь, — голос Смерча звучал глуше, задумчивее. — Севернее островов. В обход. Дольше на две недели, но безопаснее.       — Две недели — это много, — возразил Сабля. — Провизия...       — Провизия есть, — Смерч отложил бумаги и подошёл к столу. — Воды нальём на островах. А свежее мясо добудем по пути. Лучше потратить время, чем нарваться на Грома.       Сиэль смотрел на карту, расстеленную перед ними. Линии, точки, изгибы берегов. Бумага пожелтевшая, потёртая по сгибам, с пометками на полях. На ней не было ни крови, ни пота, ни страха. Только сухие, холодные линии, по которым кто-то когда-то проплыл и вернулся, чтобы нарисовать.       — А если он догадается? — спросил Сабля. — Если тоже пойдёт в обход?       Смерч усмехнулся краем губ, поправляя упавшую на лицо прядь чёрных волос.       — Тогда будем решать, когда увидим.       Он обернулся к Сиэлю, и взгляд его был спокойным, изучающим.       — Доктор, у тебя есть что добавить?       Сиэль поднял голову. Встретил этот взгляд — тяжёлый, цепкий, но без насмешки. Потом перевёл глаза на карту.       Он мог бы сказать. Мог бы провести пальцем по другой линии, указать на мель, о которой когда-то читал в лондонских архивах, на течение, которое французы открыли три года назад и держали в секрете. Но сейчас это не имело значения. Сейчас решали не карты и не знания. Решали ветер, вода, удача и то, насколько далеко готов зайти капитан, чтобы не встретиться с врагом лицом к лицу.       — Северный путь, — сказал он ровно. — Дольше, но надёжнее. Гром не дурак, но он жадный. Он будет ждать на короткой дороге.       Сабля хмыкнул, не то соглашаясь, не то сомневаясь. Смерч кивнул, коротко, и снова склонился над картой.       — Тогда решено. Идём на север.       Сиэль откинулся на спинку стула и снова уставился в иллюминатор, на волны, на горизонт, на серое небо, сливающееся с водой.       Он не был таким, как они.       Он не хотел быть таким, как они.       Но чем дольше он смотрел на это бесконечное, пустое, равнодушное море, тем больше чувствовал, как грань между «он» и «они» становится тоньше, размывается, исчезает. И от этого холодело внутри с новой силой.       Путь обсудили быстро. Смерч провёл пальцем по карте ещё раз, очертив предполагаемый маршрут, кивнул сам себе и отступил от стола, давая понять, что тема закрыта.       — С провизией разберёмся на месте, — сказал он, убирая карту в ящик. — Свежее мясо возьмём на островах, если повезёт. Если нет — рыба. Воды наберём.       Сабля кивнул, откинулся на спинку стула и вдруг, будто вспомнив что-то, повернулся к Сиэлю.       — А ты, Дьявол, как? Не подохнешь без нормальной еды? А то капитан тебя, я смотрю, особо кормит, а остальным — по одному разу.       Сиэль поднял глаза. Сабля ухмылялся, но в ухмылке не было злобы — так, обычная подколка, которой на корабле обменивались постоянно.       — Не подохну, — ответил он ровно. — Я вообще мало ем.       — Это видно, — хмыкнул Сабля, окидывая его взглядом. — Тощий, как щепка. С таким питанием скоро ветром сдувать начнёт.       — Зато быстрее бегаю, — парировал Сиэль, не меняя выражения лица.       Сабля хмыкнул громче, и даже Смерч, который стоял у шкафа, перебирая какие-то бумаги, чуть повернул голову, бросив короткий взгляд в их сторону.       Разговор, казалось, перешёл в спокойное, ленивое русло. Сабля закинул ногу на ногу, откинулся на спинку, явно расслабляясь после долгого стояния над картой. Смерч сел за стол, положил руки на столешницу, переплёл пальцы. Сиэль сидел прямо, руки на коленях, и чувствовал, как где-то под рёбрами медленно нарастает тяжесть.       Дышать было трудно.       Каюта была небольшой, даже для капитана. Смерч держал её в чистоте, проветривал, насколько это было возможно на корабле — в углу стояла кадка с сухими травами, пахло деревом и чем-то едва уловимо цитрусовым, может, корками, разложенными от сырости.       Сиэль сидел прямо, руки на коленях, и чувствовал, как где-то под рёбрами медленно нарастает тяжесть. Он незаметно, глубоко вдохнул через нос, пытаясь прогнать это ощущение, но лёгкие словно наткнулись на невидимую стену — воздух входил, но не приносил облегчения.       Сабля что-то говорил о матросах, о том, кто как проявил себя. Сиэль слышал слова, но они проходили мимо, не задерживаясь. Он кивнул, когда на него бросили взгляд, и снова уставился на полку с книгами, на корешки, которые уже разглядывал в прошлый раз.       Пальцы под столом нашли край рукава и принялись теребить его — машинально, почти незаметно. Сиэль сам не заметил, когда это началось. Просто руки надо было куда-то деть, чтобы не лежали без дела, не привлекали внимания.       — …а этот, Крыса, говорят, к тебе наконец-то пришёл, — голос Сабли вырвал его из полудрёмы. — Я правду слышал?       Сиэль поднял глаза. Сабля смотрел на него с живым, почти детским любопытством, и в глазах его прыгали чёртики.       — Пришёл, — подтвердил Сиэль.       — И что, дал себя полечить?       — Дал.       — Ого, — Сабля присвистнул. — А мы уже спорили, кто сколько ставит, что он без ноги останется. Жирник говорил — отрежет, он же упрямый, как осёл. А я говорил — нет, Дьявол его всё-таки затащит.       Сиэль поморщился:       — Не затащил. Сам пришёл. После того как я сказал, что если не придёт, может больше не приходить.       — Ну вот, — Сабля развёл руками, — а говоришь, не затащил. Это и есть затащил.       Смерч, сидевший напротив, чуть приподнял бровь, но промолчал. Сабля, заметив, что аудитория внимает, продолжил с явным удовольствием:       — А ты вообще знаешь, чего Крыса боится больше всего? Не смерти, нет. Он крови боится. Самой обыкновенной крови. Как увидит — белый становится, как полотно. А в прошлый раз, когда его ранили, говорят, он чуть в обморок не грохнулся, пока его волокли. Представляешь? Пират, который крови боится.       Сиэль невольно представил. Крыса — тощий, суетливый, с вечно бегающими глазами, который при виде собственной крови бледнеет и хватается за стены. В этом было что-то почти комичное. Но вслух он ничего не сказал, только уголок рта дёрнулся.       Сабля, заметив это, просиял.       — Вот-вот! Я же говорю. А ты, Дьявол, молчун. Сидишь, как сыч, ничего не рассказываешь. А у тебя, наверное, всякого в лазарете происходит. Ты хоть рассказывай иногда, интересно же.       — Мне некогда рассказывать, — сухо ответил Сиэль. — Я работаю.       — Ну и что? А мы тут без тебя скучаем, — Сабля подмигнул. — Вон, капитан тоже всё молчит, молчит. Хоть бы ты иногда слово вставлял.       Смерч фыркнул, не поднимая головы от бумаг, которые разбирал на столе.       — Я говорю, когда нужно, — сказал он негромко. — В отличие от некоторых.       — А я когда хочу, — парировал Сабля без капли смущения. — Мне не жалко.       Сиэль смотрел на них и чувствовал, как в груди медленно разливается что-то тяжёлое. Не боль, нет. Скорее, усталость от того, что приходится сидеть здесь, среди них, дышать одним воздухом, слушать эти разговоры. С каждым вдохом грудная клетка расширялась чуть меньше, чем нужно. Постоянно не хватало. Он снова незаметно втянул воздух носом — и снова наткнулся на ту же стену.       — Кстати, о твоём мальчишке, — вдруг сказал Смерч, и Сиэль вздрогнул, возвращаясь в реальность. — Базиль. Как он? Справляется?       Сиэль поднял глаза. Смерч смотрел на него спокойно, без насмешки, и этот взгляд — обычный, деловой — почему-то заставил внутренне напрячься ещё сильнее.       — Справляется, — ответил он коротко. — Учится. Работает. Вопросов много задаёт, но не глупых.       Смерч кивнул, и в этом кивке мелькнуло что-то одобрительное.       — А ты его, говорят, на палубу не пускаешь? — встрял Сабля, подаваясь вперёд. — Всё в лазарете держишь?       — Не держу, — поправил Сиэль. — Он сам хочет. Ему интересно. А на палубе ему делать нечего.       — Ну как нечего, — Сабля развёл руками. — Матросом мог бы стать. Вон, смышлёный парень, шустрый. Через пару лет уже толк был бы.       Сиэль посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на Смерча. Тот молчал, наблюдая за разговором со стороны.       — Матросом он стать не успеет, — сказал Сиэль ровно. — Потому что на палубе его убьют в первом же бою. А в лазарете он хотя бы научится перевязывать раны и, может быть, останется жив.       Сабля хмыкнул, но возражать не стал. Только крякнул, почесал затылок и бросил куда-то в сторону:       — Ну, может, и так. Добрый ты, Дьявол.       Сиэль чуть не поперхнулся.       — Добрый? — переспросил он с таким выражением, что Сабля заржал.       — Ну, не злой же. Вон, взял парня, учишь, кормишь, от смерти бережёшь. Добрый, — повторил он с нажимом, явно наслаждаясь реакцией.       Сиэль хотел огрызнуться, но вдруг понял, что внутри — в груди, в горле — что-то застряло, мешает говорить. Он промолчал, только дёрнул плечом и уставился в полку с книгами, делая вид, что разглядывает корешки.       — А откуда он вообще взялся, этот Базиль? — спросил Сабля, не унимаясь. — Я его раньше на корабле не видел. Когда его взяли?       Сиэль пожал плечами, не поворачивая головы:       — Понятия не имею. До меня он уже был.       — А говорили, его с прошлого рейда притащили, — Сабля, видимо, вспоминал, морща лоб. — Вроде как на каком-то захваченном судне нашли. С кем-то из команды был, не то с поваром, не то… Ну, неважно. А откуда он сам, знаешь?       Сиэль подумал.       Базиль. Мальчишка с круглым лицом, вечно высунутым языком от усердия и глазами, которые смотрели на мир с какой-то странной смесью страха и надежды. Имя. Акцент. Кудри, которые он вечно откидывал со лба, когда писал что-то в своей тетрадке.       — Из Франции, — сказал он не сразу. — Наверное.       — Француз? — Сабля оживился. — А по чём ты понял?       — Имя французское. Базиль. И волосы. Такие кудри только у французов бывают.       — Ого, — Сабля вытянул губы трубочкой, изображая удивление. — А ты, я смотрю, в этих делах разбираешься. Сам-то откуда?       Сиэль пропустил вопрос мимо ушей. Посмотрел на свои руки — сбитые костяшки, въевшаяся грязь, ссадины. Потом поднял глаза на Саблю и добавил, не меняя выражения лица:       — Истинный француз. Ещё бы усики отрастил — вообще не отличить.       Сабля замер. Смерч, который до этого молчал, разбирая бумаги, вдруг поднял голову и уставился на Сиэля. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? Интерес?       А потом Сабля заржал.       Громко, заливисто, хлопнув ладонью по столу так, что бумаги подскочили. Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову, и хохот его разнёсся по каюте, заставив вздрогнуть кого-то из матросов за дверью.       — Усики! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Усики отрастить! Француз, блять!       Смерч, который обычно не показывал эмоций, фыркнул. Коротко, будто поперхнулся, и тут же отвернулся к шкафу, делая вид, что ищет что-то на полке. Но плечи его дрогнули — один раз, другой.       Сиэль смотрел на них и чувствовал, как что-то странное происходит внутри. Не то чтобы ему было смешно — нет, он вообще не понял, что такого смешного он сказал. Но эти двое — капитан, который обычно держался с ледяным спокойствием, и штурман, который всегда был готов пошутить, но сейчас ржал так, что чуть не свалился со стула — вдруг стали… другими. Не командирами, не подчинёнными, не врагами. Просто людьми, которые смеются над дурацкой шуткой, которую даже не поняли толком.       Смех Сабли постепенно стих, перешёл в хриплое кряхтенье и наконец затих. Он вытер глаза рукавом, всё ещё улыбаясь во весь рот.       — Ну, Дьявол, — сказал он, качая головой. — А говоришь, не умеешь шутить.       — Я и не шутил, — буркнул Сиэль, чувствуя, как шею начинает заливать краска.             Сабля только рукой махнул, дескать, знаем мы таких. Смерч, наконец, отвёл взгляд от полки, и на лице его всё ещё держалось что-то вроде улыбки — сдержанной, едва заметной, но от того не менее удивительной.       — Француз, значит, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то новое, чего Сиэль раньше не слышал. — Будем знать.       Сабля, отдышавшись, снова встряхнулся и перевёл тему, как ни в чём не бывало.       — А слышали, что Жирник на днях учудил? — начал он, понижая голос до заговорщического шёпота. — Решил, что он, блядь, повар. Пошёл на камбуз, велел коку отдыхать, сам за котёл взялся.       Сиэль слушал краем уха, не поднимая головы. Пальцы под столом снова нашли рукав и принялись теребить ткань.       — И что? — спросил Смерч, и в голосе его прозвучало что-то вроде усталого любопытства.       — А то, — Сабля хлопнул себя по колену, — что он туда насыпал соли, видимо, от души. Такую баланду заварил, что её даже свиньи жрать отказались. А он стоит, ухмыляется, говорит: «Я, говорит, такой вкус специально придумал, чтобы мужики не объедались». Кок, когда вернулся, чуть его шумовкой не забил. Еле оттащили.       Смерч покачал головой. Не то чтобы осуждающе, скорее, с тем ленивым удивлением, с которым смотрят на детей, которые в очередной раз устроили пожар, пытаясь разжечь костёр.       — А этот, — Сабля, видимо, разогнался, и теперь его уже нельзя было остановить, — этот, который с марса упал, помните? Ногу сломал, а Дьявол его, — он кивнул в сторону Сиэля, — заштопал так, что теперь бегает быстрее, чем до этого. Хотя, может, ему просто страшно стало, что доктор снова до него доберётся.       Сиэль не ответил. Ткань рукава под пальцами истончилась до предела, и он почувствовал, что ещё немного — и порвётся. Он разжал пальцы, положил руки на колени, сцепил их в замок.       — А Крыса, кстати, — Сабля, видимо, только сейчас вспомнил, — говорят, у него баба на Тортуге осталась. И он туда каждый раз ломится, когда в порт заходим. Капитан, может, знаешь?       Смерч молчал. Сабля, не дождавшись ответа, продолжил:       — И баба эта, говорят, не простая. Трактирщица. Вдова. Богатая, если верить слухам. Крыса к ней всё ходит, носит чего-то, а она его гоняет, как мальчишку. Только он всё равно ходит. И чего ему там надо, ума не приложу.       — Может, любит, — подал голос Смерч, и в голосе его прозвучало что-то, что заставило Саблю закашляться от смеха.       — Любит! Крыса! — Сабля аж подпрыгнул на стуле. — Да он, кроме своей шкуры, никого не любит! А туда его, видать, не шкурой тянет.       Он заговорщически подмигнул, но Смерч уже отвернулся к окну, и на лице его снова застыла обычная маска спокойствия.       — А ты, Дьявол, — Сабля вдруг повернулся к Сиэлю, — как? Не тянет никого? На Тортуге, говорят, девки — огонь.       Сиэль поднял голову. Посмотрел на Саблю в упор.       — Я работаю, — сказал он. — Мне некогда.       Сабля хмыкнул, но лезть не стал. Только покачал головой с видом человека, который всё понял, но вслух говорить не будет.       Сиэль снова опустил глаза. Пальцы на коленях сцепились так, что побелели костяшки.       Внутри вдруг стало холодно. Не от страха, нет. От чего-то другого, что он не мог назвать.       Странно было сидеть здесь, среди них, слушать их разговоры, их смех, их сплетни. И думать о том, что они такие же. Такая же кровь. Такие же кости. Те же глаза, те же рты, те же руки, которые могут убивать, могут любить, могут смеяться над дурацкой шуткой про усы.       А он? Неужели он такой же?       Рука сама собой поднялась к лицу, провела по щеке, по скуле, по подбородку. Кожа. Просто кожа. Под ней — мышцы, сосуды, нервы. То же самое, что у Крысы, который боится крови. То же самое, что у Жирника, который чуть не отравил всю команду. То же самое, что у Сабли, который сейчас рассказывал очередную байку, размахивая руками.       Они отдали бы немало за пару крыльев. За третий глаз. За руку, на которой четырнадцать пальцев. Им нужен для дыхания другой газ.       А ему? Ему тоже нужен другой воздух. Не этот — спёртый, тяжёлый, чужой. А тот, которым он дышал раньше. Тот, где было место книгам, тишине, чистоте. Тот, где он не сидел в чужой каюте, не слушал чужие сплетни, не теребил рукав рубашки, потому что не знал, куда деть руки.       — …а этот, рыжий, помните? Который всё норовил в карты обыграть. Так он вчера…       Голос Сабли тек и тек, как вода, которую не остановить. Смерч иногда вставлял слово — коротко, сухо, но Саблю это не смущало, он подхватывал любую нить и тащил дальше. Сиэль сидел, слушал, кивал, когда на него смотрели, и чувствовал, как с каждым вдохом грудь сжимается всё сильнее.       Он не такой. Он не может быть таким.       Но чем дольше он сидел здесь, среди них, тем больше эта уверенность таяла, как лёд на солнце. Потому что они дышали. Потому что они смеялись. Потому что они жили — так, как умели, так, как могли, так, как их научила жизнь.       А он? Чем он лучше? Тем, что знает латынь? Тем, что умеет резать по живому? Тем, что его руки когда-то держали не только скальпель, но и перо?       Он опустил глаза на свои пальцы — сбитые, грязные, с обломанными ногтями. Руки хирурга. Руки убийцы. Руки человека, который неделю назад полоснул кого-то скальпелем и даже не поморщился, когда кровь брызнула на лицо.       Такой же.       Или уже?       — Доктор, — голос Смерча вырвал его из мыслей. — Ты с нами?       Сиэль поднял голову. Смерч смотрел на него спокойно, чуть наклонив голову, и пряди чёрных волос упали на лицо, закрывая половину скулы.       — Я с вами, — ответил Сиэль ровно. — Слушаю.       Смерч посмотрел на него ещё секунду, потом кивнул и снова повернулся к Сабле, который уже рассказывал что-то о новом матросе, оказавшемся бывшим контрабандистом.       Сиэль выдохнул. Медленно, глубоко, стараясь, чтобы никто не заметил.       Воздух был тяжёлым. Но он научится дышать и таким.