teeth

Ложка описывает еще один круг в чашке с остывшим чаем и с тихим звяканьем ударяется о фарфор, когда Айзек перестает вращать пальцем, находясь на другом конце башни Яго. Он безвылазно торчит тут третий день. Саботирует занятия, на что все смотрят сквозь пальцы, не работает над проектом «реверс-машины» и только терзает карандашом листы скетчбука, раз за разом выводя на них один и тот же профиль. За день до этого сюда приходил Стоунхерст и пытался надавить на него, сказать, что у них нет времени на простой и поиск вдохновения. Айзек сначала вежливо ответил, что сам решит, когда продолжить изыскания, а когда Огастес не понял намека, то сказал, как бы невпопад: — Джуди постоянно приходит сюда. Играет среди оборудования. Ты бы велел ей держаться подальше, в лаборатории опасно. Ее может ударить током, она может обжечься о нагретый металл. Или просто слететь вниз по лестнице, запнувшись о ступеньку. Лицо Стоунхерста вытянулось. Несколько мгновений он еще вроде бы сомневался, что правильно считал подтекст, а потом просто развернулся и ушел. Айзек перестал даже переодеваться в форму Неверморца. Перед тем, как выйти сегодня из комнаты, он вытащил из шкафа старые джинсы и футболку с лого The Cure, накинул на все это длинное легкое пальто и тайными коридорами дошел до башни, пока его одноклассники были на занятиях. Он понимал, что сам был виноват в случившемся. На то, чтобы подсунуть Реджине те бланки для перепечатки (в трех экземплярах, чтобы эта идиотка хотя бы с третьего раза заметила слово «Хайд»), его толкнули крайние обстоятельства. Между ним и Фран пошла трещинка. Еще тонкая, почти невидимая, но грозившая, он это видел, стать разломом. Грозившая разрушить то, что всегда казалось ему незыблемым. Он никогда не ревновал Фран к нормисам из обычной школы в их городе. Может быть потому, что сам из-за больного сердца находился на домашнем обучении, и не лицезрел воочию, как она дружит, общается и играет с другими детьми. В Неверморе все было иначе. Айзек считал каждую секунду, что она уделяла не ему. С головой погрузившись в проект, который должен был избавить Франсуазу от ее второй, темной половины, он ждал, что она будет рядом. Но пока он корпел над расчетами и проводил исследования, Фран заводила новых друзей и участвовала во внеучебных активностях, навроде кастинга в школьную пьесу. Да, они все еще проводили время вместе. Этому способствовали автомобиль Орлоффа, кладбище Невермора и их с Гомесом комната, когда тот пропадал у Фрамп. Но этого было мало. Катастрофически мало. Айзек встает с места, на котором обосновался несколько часов назад. Машинально покусывая губу, он размышляет, не пройтись ли к обеденному залу, чтобы хотя бы издалека посмотреть на Фран. Он соврал ей. Дважды. Хладнокровно, абсолютно осознанно. Ему оставалось только отрицать свою роль в этом разоблачении, когда все пошло не по плану. Франсуаза была не права: похоже он был до ужаса плох в манипуляциях людьми. Она обошлась с ним жестоко тогда, за ширмой. Но у него не было права ни злиться, ни обижаться. Когда кровь перестала стучать у Айзека в висках, он наконец застегнул ширинку и отправился в башню, по пути думая лишь о том, сколько времени Фран понадобится, чтобы остыть и простить его. Она должна была его простить. Иначе быть просто не могло. Происходящему между ними они никогда не давали ни названия, ни оправданий. Не искали «смягчающих» обстоятельств, не занимались самообманом. Он любил и хотел только ее. Фран отвечала взаимностью. Они должны были быть вместе. Айзек давно думал о том, как уедет продолжать учебу в Европу и заберет Фран с собой. В другой стране, в новом городе, где никто не будет знать о характере их связи, они могли бы быть вместе открыто. Он наконец решается и покидает башню. Все теми же коридорами идет в Главный корпус и появляется в обеденном зале в тот момент, когда большая часть учеников еще стоит в очереди на раздаче. Айзек обводит взглядом длинный зал и, когда замечает Франсуазу, его механическое сердце на секунду замирает. Они с Мицуко довольно горячо спорят о чем-то с Реджиной и ее прихвостнями у одного из столов. Потом Мицуко хватает Фран за плечо и уводит от конфликта. И в этот момент Грегори Блан, парень Реджины, бросает в затылок Фран что-то вроде мясной тефтели и кричит ей вслед: — Ты гребанное чудовище! Айзек не думает и полсекунды. С того места, где он стоит, вскидывает руку вверх, телекинетически хватает Грегори за шкирку и резко дергает. Парень навзничь падает со стула, и всем своим долговязым телом подметает пол, пока Айзек тащит его к себе. В зале мгновенно поднимается шум. Все, и те кто в очереди, и те, кто уже ест, бросают свои дела и наблюдают за происходящим. Когда Грегори оказывается у ног Айзека, тот отбрасывает силу да Винчи. Он хватает Грегори за форменный галстук, наматывает его на кулак, как поводок, и тянет, сжимая петлю. Грегори придушено булькает. — В семье Найтов только одно чудовище, и это — я.        Голос Айзека звучит негромко, но так холодно и страшно, что окружающие невольно делают полшага назад.        — И если ты еще раз посмеешь сказать моей сестре хоть слово, бойню, подобную той, что случилась в Вудстоке, устрою тоже я. Ты уяснил?        Грегори, уже красный, кивает. Воздух разрезает визг Реджины и крик «Расступитесь!» от одного из преподавателей. Айзек отпускает противника и ищет лицо Фран в толпе. Она стоит на том же месте, где и была, когда он вмешался. Смотрит на него со смесью негодования и восторга, который не может скрыть, как ни старается.