Грядущих лет прекрасный урожай

It's my desire that you feed You know just what I need

You got power Over me

I give my all now, can't you see Why won't you set me free?

Замок, в детстве неустанно поражающий своим великолепием, теперь казался Эндрю сузившимся до двух помещений, мрачных и затхлых, и коридора, соединяющего их под тяжелыми каменными сводами. Зал малого совета и собственная спальня стали его темницей. В первом без конца велись переговоры. Слова «побег» ни разу не прозвучало ни за столом, ни в во дворе, ни в чертогах, куда редко выбирался Эндрю по острой нужде — принять лордов, которые вели к столице свои войска по его приказу. Ваймаку и Бетси удалось облечь отъезд Нила в очередную благородную легенду — спешное прощание было вызвано его преданностью родине, в очередной раз подвергнувшейся коварным атакам злопыхателей и завистников, и никто во всем королевстве не смог бы осудить его за резкое отлучение от двора. Но Эндрю видел, что многие из присутствующих той ночью в зале лордов и леди, знали, в чем на самом деле причина внезапной пропажи принца и не спешили поддерживать затею о вступлении в войну. Их согласия и не требовалось. Эндрю нынче мало волновали их домыслы и предложения. Необходимо было как можно скорее собрать армию, и гораздо большее значение в этом деле обретали действия, а не слова. Потому он редко впутывался в бурные обсуждения за столом советов, размышляя о своём до тех пор, пока подданные не взывали к его решению, истощенные спорами и безрезультатными попытками отсрочить неизбежное. Они имели право злиться и даже осуждать его, но не ослушаться. И в конце каждого заседания его вердикт оставался неизменным. Все знамёна до одного обязаны были подойти к стенам замка до того, как луна отощает. В королевстве не было дома, не принесшего ему присягу, не преклонившего колено в тронном зале, не давшего клятву ответить на его зов. Пригнать войско было такой же их обязанностью, каким являлось решение Эндрю выступить за море, какое бы сопротивление оно ни встречало. — И всё же мы можем отыскать убедительный довод избежать кровопролития наших людей, — велись беспрерывные разговоры об одном и том же. Эндрю так замучился слушать их, что подумывал запретить поднимать эту тему, но Бетси утверждала, что лучше пусть народ высказывает недовольства ему в лицо, чем строит козни за спиной. — Вы имеете в виду, мы можем найти оправдание клятвопреступлению? — холодно вопрошал он, заставляя смолкнуть шепотки за столом. — Ведь в договоре вполне ясно значилось, что Скалистый Удел предоставит Бухте защиту, подвергнись она новым нападкам. И все присутствующие здесь всласть распоряжались золотом, которым обеспечивал нас Залив все эти годы практически безвозмездно. Рано или поздно, господа, за него бы пришлось платить. Будем же благодарны, что момент этот наступил сейчас, когда перевезти кавалерию и пехоту через море предоставляется возможным с нашего берега, а не юга. — Но принц заявил, что мы не обязаны… — Принца здесь нет, — несдержанно рявкнул Эндрю, опасаясь, что напряжение, сосредоточившееся в центре лба, вот-вот рассечет ему голову. Невыносимо хотелось найти виноватых в деянии, за которое ответственность нес лишь он один. — И приказы вам отдает не он. — Поднявшись из-за стола, Эндрю ознаменовал конец заседания. Во дворе затрубили в рог. Теперь по пальцам можно было сосчитать дни, когда часовые на стенах замка оставались безмолвны. Из широких окон коридора Эндрю видел, как распахнулись высокие ворота, впуская внутрь лорда Уайлдса в компании свиты, включающей в себя гвардейцев, оруженосцев и латников. То была лишь малая часть людей, которых он привел за собой к столице. Остальные расположились снаружи. У стен замка раскинулись военные лагеря, являющие собой бесчисленные шатры, наскоро сооруженные стойла с лошадьми, требушеты и целую тьму рыцарей, солдат, наёмников и ремесленников. За командование лагерем отвечали сир Ваймак и сир Гордон, за Эндрю же по пятам следовал Кевин, столь же мрачный и сосредоточенный, сколь его король. Только вот после заката его верный рыцарь угождал в теплые объятия своего супруга, а Эндрю претила одна мысль о том, чтобы очутиться в холодной постели наедине со своими мыслями. Он занимал себя планированием и стратегией, заседаниями и приемами, аудиенциями и бумагами, а порой и монотонно точить меч казалось занятием более приятным, чем сходить с ума от тоски и ярости в четырех стенах своих комнат. Несколько раз он порывался отправить Нилу письмо, но между строк с официозными обращениями и предупреждениями о скором прибытии неизбежно проскакивали смертельно уязвленная гордость и обида. Нилу наверняка было не до переписок, да и Эндрю не желал довольствоваться жалким клочком бумаги в ответ на оскорбление, которое воткнул в его спину искусно зазубренным ножом жених. Или уже бывший жених, Эндрю до сих пор не пришел к внятному заключению, а размышления о свадьбе и ее возможной отмене доводили его до настоящего сумасшествия. На самом деле безумие одолевало его с пугающим постоянством. И таким же завидным, как гнев. Эндрю изнывал от него, будто от лихорадки, путаясь в мутных образах в своей постели, ощущая призрачные касания к разгоряченной коже, воскрешая в памяти фрагменты, от которых хотелось или лезть на стену, или сброситься с высочайшей башни замка. Эндрю едва не размозжил череп гвардейцу, пропустившему Нила через ворота в ночь отъезда. — По-твоему, ему следовало заслонить собой проход и заточить Нила в темницу, словно пленника? — отчитывала Бетси, наглухо захлопнув двери своих комнат. Принц отдал приказ, растерянно убеждал его рыцарь. Принц потребовал открыть двери и дать ему дорогу. Вы ведь сами наказали исполнять любую его прихоть. — Сделать его заложником? Конечно, нет. Но Бетси не понимала. Не слышала, какими обвинениями кидался в него Нил, не видела, как наполнялись ядовитым вызовом его глаза, как сверкали в них злые слезы, не чувствовала, как пропитывал зал кисло-вяжущий запах его разочарования. Если бы она хоть на мгновенье задержалась, если бы краем уха уловила интонацию чужого голоса, она бы знала, что нельзя было выпускать его. Только не так. Но Эндрю, разумеется, не мог сказать ей об этом, не мог обвинить ее в невежестве и слепоте, ведь она слишком хорошо знала его, слишком умело задавала вопросы, на которые он не хотел давать ответы. В сущности он не знал, как следовало поступить с Нилом в ту ночь. Эндрю даже не был уверен, хватило бы ему духу отказать Нилу самому, заявись он перед отъездом в его покои с просьбой дать ему отплыть. Эндрю позволил затянуть удавку на своей шее, не было смысла обвинять окружающих в том, что творил Нил — дергал ее, как и всякий, кому в руку угождал поводок. Нежный шелк потерял весь свой лоск и впивался в обнаженную кожу до кровавого следа, грозясь отсечь Эндрю шею, и он не смел прекратить эту пытку, страшась, что помимо нее Нил боле ничего не сможет предложить ему. Унижение, и столь невыносимое, раздирающее нутро чудовищным страхом упустить даже эту жалкую подачку. Еще пару лет назад он боялся, что Нил всю жизнь будет наказывать его презрением и холодом, сейчас же открывалась кошмарная перспектива на бездонную пустоту, ужасающее ничего. На непреодолимое расстояние, на возможность позабыть друг о друге, как о страшном сне. В случае Эндрю — о несбыточной мечте, подарившей ему жестокий намек на осуществление. Может, именно поэтому Эндрю на самом деле не слал воронов за море — трусил получить ясный и внятный ответ, отказ, очевидный в своей прозрачности. Сейчас у него оставался хотя бы клочок надежды, пусть и оскорбительно крохотный. И возможность пересечь море, чтобы поговорить с глазу на глаз, не дав Нилу шанса трусливо сбежать, нарушить еще одно обещание, поднять в груди новую свирепую волну. Больше него Эндрю ненавидел только самого себя. Но кое-что он все-таки мог. О, раздавать приказы ему удавалось отменно. После пары твердых заявлений пререкания кончились, безрадостная перспектива войны стала столь же безрадостной неизбежностью. Даже Ваймак, поначалу предпринимающий осторожные попытки воззвать к холодному рассудку и благоразумному выжиданию, увидел в Эндрю нечто неумолимое. Эндрю думал, что заработает мозоль на языке, твердя об одном и том же — долг, обязанность, клятва. Он вымуштровал в себе незыблемую решимость в том, что отказ в помощи, о которой его не просили, неизбежно приведет их дом к краху, лишит их слово всякого веса. Ему и самому удалось полноценно поверить в то, что в первую очередь им движет честь, а не одержимость вытрясти из Нила правду и увидеть его хотя бы еще один раз, пусть даже глаза его будут полниться равнодушием. Эндрю сам мог предложить ему только ярость и боль в ответ. Они бы затопили друг друга в удушливой ненависти, въевшейся под кожу при первой же встрече, и дело с концом. По его поручению Бетси вела переписку со Стюартом. Из его сообщений удалось узнать, что боевой гарнизон Бухты вряд ли выдержит долгую осаду, поэтому было решено вести войско к перешейку Молочной реки, где можно воспользоваться хотя бы территориальным преимуществом — холмами, с которых открывался хороший обзор на равнину, разделяющую Гнездо и Бухту. Залив располагал войском в составе пяти тысяч человек, по сообщениям доносчиков у противника солдат насчитывалось в три раза больше. Ваймак обещал, что Удел соберет около одиннадцати тысяч, но Эндрю потребовал, чтобы с юга призвали Джереми Нокса, королевство которого примыкало к их земле со стороны речных земель. Дед близнецов даровал им независимость тридцать лет назад, но отец Джереми, тогдашний лорд Златогорья, приносил клятву на верность, как и остальные подданные. Стоило напомнить ему о присяге предшественника. — Златогорье даст не больше четырех тысяч, — утверждал Ваймак, обдумывая приказ Эндрю. — И того пятнадцать тысяч. Вровень с Мориямами, но есть еще и Лола. У бастарда наверняка имеется своя армия. — Кровавый остров маленькое государство, — качал головой сир Гордон, — они соберут максимум полторы тысячи. — А Моро? — спросил Эндрю, утыкаясь взглядом в карту. Если бы семья Жана выделила хотя бы тысячу человек, это бы здорово им подсобило. Ведь война развязывалась из-за их сына в том числе. Но Стюарт утверждал, что все его письма, отправленные в Хрустальный Оплот, остались без ответа. — Они, скорее всего, будут выжидать, — протянул Ваймак, накрывая маленькую черную точку на карте каменной фигуркой с изображением лебедя. Ворон занял место в отметке Гнезда, морской конёк — около голубого полотна Серебряного Залива. — Когда станет ясно, чем закончится война, присоединятся к стороне победителя. Они не станут рисковать ради невольника. У Жана есть младшая сестра, и участь ее в случае нашего поражения будет незавидной. — Как он планировал сражаться с таким ничтожным количеством людей? — не сдержал злого обвинения Эндрю, впиваясь едким взглядом в фигурку морского создания, гобелены с которым до сих пор украшали некоторые залы и коридоры замка. В груди у него буйствовало. Разумеется, Нил, страдающий злокачественной юношеской самоуверенностью, лично поведет войско к перешейку, но в каком составе? Сколько придется ждать Мориям? И как долго будет собираться Нокс, лишая их самого драгоценного преимущества в этой битве — времени. Если Гнездо нанесет удар раньше, чем Эндрю приведет армию к Заливу, переломить исход войны будет задачей едва посильной. — Не забывай, что у Стюарта много друзей в море, — назидательно напомнил Ваймак, — и даже самый неумелый конюх в Заливе будет драться за свою землю свирепее, чем вышколенный рыцарь из Гнезда. — И будет стоить пятерых, — усмехнулся сир Гордон. Он казался одним из немногих, кого возможность скорого сражения прельщала. Затянувшийся мир казался ему скучным. Эндрю же просто не терпелось пустить кому-нибудь кровь. Вся эта вакханалия с Мориямами тянулась целую вечность, и Эндрю надеялся, что свадьба положит набегам и распрям конец, но, разумеется, всё не могло быть так просто. Да и не было никакой гарантии, что Нил бы не сбежал от него по другой причине. Так у Эндрю хотя бы была удобная возможность питать надежду, что его отъезд — совокупность скорбных событий, вылившаяся в невозможность и дальше терпеть их грызню. Но если Нил в открытую отказывался от его помощи, если требовал не вмешиваться, если лишал его шанса вступиться за себя… По всем расчетам, договор становился недействителен, Эндрю не выполнял основное его условие. Нил ведь сказал тогда у фонтана — соглашение оставалось в силе лишь потому, что им обоим это было удобно. Эндрю так потерялся в накатившем облегчении, что ему было невдомек, о чем на самом деле вещал Нил — у него просто не было другого варианта, кроме как подтвердить легитимность чужих подписей. Речь никогда не шла о свободе, речь шла о новой клетке, более узкой и тесной, о клетке, к которой бы пришлось привыкать вновь. Он просто выбирал меньшее из зол. Но теперь, когда даже брак с Эндрю не гарантировал его стране безопасность, в чем был его смысл? Главное преимущество их союза, то, ради чего затеялась вечность назад их помолвка, больше не имело значения. И Нил не обязан был и дальше соблюдать столь противные ему условия, выдвинутые чужими людьми. Угодив в эпицентр шторма, он был волен ухватиться за спасительный плот, которую оставила ему на закате жизни мать. Даже мертвая Мэри Веснински справлялась со своей задачей лучше, чем Эндрю. Он не смог обеспечить Нилу то единственное, что требовалось до момента свадьбы, о каком совместном будущем могла идти речь на границе войны? И всё же Эндрю не мог бросить его, не имел права. Мысли об одном намёке на это отзывались ноющим воем в груди и подкатывающим к горлу комом, тошнотворным и колким, расцарапывающим шею до кровавого месива. Эндрю ежеминутно боялся, что начнет отхаркиваться алыми вязкими сгустками прямо в блюда с едой, до которых дотрагивался исключительно в моменты, когда от истощения плыло перед глазами. Ожидание было его проклятьем, чудовищным в своей жестокости, способным свести со свету даже самых бравых, а уж его и подавно. Будет чудом, если он не сломает главной причине своих мук пару костей при следующей встрече — пальцы сводило лихорадочной судорогой от желания сминать в ладонях кожу, о тепле которой он грезил и во сне, и наяву, и с трезвой головой, и с замутненным не одним винным кубком сознанием. Нил должен был ему ответы, должен был правду и ясность, должен был последнее прикосновение, пусть даже оно станет жалящим и пускающим смертоносные иглы под кожу. Его втолкнули Эндрю в руки, насильно сжали вокруг него пальцы, заставили учиться контролировать силу тисков, когда хотелось ослабить хватку, дав ему разбиться о каменный пол, или сдавить до звонкого хруста тонкие кости, а теперь вырвали из ладоней, словно вещь, никогда ему не принадлежавшую, присвоенную кем-то другим. Но Нил был не вещью, он был созданием столь же жадным и свирепым, и умел сжимать кулаки с силой не меньшей, чем у Эндрю, с намерением удержать рядом или причинить невыносимые страдания. Потому скверные новости от Стюарта, повергшие в нескрываемое расстройство совет, с новой силой зажгли в Эндрю пламя решимости. Разведчики сообщали, что кавалерии Мориямы до перешейка оставалось рукой подать. Медлить и дальше было нельзя. Северяне почти подошли к столице, и на очередном совете Эндрю объявил, что как только они присоединятся к лагерю, войско следует переправить через море. Бетси встретит людей Джереми, когда они подойдут к берегу, и те нагонят их через несколько недель, когда подмога будет как никогда кстати и предстанет в глазах противника ошеломительной неожиданностью, способной переставить несколько значимых фигур на шахматной доске. Нездоровое возбуждение слепило. Эндрю только и думал, что о войне, ставшей теперь единственным поводом увидеться с Нилом. За ним следовало всё рыцарство Скалистого Удела, а дальше тянулась пехота, вооруженная до зубов копьями, мечами и стрелами. Эндрю старался не помышлять о поражении, но если бы оно и настигло их, он бы затащил за собой в преисподнюю добрую половину армии Гнезда. Ради такого было не жалко и жизнь отдать. Ради Нила не жалко было ничего, с горечью мелькало в мучительных размышлениях, выползающих из недр сознания при свете луны. В зеркало Эндрю старался не смотреть — болезненно-безумный блеск в собственных глазах наводил на него ужас. Синяки под ними постепенно образовывали свою цивилизацию, щеки осунулись и провалились в лицевые кости, выступающие острыми буграми на бескровном, угловатом лице. Он имел примерное представление о том, как выглядит — брат его казался пережившим парочку блокадных осад, изможденный и исхудавший, заседающий в совете в своих роскошных шелках и бархате, которые висели на нем, словно дешевое тряпье. Метка Кевина на его шее зияла алым провалом, на который нельзя было взглянуть, не поморщившись, не передернув безотчетно плечами. За несколько дней до отъезда, когда они чествовали северян щедрым пиром в главном зале, он впервые увидел, как Аарон вырывает руку из ладони Кевина. Они сидели слишком далеко, чтобы он услышал, в чем была причина ссоры, но лицо Аарона исказилось в злобной гримасе, а губы скривились, и шипение, льющееся с них подобно ядовитому снадобью, невозможно было ни с чем перепутать. Как только представилась возможность откланяться, Эндрю так и поступил. Двери в покои брата были наглухо заперты, но у порога несли стражу два гвардейца. Эндрю не направился в их общую с Кевином опочивальню и оказался прав — Аарон нашелся внутри, беспокойно мечущийся среди сундуков и шкафов, вывернутых наизнанку. В центре комнаты был водружен короб, уже наполовину заполненный вещами — простыми льняными туниками, холщовыми рубашками, кожаными дублетами. Аарон кинул на него нечитаемый взгляд и молча вернулся к сборам. Эндрю даже не понадобилось ничего спрашивать, причина ссоры была ясна как день. — Ты не можешь поехать с нами, — без колебаний заявил Эндрю. Если Аарон мог помыкать Кевином, приказа короля ослушаться он не имел права. Брат с яростью швырнул тонкую кольчугу к груде вещей в центре комнаты. — Предлагаешь мне куковать здесь в ожидании новостей о вашем падении? — с плохо скрываемым бешенством гаркнул он. — Трястись при виде воронов за окнами? — Это не предложение, — твердо произнес Эндрю. На секунду ему показалось, что Аарон готов вцепиться обнаженными в оскале зубами ему в глотку. — Считаешь меня слабее себя? Что, одного своей силой ты уже задушил, теперь моя очередь? — удар был прицельный и угодил в яблочко. Однако Эндрю обходился с собой куда более жестоко, чем был способен кто-либо из ныне живущих. Слова брата пронзили грудь мертвенным холодом, но лишь на мимолетную секунду. Аарону было больнее, и Эндрю хорошо знал, на какие зверства толкает боль. — Считаю тебя наследником трона, который стоит в очереди за мной, — напомнил Эндрю. Из горла брата вырвался истерический смешок, который на выдохе превратился в задушенный хрип. — Не смей вешать на меня своё ярмо, — прошипел он, впиваясь белыми пальцами в алую ткань. Один вид его тонкой, испещренной синими ручейками кожи на кровавом фоне заставлял что-то в животе скручиваться жгучим до гнойных язв узлом. — Я под пытками не надену твою корону. Делай, что хочешь, но ты вернешься и усадишь свою напыщенную задницу на этот клятый трон и привезешь моего мужа обратно целым и невредимым, — Аарон отбросил ткань, которая оказалась одним из его походных плащей, и подлетел к Эндрю, напоминая загнанное в опалу животное: беспомощное, способное лишь закипать от никчемного гнева. — Только попробуй сдохнуть, — процедил он сквозь зубы, которым впору было крошиться мелкими осколками на пестрый ковер под их ногами. Эндрю хмуро встретил его полнящийся безутешным отчаянием взгляд. Они оба знали, что если ему суждено было отдать концы в этой войне, никакие требования испуганных до смерти братьев не смогут повлиять на этот исход. — Лучше помирись с Кевином, — посоветовал Эндрю, оставляя часть о том, что они могут больше не увидеться, невысказанной. — Его и так ждет непростая дорога. В карамельных глазах, что он встречал всякий раз, когда смотрелся в зеркало, блеснули невольные слезы. Губы Аарона дернулись в вымученной, искривленной полуулыбке, словно он только теперь вдруг понял, что ни мольбы, ни просьбы, ни требования не смогут изменить мнения Эндрю, и смысла говорить с ним сейчас не больше, чем от беседы с каменной глыбой. — Ты такой глупый, — пробормотал Аарон с жалостью, болезненно напоминающей нежность. Будто бы то, что он скоропостижно вышел замуж и открыто признался себе в своих желаниях, делало его взрослее и мудрее Эндрю. Может, так и было. Эндрю не успел найтись с достойным ответом — Аарон пролетел мимо него стремительнее, чем порыв ночного ветра, наполняющий комнату запахом соли и мокрого камня. Только после брата покои пропитал аромат гнилых фруктов, отдающий горькой желчью на языке. Через три дня берег Скалистого Удела стал напоминать кишащий муравейник. Стюарт прислал из Залива сорок гигантских кораблей, еще тридцать боевых пригнали с юга, остальные двадцать выпустили из доков в море капитаны столицы. Судна были забиты под завязку, отовсюду раздавались матросские песни, слышался лающий смех, гремели воодушевленным звоном мечи и копья, доносилось ржание коней и свистящее гарканье чаек. Эндрю переносил дорогу хуже, чем в прошлый раз. Перед глазами без конца возникали обеспокоенное лицо Бетси и опечаленное — Аарона, не знающего, куда себя деть от смятения и переживаний. В столице оставалась почти вся городская стража, долгом которой было убедиться, что в момент уязвимости им не нанесут удар соседи, но Эндрю все равно не мог усмирить волнение. Лорды и леди, хлебосольно принимающие его в своих краях, теперь прощались с детьми и родственниками со слезами на глазах, потому что он не смог отсрочить неизбежное, выгадав им время, которое обещало медленное угасание давней вражды. Если он подведет их и в этой битве, проще прямо сейчас самолично усадить на трон брата. — Твои люди знают, что стоит на кону, — уверенно заметил Кевин, когда они оба оказались на палубе посреди ночи, томящиеся от ожидания и задыхающиеся от мучительной агонии. Кевин, потому что за его спиной оставалось всё, ради чего он дышал, Эндрю — потому что впереди ждало то, что могло перекрыть ему дыхание навсегда. — Они семь лет готовились к этому моменту. Не думаю, что в королевстве бы нашелся хоть один рыцарь, не пожелавший отдать жизни за будущего консорта. Это честь для всякого воина. — Вовсе это была не честь, подумал про себя Эндрю. Просто Кевин любил Нила так же, как любил Эндрю Аарона. И уж он преодолевал путь до Залива с четкой уверенностью в том, что пожертвовать собой ради своих королей — высшая форма преданности. Но если его люди не готовы были защищать Нила так же, как готовы были защищать Эндрю, чего стоил их союз? — Ну, перспектива снижения налогов и возможность оттяпать себе поместье на серебряном побережье тоже неплохая движущая сила, так ведь? — спросил Кевин, слегка краснея. Наверное, понял, как нелепо примерять благородство, которое было незыблемым столпом его личности, на каждого мелкого солдата. — Да и после восстания все успели заскучать по хорошим дракам. — Эндрю не сдержал насмешливого фырканья. Последние две причины были больше похожи на правду. — Мне жаль, что тебе придется столкнуться с убийцами матери, — произнес Эндрю, когда от шума волн за бортом корабля у него зазвенело в ушах. Впереди простиралась непроглядная тьма морской пучины. Луна покрывала бледным светом всё, что угождало под ее владения, превращая мир в бело-синее полотно, пробирающее холодом до костей. Эндрю нравилось ощущать ветер и дрожь в ладонях — в голове становилось ясно. В теплой каюте ему казалось, что он задыхается. — Мне нет, — тихо ответил Кевин. — Я был бы рад лишить Тэцудзи головы. Но думаю, отец имеет на это больше прав. За то, что сотворил с Кейли Дэй Тэцудзи Морияма, полагалось наказание куда страшнее, чем казнь мечом. Они так никогда и не узнали, что именно убило ее в темницах Гнезда, но догадаться было несложно. Просто каждое предположение было ужаснее предыдущего. Ходили слухи, что она лишилась жизни в муках, подвергаясь пыткам, от одного упоминания которых кровь стыла в жилах. Еще поговаривали, что Тэцудзи сам убил ее в порыве ярости, когда она снова отказалась делить с ним постель. Существовала версия, в которой Кейли пыталась бежать из крепости и разбилась о скалы, спрыгнув с Плачущей башни. Лишь сам факт ее смерти оставался неизменным. Ее взяли под стражу спустя три года после свадьбы с Дэвидом, когда она приехала в отчий дом, чтобы навестить родителей. По обвинению в измене, шпионаже для Скалистого Удела, где теперь остались ее муж и сын. Всякому дураку было известно, что то был лишь предлог. Тэцудзи Морияма одаривал ее родителей, приближенных советников короны, роскошью, которая снилась не всем государям. Но сколько бы он ни силился завоевать ее сердце, оно осталось неприступно, а через несколько месяцев после знакомства с Ваймаком, межевым рыцарем без гроша за душой, Кейли приняла скромное кольцо и стала его женой пред ликом старых и новых богов. Ваймак увез ее в свой дом, недосягаемый для жадных рук брата короля, и больше ни разу не появился на турнирах в Гнезде в поиске признания или попытках прославить свое доброе имя. Их семью это не спасло. Кто-то передал Мориямам послание о том, где и когда окажется Кейли, схватить ее было так же легко, как заманить в клетку простодушную синицу. В народе говорили, что это лорд Честер выслуживался перед Гнездом в надежде выдать дочь за брата короля. Ваймак сам искал жену шесть изнурительных лун, прошерстив чужое государство в облике странствующего барда, собирая слухи и домыслы в тавернах, на ярмарках и турнирах. Но твердыня, в которой держали узников, была на славу защищена и надежно сокрыта в лесной чаще. К моменту, когда Дэвид понял, где искать, стало слишком поздно. Единственным, чем помог отец Эндрю в этом происшествии, стало посвящение Ваймака в рыцаря королевской гвардии, а затем назначение его командующим стражей. Кевин воспитывался при дворе, как все дети знатных лордов и леди, хотя отец его не располагал ни богатой землей, ни добрым именем. Едва ли это усмирило горечь потери. Но Ваймак был в первую очередь отцом, во вторую — начальником стражи, и только в третью — мужчиной, одержимым местью. Возможно, для него единственного эта война значила так же много, как для Эндрю. А Кевин наверняка готов был утратить рассудок при мысли о том, что в это змеиное гнездо угодит его муж. Он редко перечил Аарону, и обычно Эндрю это казалось проявлением преданности столь слепой, что на фоне нее Кевину грозило лишиться последних остатков своего характера, но в этот раз он был как никогда согласен с другом. — Так или иначе, Мориямы за всё заплатят, — пообещал Эндрю, стискивая ладони на залитых лаком деревянных перилах, обжигающих предрассветным холодом. На фоне пурпурного паруса силуэт вопящей чайки казался ослепительно белым. С востока забрезжили первые солнечные лучи. К полудню они должны были причалить к лазурному берегу Серебряного Залива. Что бы ни ждало их на чужой земле, Эндрю намерен был расквитаться по всем долгам.

***

Стюарт ждал их приезда и выставил по периметру берега искусных мореплавателей и гвардию, способную быстро и проворно освободить союзные корабли от грузов. Им предстояло провести сутки в белокаменном замке Серебряного Залива и заночевать под его блестящими известью сводами, собираясь с мыслями и духом, а поутру держать путь в сторону речного перешейка. В порту у подножия королевского имения кипела жизнь: гул сотен голосов сливался со скрипом лебедок и стуком молотков в оглушительную какофонию, под ритм которой укреплялись стены и возводились защитные блоки из металла и бетона — Стюарт готовился к осаде. С кораблей безостановочно сгружали мешки с зерном и бочки с рыбой. В самом замке царила не меньшая суматоха; несмотря на титул и положение, Эндрю со своими людьми приходилось протискиваться сквозь толпы суетящегося народа во дворе. Под сводами Белого зала гулко отдавались приказы командиров, распределявших секторы обороны, по винтовым лестницам сновали гонцы, а в подземных арсеналах оружейники, не покладая рук, затачивали клинки, корпели над доспехами и выверяли необъятные количества стрел, которые должны были уже утром отправиться на посты часовых. — Премного благодарен, — без конца твердил Стюарт, пока они сидели в шумной зале во время вечерней трапезы, — ты не представляешь, как мы рады твоему приезду! — его ярые старания донести до Эндрю свою признательность наталкивали на невеселые подозрения. Словно он до последнего сомневался, что Скалистый Удел и правда высадит на берег Бухты людей, провизию и военные оснащения. Какую чушь успел наговорить ему Нил? Эндрю не мог похвастаться ярым аппетитом, и разговоры о войне мало помогали в пробуждении голода. За столом собрались несколько доверенных лиц короны, но большинство из них были Эндрю незнакомы. Те, кто оказал ему прием в прошлый приезд, ушли вместе с Нилом к перешейку, как и Жан Моро, по заверениям Стюарта. Регент же обязывался подготовить Бухту к осаде и обеспечить основному войску надежный тыл, но Эндрю малодушно надеялся, что до этого не дойдет. Идея о том, чтобы отсиживаться в замке, пока под стенами поджидают враги, его мало прельщала. — Что доносят разведчики? — поинтересовался Ваймак, отмахиваясь от новой порции вина. Лорд Кросс охотно подставил свой кубок вместо него. — Сколько людей ведет бастард? Ответов было несколько, и вскоре стало ясно, что ни на один из них нельзя надежно положиться. Оставалось лишь надеяться, что Джереми Нокс не заставит долго ждать себя. Хотя и пускать его войско в ход вот так сразу было слишком опрометчиво. Может, его задержка все-таки окажет им какую-никакую услугу. Стюарт убедил их, что встретит армию Златогорья с не меньшими почестями, но по дерганым жестам и легкой раздражительности было заметно, что ему не терпелось выпроводить людей Удела за ворота замка. Эндрю не мог его винить — их желания полностью совпадали. Пока они здесь едят, пьют и пытаются сохранять подобие праздного веселья, к перешейку марширует враг. И встретят его там как раз те, за кем целая вечность ведется охота. Дела Бухты и порта казались Эндрю далекими и незначительными. Его без конца преследовало ощущение, что они теряют время. От нетерпения зуд под кожей нарастал и превращался в лихорадочные приступы острого жжения, подпекающего грудь до алых вспышек. Искусство смыкания глаз по ночам грозилось стать для Эндрю недостижимыми грёзами. Большую часть времени, отведенного на отдых, он посвятил бесполезному исследованию наизусть выученной карты, чтобы хоть чем-то занять себя, а к рассвету отыскал во дворе парочку лордов, которых сон тоже не почтил своим присутствием. Когда они покинули Бухту, солнце уже висело высоко. Расстояние до перешейка представлялось возможным пересечь от пяти до семи дней в зависимости от скорости. Дым лагерных костров стал виден на исходе четвертого, в зыбких сумерках пламя их было сигналом ясным и ярким. Через поля и равнины до Эндрю докатился шум, подобный рокоту моря, оставшегося за лесной чащей. Когда впереди блеснули под закатным солнцем мутные воды Молочной реки, в общем гуле стало возможно различить людские голоса, конское ржание и бряцание стали. Но ни дым, ни шум не подготовили его к открывшемуся перед ними виду. Дымовую завесу создавали тысячи костров. Одни только лошадиные загоны тянулись на многие лиги. Вдоль зеленой обочины, по которой шли люди Удела, располагались осадные машины — катапульты, требушеты и тараны на колесах. Наконечники пик рдели на солнце, словно уже обагренные кровью. Шатры лордов и рыцарей торчали в траве, похожие на грибы с шелковыми шапками, устремленными к небу. Повсюду мелькали копья, мечи, стальные шлемы и кольчуги, лучники, оперяющие стрелы, возницы, погоняющие свои упряжки, скотники со стадами свиней, пажи на побегушках, оруженосцы, острящие клинки, верховые рыцари, конюхи, ведущие в поводу горячих боевых скакунов. У Эндрю зарябило в глазах. Ему раньше никогда не доводилось видеть устройство настоящего военного лагеря, королевская охота и в подметки не годилась таким масштабам. Неужели это Нил сам всё сотворил? — Да, через такую орду попробуй пробиться, — с уважением присвистнул Ваймак, разглядывая развевающиеся на ветру знамена морских домов. Войско Эндрю не уступало собравшемуся в лагере по размеру, не заметить его было сложно, и их приближение довольно скоро привлекло внимание. Когда они подошли к лагерю вплотную, навстречу им тут же припустился лорд Эрнандес на запряженном в сталь и железо коне. — Мой король! Неужто Боги смилостивились и послали нам свою удачу? Ну, если Боги были повинны в сумасшествии, настигавшем Эндрю всякий раз, когда Нил делал от него ноги, многое обретало ясность. И его скорее прокляли, чем помазали на удачу. Было решено расположить вторую армию вдоль перешейка, по направлению на запад, куда устремлялось течение Молочной реки, жаждущей слиться с морскими просторами. Установкой лагеря командовали лорд Уайлдс и Ваймак, повидавшие на своем веку немало сражений и битв, Эндрю же в сопровождении нескольких рыцарей и оруженосцев повели к шатру, расположенному в центре. Купол его, расшитый переливающимися в свете костров серебряными нитями, сливался со стремительно темнеющим небом. Под его свинцовым покровом лагерь казался окутанным чернильной краской, неосторожно выплеснувшейся из кувшина. Эндрю приходилось почти насильно волочь ноги за лордом Эрнандесом. Тот с воодушевлением распинался об устройстве лагеря, ближайших сражениях, травил военные байки. До Эндрю долетала лишь половина сказанного, остальное тонуло в оглушительном набате, отбивающим нестройный ритм в груди, и шуме, который производило бренчание стали, крики и смех солдат и ржание лошадей. Чем ближе подбирались они к шатру, тем рьянее окутывало Эндрю пьянящее, головокружительное волнение, напоминающее неуёмное возбуждение перед событием чрезвычайной, судьбоносной важности. Вместе с тем ему казалось, что стоит лишь заступить за порог, как сердце пронзит шальной стрелой, наконечник которой упорно пробьется и сквозь стальной панцирь, и сквозь золоченую кольчугу, и сквозь тонкую, измученную лишением родных касаний кожу. Поразительно — с каким рвением не терпелось ему подписать себе смертный приговор. Полог шатра отогнулся, Эндрю захлестнуло потоком теплого воздуха и мягкого света, накрыло смесью упоительных запахов, которые мерещились ему призрачным флёром сначала всю дорогу на корабле, затем в мрачном белокаменном замке, а после — в пути до лагеря. Всё его нутро отозвалось на знакомый аромат с тяготеющей, сбивающей с ног силой, вынуждая что-то надрывно заворочаться внизу живота и перекрывая воздух на полпути к легким, неожиданно сузившимся до размера маленьких спелых ягод, разбросанных по лагерю на пушистых кустах тут и там. Нил вскинул голову еще до того, как успел заговорить лорд Эрнандес или Эндрю. В свете факелов и тающих свечей его легкие кольчужные доспехи казались сотканными из лунного сияния. Он стоял в центре длинного узкого стола, по которому расстелили карту, и опирался руками на крышку, впившись пораженным взглядом в незваных гостей. Черты его лица заострились и приобрели непривычную резкость, в глазах застыли лихорадочные, тревожные блики, кожа казалась тонкой и прозрачной, почти просвечивающей, сплетенной из звездного блеска и морской влаги. Осознание разлуки с непреодолимой мощью ударило Эндрю под дых — луна успела иссохнуть и округлиться несколько раз за то время, что они провели вдали друг от друга. Как же глупо было уповать на то, что расставание столь длительное больше никогда их не настигнет. Казалось, это было в прошлой жизни — пустые надежды, легкомысленные заигрывания, кажущееся незыблемой закономерностью будущее подле друг друга. — Мой принц, прекрасные новости, — принялся трещать лорд Эрнандес, протискиваясь внутрь шатра и словно бы не замечая изумленного взгляда своего сюзерена. — Подмога подоспела куда раньше, чем мы ждали! Наше войско теперь выросло на десять тысяч человек, так ведь, Ваше Величество? — он обернулся к Эндрю, так и не осмелившемуся сдвинуться с места. — Прошу, Чарли, подлей-ка мне горячительного, снаружи холодает, — юный виночерпий подорвался на месте. — Посему мы можем отправить в авангард конницу в количестве четырех тысяч всадников, а лучников бы следовало расположить чуть выше по склону, чтобы освободить место для пехоты, тогда остается открытым вопрос, куда же нам устроить катапульты и… — лорд Эрнандес в несколько широких шагов оказался у стола, руки его запорхали над картой, передвигая фигуры и жетоны только в ему понятной последовательности. До Эндрю смысл чужих слов, наверняка крайне значимых и играющих не последнюю роль в грядущих битвах, доходил с ленивой медлительностью. Все органы его чувств безоговорочно избрали центром своего внимания изголовье стола, а не сердцевину, на которой писалась история. — Все вон, — резко прервал увлеченного новой стратегией лорда Эрнандеса Нил. Звук его голоса полоснул Эндрю колкими мурашками. — Сейчас же. Эндрю только сейчас заметил, что за столом присутствовали и другие: лорды, рыцари, советники. И Жан Моро, высокий и тонкий, облаченный в легкую черную кольчугу, прожигающий Эндрю цепким взглядом. Все они подчинились приказу, заставляя Эндрю сдвинуться с мертвой точки и освободить проход. — Что ты здесь делаешь? — голос Нила, надломленный и дрожащий, походил на скрип дубовых половиц, из которого соорудили пол походного шатра. В широко распахнутых глазах затаились отголоски паники. В горле у Эндрю кровожадно бушевали осколки цепи, раньше надежно опоясавшей шею и расколовшейся после побега Нила. Из-за них слова вырывались наружу с хриплым дребезжанием. — На что похоже? — за тяжелым пологом его люди разбивали военный лагерь, жгли костры и возносили на пиках черно-алые знамена, напоминающие кровь на камне. Стоило всего лишь отвести занавес, чтобы самому увидеть. Вместо этого Нил судорожно захватил ртом воздух, изнывая то ли от гнева, то ли от изумления, то ли от чувства, которому Эндрю боялся давать название, чтобы разбившиеся о реальность надежды не срикошетили ему в грудь адски болезненным ударом. — Я сказал тебе, мне не нужны… — плохо сдерживая яростную дрожь, начал Нил. Эндрю не намеревался выслушивать чушь, которую он скармливал себе, чтобы спокойно спать по ночам. — Я хорошо тебя слышал, — прервал он, делая крошечный шаг вперед на нетвердых ногах. На месте деревянного пола ему на мгновенье почудились зыбучие пески, вязкие и тягучие, заставляющие передвигать ноги с непомерным усилием. — И поступил так, как посчитал нужным. — Скорее так, как было единственно возможным, необходимым и жизненно важным, но Нил вряд ли бы оценил его откровенность. Его даже эта безобидная ложь довела до неистового рявканья. — Ты не имеешь к этой войне никакого отношения, Эндрю! Тебе жить надоело?! — Нил потерял к растянутой по столу карте всякий интерес и подлетел к нему вплотную, цедя сквозь зубы: — Ты привел людей на убой! — под ребрами у Эндрю что-то забилось в исступленном порыве, откликаясь на чужое возбуждение, а в животе затрещала убийственная смесь гнева, обиды и наслаждения такого острого, что в лицо оно бросалось обжигающим жаром. Всё, чем довольствовался Эндрю вокруг себя последнюю луну, был мертвенный холод. И пламя, охватывающее его при взгляде на блики в чужих глазах, разливалось по жилам, расщеплялось под кожей и неслось восторженным потоком к ходящей ходуном груди. — Нет никаких предпосылок к тому, что мы потерпим поражение, — Эндрю чудом нашел в себе силы выдержать в голосе спокойное пренебрежение. Хотя бы один из них обязан был сохранить крупицы здравого рассудка. Это было самое меньшее из того, на что он был готов ради Нила. — Опять твоя самонадеянность затмевает всякое благоразумие, — вместе с шумным выдохом из Нила вдруг разом вырвались губительная сила и тревожное напряжение. Плечи его поникли, в лучезарных глазах блеснула растерянность. — Прошу, уходи. Можешь оставить часть войска, если так будет спокойнее, и вернуться к Стюарту, заняться блокадой Залива. — Подступившая ударной волной злость на мгновенье заполонила взор алым. Как он смел даже думать об этом. — Если мне понадобится помощь, я пошлю ворона или… — Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, — Эндрю со всей возможной осторожностью накрыл его щеки ладонями, потому что от буйно сотрясающего нутро желания предпринять хоть что-то его грозило разорвать на куски. Глупое, дерзкое, очаровательное создание в его руках прикрыло свои невозможные глаза, позволив собрать разбегающиеся мысли в кучу. — Будешь настырничать до тех пор, пока тебе не выпустят всю кровь. Я этого не допущу. — Нил дернулся прочь, перехватывая его правую ладонь стальной удавкой. — И что прикажешь мне делать, если ты… — губа его в гневном порыве вздернулась. — Если что-то случится?! Как мне смотреть в глаза твоим людям, твоим близким? — собственные слова доводили его до безумия, страх топил шатёр кислым, едким запахом. За кого принимал его Нил? За перерожденного деда, о котором будут скорбеть ближайшие десять лет, за того мужчину, который подал ему идею высвободить Жана Моро из западни? — А моим близким? Не обрекай меня на этот кошмар, я прошу тебя, — Нил сжал его пальцы обеими руками. Ладони его взмокли и похолодели. Без толку. Эндрю не мог повестись на эту провокацию, как бы сильно ни стенало в груди. — Они возненавидят меня куда пуще, чем Мориям, Грейсона или Лолу. Эндрю перехватил его руку и переплел их пальцы, пытаясь внушить Нилу хотя бы толику своей твердости. Пусть бы он хоть расшибся в лепешку, Эндрю бы не сдвинулся с места. — Они знают, что это моё решение. — Ты не можешь так поступить со мной, — задушенно взвыл Нил. — Ты должен уйти, — неприступная уверенность во взгляде Эндрю дернула за новый рычаг. Глаза Нила забегали по его лицу с дикой, лихорадочной скоростью. У него кончались аргументы. — Договор уже нарушен, идёт война, моя матушка всё испортила, и мне жаль, но… — Снова этот клятый договор, он допёк Эндрю хуже грядущего кровопролития. Если Нил так боялся последствий этой свадьбы, пусть получает свою свободу, лишь бы только перестал считать, что всеми действиями Эндрю руководит чужая каракуля на клочке бумаги. — Хорошо, можешь разорвать помолвку, я слова против не скажу, — припечатал он. — Можешь выйти, за кого пожелаешь, можешь предать Бухту морской пучине, чтобы она не досталась мне. Плевать, — Эндрю соприкоснулся с Нилом лбом и попытался протолкнуть краеугольный ком в горле, силком заталкивая в легкие родной запах. — Но пока Рико Морияма гонит своих стервятников к перешейку, чтобы склевать твои кости, даже не смей просить меня убраться. — Нил судорожно закачал головой, до болезненных вспышек стискивая его ладонь. — Боги, ты так ничего и не понял. — Оставь свои мольбы, — устало попросил Эндрю. — Так и сделаю, ведь они ничего не значат для тебя, — тоскливо заключил Нил, отстраняясь. Аромат его разочарования повис в душном пространстве шатра терпкой горечью. — Это неправда, — возразил Эндрю, силясь не потянуться следом за его касаниями. — Поступай, как пожелаешь, — угрюмо произнес Нил, торопясь к выходу. Если бы Эндрю имел драгоценную возможность поступать, как желал, Нил бы сейчас был очень далеко отсюда.

***

Нил избегал встреч с ним с тем же упорством, с каким Эндрю — их искал. Он вечно был занят, вечно окружен людьми. И по промозглому холоду в его взгляде, которым он награждал Эндрю, нельзя было точно догадаться, настолько ли сильно увлекают его военные советы, аудиенции с Жаном Моро и обустройство лагеря. Когда Эндрю в очередной раз вернулся от его шатра несолоно хлебавши — Нил работал над чрезвычайно важным посланием в Хрустальный Оплот, — Кевин встретил его у собственного полога таким жалостливым взглядом, что таскаться выпрашивать чужую милость уже становилось себе дороже. К тому же после изнурительного месяца разлуки он мог довольствоваться и просто тем, чтобы быть рядом. Заседать в совете, участвовать в обсуждениях, принимать разведчиков и распоряжаться дичью, которую охотники волокли из чащи по вечерам. Пользы от этого было куда больше — им удалось выяснить, что Мориямы сеют слухи о незаконных притязаниях Нила на трон, обвиняют его мать в изменах и заявляют, что Грейсон Веснински собирает армию, способную в один присест свергнуть узурпатора. Брак с Жаном Моро, которого гнусно похитили из его дражайшего дома, должен был обеспечить династии сильных наследников и объединение двух великих держав, а теперь вероломные предатели отобрали у настоящего наследника и это. Лицо этого самого Жана Моро, жестоко разлученного со своей семьей, при чтении доносов принимало выражение презрения столь рьяного, что для него сложно было подобрать слова. Нил же, несмотря на заверения опытных советников, явно тревожился, что клевета отразится на распределении военных сил. Правда, распространение сплетен едва ли выиграло Мориямам союзников. Новости о том, что Эндрю привел к перешейку новое войско, быстро разлетелись по материку, и никто из королевских домов не осмеливался оказывать поддержку ни первым, ни вторым. Как и Хрустальный Оплот, неустанно оставляющий письма Нила и Стюарта без ответа. — Это было ожидаемо, — ворчал на заседаниях совета лорд Кросс, — то, что бастард вашего отца и Мориямы споются. Они не угомонятся до тех пор, пока не оттяпают кусок от Бухты. И теперь они крутят этим дураком Грейсоном, как пожелают. — Сдается мне, не такой уж он и дурак, — возражал Эрик, перечитывая письмо с заявлением о незаконности претензии Нила на трон, — поговаривают, что мать пыталась узаконить бастарда еще несколько лет назад. Якобы брак ваших родителей был расторгнут, — новоявленный хранитель Запада кивнул побледневшему Нилу. — Подлая ложь, — гаркнул лорд Эрнандес, алея от гнева. Эндрю помнил то письмо. Оно оборвало внутри Нила нить, которая и так грозилась лопнуть не сегодня так завтра. Всё его естество в ту ночь источало первозданный ужас, отзывающийся удавкой на шее Эндрю и мучительными судорогами в пальцах, рвущимися перенять хотя бы часть его боли. — Теперь уже нет смысла судачить о правах на трон, господа, — хмуро оборвал нарастающий шум голосов Ваймак. — Мориямы будут говорить своим людям то, что убедит их без сожалений отдавать жизнь за принца Рико и его отнятые владения. Мы же будем говорить то, что убедит наших. Давайте называть вещи своими именами, — Ваймак откинулся на стуле и уложил тяжелую ладонь на край карты. — Эта война развязалась вовсе не из-за побега принца Жана. Если уж на то пошло, Мориямы первые предали нас — выдав своего воспитанника за бастарда, явно жаждущего подставить законного наследника, с матерью которого, прошу не забывать, был заключен договор, обеспечивающий мир. Но всё это пустые слова, — командир раздосадовано цокнул, скривившись. — Пока не станет ясно, в чью сторону перевес, подмоги можно не ждать. Никто не собирается впутываться в напрасную резню без гарантий. — А если и собираются — потребуют обещаний. Соглашений, — мрачно заключил сир Гордон. — А нам нечего предложить им. Дербанить королевство на части ни Эндрю, ни Нил не стали бы, вся их родня уже заключила браки, а новых наследников в ближайшее время не предвиделось. На шахматной доске оставалось всего две фигуры. Несмотря на повисшее в воздухе ожидание катастрофы, дышалось Эндрю легко как никогда. Безразличие Нила не трогало его так, как рассчитывал на это сам Нил, потому что теперь не нужно было гадать ночами напролет, в чем его причина. Он мог куксить свою очаровательную мордашку хоть до посинения, мог показательно менять траекторию шагов, завидев Эндрю на подходе к костру, обращаться к нему исключительно в третьем лице и через подданных, простой истины это бы не поменяло. Страх одолевал его с такой же несокрушимостью, с какой он мучил Эндрю, и если бы они заговорили вновь, то непременно начали бы гнать друг друга подальше отсюда, в спасительную безопасность. Едва ли бы это выиграло им войну. А Эндрю ощущал себя в тысячу раз спокойнее, если хотя бы просто видел его выходящим из шатра, целого и невредимого. С взлохмаченными ранним осенним ветром волосами, часть которых со сна до сих пор оставалась примятой к макушке, с озадаченным, обескураженным взглядом, прикованным к карте, уплетающим пресную похлебку у костра в окружении людей, которые готовы были отдать за него жизнь. Разумеется, Эндрю мог совладать с отчаянно трепыхающейся жаждой в груди, если на кону стояло это. Нила невозможно было выловить вдали от Жана Моро. Они повсюду ходили вместе, словно привязанные, а порой и ночевали в одном шатре, и странная связь между ними нередко становилась главным предметом обсуждения скучающих рыцарей. Кто-то выдумывал, что они на самом деле потерянные братья, другие полагали, что они прикипели друг к другу из-за природной сущности, ведь омег в лагере было вдвое меньше, чем альф, третьи считали их тайными любовниками. Кевину эта теория нравилась больше остальных. Ни он, ни Эндрю не потрудились раскрыть истинную причину чужой дружбы. И Эндрю даже не брался прикидывать, сколькими письмами они успели обменяться со своей первой и последней встречи в Гнезде. Сколько скрыл от него Нил. К нему самому Жан явно не питал теплых чувств. Поначалу Эндрю думал, что все альфы вызывают у него желание скалить зубы и глядеть с презрением, которого даже блохи в конюшнях не удостаиваются, но к Кевину принц оттаял довольно скоро. Его рыцарь обладал удивительной способностью очаровывать окружающих с первой же беседы, но был слишком увлечен своей первой любовью, чтобы это заметить. Эндрю лично не понимал, что такого пленительного в его преувеличенной учтивости и привычке бежать на помощь по первому зову, но не обладай он этими талантами, рыцарь бы из него вышел никудышный. Но и у благородного до самого края рыцарского плаща Кевина были свои слабости. Выражение беспросветной тупости, вызванной слепым обожанием, что озаряло его лицо всякий раз, когда ему доносили письма от Аарона, было тому очевидным доказательством. Юный оруженосец чинно вручил ему послание поздно вечером, на исходе второй недели. Кевин тут же сбивчиво попросил позволения откланяться и умчался к себе в шатер, вынуждая Жана остаться на плоском бревнышке возле костра в компании одного лишь Эндрю. Лагерь уже готовился ко сну: солдаты и рыцари медленно разбредались по своим пристанищам, шум затихал, запахи ужина уносил ночной ветер, заменяя его ароматом вереска, маков и полыни. Журчание реки становилось всё отчетливее. — Я не кусаюсь, — заметил Эндрю, когда Жан неуютно заерзал напротив него. Блики пламени бросали на его лицо золотистые тени, а темные кудрявые волосы подсвечивались цветом осеннего листопада. — У меня иные сведения, — мрачно осадил принц. Поначалу Эндрю принял его за пугливого молчуна, но довольно скоро стало ясно, что за словом в карман он не лезет. Эндрю потянулся к правому сапогу, расшнуровал кожаные нити, спустил жесткое полотно, оголив голень, и приподнял край штанов. Шрам от чужих зубов мелькнул на бледной коже. — Вот, смотри, — в голос его прокрались нотки гордости, — это Нил сделал. — Возможно, последний укус, который он получил от Нила, и совсем не в том месте, где надо. — Ты, поди, заслужил, — не шибко впечатлившись, бросил Жан. Может, ему уже давно было известно о том, как Эндрю получил эту отметину. И за что. — Да, наверное, — Эндрю легкомысленно фыркнул. Вспоминая порой, как он вел себя в детстве, хотелось задаться вопросом, каким чудом его не придушили во сне. — Жалеешь? — спросил Эндрю после тягостной паузы. Жан наблюдал за сменой караула у входа в лагерь. На лице его отражалось выражение смертельной усталости, но сон, предположил Эндрю, играет с ним в прятки так же, как с большинством мужчин здесь. — Я скорее сброшусь в Молочную, чем вернусь в Гнездо, — непоколебимо припечатал Жан. Разумеется, слухи о бездушных зверствах Грейсона достигли и его — резня и сожжение крестьянских деревень, пытки, изнасилования. Даже самые робкие и покорные пленники короны рано или поздно понимали, что терпеть дальше становится невыносимо. Может, найди ему Морияма более добрую партию, Жан бы и занял место консорта в Оплоте. Согласился бы на принижение своих прав в угоду мужа голубой крови. Но привязанность к дому явно проигрывала перед перспективой угодить в пасть монстра. Да и неслась молва, что Хрустальный Оплот держит осаду, и потому не может предоставить людей для войны. Если они сумеют выстоять до последнего сражения, может, удастся сторговаться хотя бы насчет их второй дочери и ее притязаний на трон. Жан еще пару заседаний назад во всеуслышание заявил, что не имеет на него никаких претензий. — Мне жаль только, что Нилу пришлось отвечать за мои ошибки, — горько добавил он. — Едва ли, — невесело заметил Эндрю. Уже даже он понял, что побег Жана лишь приблизил неизбежное. Кто знает, сколько бы еще выжидали Мориямы перед нападением. Кого бы тогда пришлось поставить под удар. — Он сказал, ты не приедешь, — вдруг скороговоркой выпалил Жан, словно его уже давно терзали размышления на этот счет. — Что вы ужасно разругались и ты не пожелаешь брать в мужья такого болвана, — принц в замешательстве нахмурился, будто ума не мог приложить, как такое возможно. — И что твои люди никогда не станут пересекать море за него. Если бы Нил умел слушать так же хорошо, как додумывать за Эндрю всякую чушь, они бы вряд ли сегодня здесь оказались. Под ребрами у него начало что-то заунывно ворочаться, воскрешая в памяти болезненные воспоминания. Эндрю подождал, пока огонь подступит к его пальцам, пожирая протянутую в пламя соломинку, а затем отбросил крошечный остаток. — Он еще тот фантазер, — в итоге хмыкнул Эндрю, когда молчание затянулось, а Жан так и не подарил ему избавления от своего испытующего взгляда. — В детстве он придумывал самые невероятные истории в ответ на вопрос няньки, почему книга не прочитана, — вспомнил Эндрю. В груди разлилось тепло, омраченное легкой тянущей грустью: те дни давно остались в прошлом, больше никаких посиделок в залитой солнцем библиотеке, никаких споров о произведениях, которые они оба не потрудились открыть накануне. — Искажение правды дается ему с поразительной легкостью, — добавил Эндрю. Порой ему казалось, что Нил без конца пребывал в своем собственном мире, где роль Эндрю была крайне непостоянна и могла варьироваться от злостного мучителя до пылкого любовника несколько раз на дню. Но играть предателя ему еще не приходилось. Недоверие ранило так же больно, как в прежнюю луну. — Он казался вполне серьезным, — настаивал Жан. И какие ответы он пытался выпытать? — Мы поругались, да, — уж в этом признании ничего постыдного не было. Эндрю сорвал новую тростинку и подцепил кончиком задорно потрескивающее пламя. Смотреть на собеседника ему не хотелось. Ложь в отношении Нила вдруг стала даваться невыносимо сложно. Наверное, так бывает, если перестаешь врать самому себе. — Разве это в новинку? — брови Жана недоуменно сошлись у переносицы. Эндрю не должен был ему ответы, но этот разговор был единственным, что приближало его к настоящему Нилу, а не Нилу-командующему-армией, или Нилу-ведущему-переговоры, или Нилу-будущему-королю, и потому он не решался его прекращать. — Это была первая ссора после… — Эндрю затруднялся дать название ступени отношений, куда они вдруг вскочили с рвением, которому могли позавидовать даже самые резвые кони, — перемирия. Мы оба наговорили друг другу лишнего, — он пожал плечами, словно ничего крайне важного в ту ночь не произошло, но давшая течь искренности плотина не позволила разыгрывать безразличие до конца. — По правде говоря, я все еще обижен, — сорвалось уязвленно с губ. Жан скосил на него виноватый взгляд. — Это я попросил его не говорить никому, даже тебе. Я не знал, что у вас всё… — он размашисто обвел окутанное дымом пространство между ними ладонью, — так. Эндрю здорово подмывало спросить, что же подразумевалось под этим расплывчатым «так», но он сомневался, что готов услышать правду от кого-то кроме себя, к тому же выбирающей мишенью их обоих, а не его одного. — Возможно, у нас теперь всё никак, — в итоге безрадостно заключил он. Жану хватило совести сконфуженно затолкать руки в подмышки, съёживаясь. — Я думал, такое только в сказках бывает, — осторожно произнес он. Эндрю вскинул на него озадаченный взгляд, — Знаешь, здесь все кому не лень болтали о том, как вы все лето не отлипали друг от друга, — пояснил Жан, будто это вдруг давало ответы на все вопросы. Но Эндрю понял. Полжизни их с Нилом народы ставили свечи в храмах за то, чтобы принцы не перебили друг друга очередным летом, а теперь их ловили под особенно кустистыми деревьями в саду в далеких от приличия положениях. Но что это дало? Эндрю лишь расковырял рану, которая и так без конца мучила его. И всё никак не решался приложить к ней раскаленное железо. Надеялся, что его спасёт иное, что у них с Нилом будут одинаковые отметины. — Сам в шоке, — прохладно ответил Эндрю. Жан, наконец, понял его намёк. Вздохнув, он поднялся с бревна, поправляя лоснящийся за спиной плащ, подбитый горностаевым мехом — ткань до сих пор едва слышно пахла Нилом. — Ты знаешь его не хуже меня, — вдруг назидательно сказал Жан, возомнив себя няней Маккензи, не меньше. — Не дай ему самому вставлять себе палки в колеса, просто потому что счастье кажется несбыточной фантазией. Он всю жизнь готовился с тобой грызться. А теперь лижет вместо укусов. Это кого угодно собьет с толку, знаешь ли. Эндрю спешно отвел глаза — слишком уж яркие воспоминания вспыхивали в голове при этом безобидном для всякого несведущего об их проделках сравнении. Краска неумолимо бросилась ему в лицо, когда перед взором встала картина уязвимо подставленного под зубы полотна кожи на обнаженной шее. Эндрю, может, и не против был бы пустить в ход зубы. Вот только они с Нилом так и не поговорили о резкой смене приоритетов откровенно. Ему даже не хватило духу признаться без обиняков и нелепых оправданий, что свадьба для него уже давно не пустое условие договора, а нечто опрокидывающее в пучину ужаса своим искренним желанием. И до нового брачного протокола им дойти удалось лишь частично — летом казалось, что у них в запасе есть всё время мира, что брак неизбежен, и потому они могли предаваться смешливому кокетству и заигрываниям без зазрения совести. Теперь Эндрю понимал, что то была лишь глупая игра. Его малодушие и опаска показаться преданным больше положенного загнали его в западню куда хуже, чем будущее с Нилом. И перед кем только он пытался выслужиться своим детским упрямством? Зачем ждал, пока Нил первый поднимет тему нового соглашения, первый придаст шутливым разговорам о свадьбе ноту серьезности, уверенности? Он сожалел о столь многом, что тяжесть досады ложилась на плечи могильным камнем, неподъёмным, прижимающим к грязной земле. Пришлось повести плечами, чтобы избавиться от призрачного ощущения давления. И как удавалось Нилу изводить его так упорно и жестоко, спустя вечность с их знакомства, даже переменив сокрушительные удары на нежные объятия. Неужели и на смертном одре придется отдавать концы с его именем на устах. — Ну а ты вообще… — Жан наблюдал, как Эндрю захлестывает горестный мыслительный поток, с выражением глубокой растерянности, — какой-то помешанный, — в итоге пробурчал он напоследок и отправился в сторону своего шатра — расположенного рядом с Нилом, конечно. Эндрю проводил его мрачным взглядом и растормошил тлеющие угольки в костре. Пережить бы только эту пустую войну, тогда уж он найдет способ добиться от Нила правды, какой бы беспощадной она ни была.

***

Кевин растолкал его с первыми лучами солнца, вырвав из капкана неясных тревожных образов. На Эндрю тут же накатила волна ужаса — не его собственного, а повисшего в воздухе горьким, пыльным облаком, проникающим откуда-то извне. За пологом шатра громогласно отдавались приказы, стучала сталь о сталь, запрягали лошадей. — Они здесь, — бросил Кевин, прежде чем приказать оруженосцу подготовить доспехи. Пока Эндрю набрасывал хауберк, испуганный мальчишка, набившийся к нему в сквайры, стягивал тяжелый чехол с железного панциря. Черный металл, которым облили доспехи, поглощал всякий свет, угождающий на него, и был похож на облако темной материи, способной проглатывать бездонным мраком наконечники самых смертоносных стрел. — Эй, хватит, — позвал Эндрю, когда мальчишка трясущимися руками в четвертый раз попытался надеть на него налокотник. — Ты будешь во второй линии правого фаланга, не лезь в драку первым. Лучше ринешься навстречу, когда меня спешат. Уж до этого я как-нибудь смогу сам удержать меч. А теперь давай привяжи сталь покрепче, а то мне продырявят самое важное, — приказал Эндрю благодарно замершему под его взглядом оруженосцу. Набедренные щитки сели как влитые. Эндрю послал мальчишку за вином для храбрости и только после этого позволил себе запустить дрожащую ладонь в пока еще беззащитные волосы. Боги, война подступила к их порогу вплотную. Осталось только выбить ногой дверь, чтобы косяк сокрушил парочку противников по дороге нараспашку. — Ты готов? — Ваймак отогнул полог, проскальзывая в шатер в полном обмундировании — блестящая, словно вымытая в масле черная сталь, яркое алое перо, распушившееся на шлеме, витиеватые узоры из темной меди, складывающееся в изображение оскалившейся лисицы на нагруднике. Эндрю мог бы представить, что смотрит на себя в зеркало, но его судорожный кивок и наверняка явно проступающий в глазах ужас не имели ничего общего со строгой уверенностью мужчины, который заменил ему отца. — Сколько у нас времени? — прохрипел он, силясь отвлечься на разговоры по делу, а не подкатывающую тошнотворным комом к горлу панику. — Три, может, четыре часа, — прикинул Ваймак. — Джереми Нокс… — обрывисто произнес Эндрю, — он прибудет только… — Армию ведут Рико и Грейсон, это не вся их мощь. Сейчас мы в более выгодном положении, — угадал его вопрос Ваймак. Конечно, Ичиро не будет участвовать в этом детском лепете, он приведет людей, когда нужно будет добить самых стойких и упрямых. — Эндрю, послушай, — Ваймак полностью вошел в шатер и накрыл пологом безумную суету снаружи. — Когда ты окажешься на поле боя, не думай о том, с кем ты сражаешься. Думай, за кого ты сражаешься. Потому что эти мужчины снаружи будут думать о тебе. О своем доме и этой земле, богатой и плодородной, гостеприимной и теплой. О твоем деде, отце, о том, как их лорды преклоняли перед тобой колено, а они — преклоняли колено перед своими лордами. Они будут думать о том, что кровь королей льется так же легко, как кровь кузнецов и пахарей. О том, что ты был помазан богами, которые дали им жизнь, крышу над головой и хлеб. Но человеку мало просто жить, спать и есть. Должно быть что-то большее — и они здесь за этим. За тем, чтобы быть верным чему-то большему, чем жизнь… Иначе мы ничем не лучше крыс под нашими ногами. — Ваймак накрыл броню на его плече тяжелой ладонью. — К тому же, у тебя есть одно незаконченное дело. Сражаться за него — столь же правое дело, как биться за свою страну. Какой богатый выбор. Умереть можно было за несметное количество вещей — устанешь перечислять. Для Эндрю гораздо важнее был список, ради которого он собирался выжить. К полудню вдали прозвучал боевой рог, глубокая скорбная нота охватила грудь холодом. Рыцари и солдаты седлали коней, обмениваясь грубыми шутками и неестественным смехом, главной целью которого было прогнать страх. Тяжело вооруженная пехота уже занимала центральную позицию на много миль впереди, внимая командам лорда Эрнандеса. Он был убежден, что она сможет принять первый удар, сдержав натиск противника, и позволить им выиграть преимущество, чтобы пустить в ход две крайние шеренги и кавалерию во главе с Нилом. За Эндрю и Ваймаком шел правый фаланг пехоты, за сиром Гордоном и лордом Уайлдсом — левый. Тремя составами лучников распоряжались Эрик, лорд Кросс и лорд Кэлси, которого закрепил на этом посту Нил. Между ними держали оборону копейщики и латники с мечами, копьями и топорами. Эндрю пытался с головой уйти в тактику, без конца воскрешая в памяти то, о чем велись разговоры на советах, и выверяя свой строй. Но мысли неизбежно возвращались к взгляду, который подарил ему Нил перед тем, как выехать из лагеря — Эндрю не мог вспомнить, когда последний раз чужие глаза топило озерами такого беспросветного отчаяния. На мгновенье ему показалось, что Нил прямо так, облаченный в сверкающие серебром доспехи, ринется вперед. Предчувствие было таким сильным, что Эндрю ощутил напряжение в руках, готовых ловить родное тело. Но между ними пронесся запряженный в военную сбрую конь лорда Эрнандеса, и магия пропала — на извинения и разговоры попросту не было времени. Они снова упустили шанс разобраться со всем в надежде на то, что возможность еще представится. Даже утреннее письмо разведчиков о приближении чужого войска не смогло поторопить их. Эндрю бы оправдался тем, что они рассчитывали на сражение завтрашним вечером и не ожидали, что бастард поведет армию ночью, но это была бы гнусная ложь. Терзающая его обида и уязвленная гордость, подпитывающая свою соратницу, до последнего приказывали терпеть и ждать первого шага от Нила — ведь это он отверг его вновь. Как же ненавидел Эндрю эту привычку сводить всё к состязанию на выносливость, рожденную их детством. Он давно не желал соперничать с Нилом. Если бы только можно было разом вырвать эти звериные повадки с корнем, как сорняк, портящий любимые ягодные деревья в саду замка. Теперь же оставалось только надеяться, что полнящегося сокрушительной нежностью взгляда Нила окажется достаточно для того, чтобы Эндрю не дал вышибить себя из седла при первом же столкновении с врагом. Объединенная армия Скалистого Удела и Серебряного Залива раскрывалась под лучами полуденного солнца — словно железная роза, ощетинившаяся шипами. Эндрю уже слышал рокот барабанов противника. В последний раз оглядев резерв своих сил, он надвинул на глаза забрало. Ему вспоминались самые безумные слухи о бастарде Натана, пока на горизонте начинало расплываться темное пятно из армии противников под вороньим флагом. На что способны головорезы под предводительством такого человека? Сможет ли вымуштрованная армия непобедимого доныне Удела с ними тягаться? Ваймак, сидящий в седле по правую сторону от Эндрю, кивнул. Эндрю не своим голосом выкрикнул приказ. Ответ не заставил себя долго ждать.

***

Эндрю даже не мог точно понять, одерживают ли они победу или терпят поражение. После схватки с несколькими латниками сразу, которая показалось вечностью, а на деле могла длиться пару минут, раненый в грудь конь под ним забрыкался и поспешил освободить себя от ноши. Кипящая лава, представляющая собой смесь лошадей, людей, грязи и крови, нахлестывала на него, словно волна во время прибоя. Повсюду рушились стрелы, кричали мужчины, плавилась сталь и блестели на солнце пики копий, мечей и тесаков. От щита Эндрю осталась половина — кто-то снес всю левую часть булавой, которая чудом не прилетела ему в голову. Отбиваясь от облаченного в кровавые доспехи противника на голову выше себя, Эндрю возносил безмолвные благодарности Ваймаку, который гонял их по тренировочному полю до тех пор, пока в глазах не начинало мутиться от усталости. Может, Эндрю еще стоило хотя бы в парочке турниров поучаствовать, чтобы проверить собственную выносливость. Потому что меч в его руке опасно оттягивал плечо до режущей боли и поднимался для атаки и защиты с почти нечеловеческим усилием. Но его сопернику было не легче, и выгадав удачный момент, который тот выбрал для передышки, Эндрю пустил в ход ногу и опрокинул его на спину. Заточенное лезвие меча плавно вошло в чужую шею, будто в мед. Мимо Эндрю пронесся укрытый серебряными доспехами рыцарь с копьем в груди. Не пройдет и минуты, он рухнет, равнодушно пронеслось на границе сознания. Мертвые тела уже были повсюду — Эндрю не решался вглядываться в них, чтобы не увидеть знакомые лица. Ему было достаточно того, что он слышал рев Ваймака и стук его топора неподалеку и однажды увидел, как Кевин ловко спешивает противника с помощью копья. Выходит, не зря он столько выделывался перед Аароном на турнирах. Главное, чтобы его таланты не перешли к мужу, если вдруг Эндрю вернется без друга домой. В холодном осеннем воздухе повис запах пота и трепета, кисловатый аромат страха взмыленных коней, медная вонь крови, которая начинала литься по краю поля, словно тонкий извилистый ручеек. Земля стала раскисшей, растоптанной, податливой и дрожала под ногами. Правый локоть внезапно разорвало от боли — налокотник, который был привязан с пятого раза, всё же подвел его. Сзади навалилась небольшая горная цепь — Эндрю устоял на ногах только потому, что успел вонзить в землю меч, на который можно было облокотиться. Он замахнулся назад и со всей возможной силой отбросил противника щитом, скосившим чужой шлем. Добил его лучник. В ушах звенело практически оглушительно. Эндрю казалось, что мышцы под кожей вздуваются и рвутся на куски, посылая по телу вспышки ноющей боли, от которой слепло перед глазами. Он чувствовал, как на локте собирается горячая кровь, стекающая по стали и коже. Это была не первая его рана — из шеи тоже сочилось, левое бедро распороло копьем. Когда Эндрю сражался, думать об этом было некогда, но если удавалось урвать секунду на передышку — сознание грозилось полностью потерять связь с реальностью, придавленное измождением в теле. Подняв мутный взгляд, он заметил несущегося навстречу всадника. Орудовал он булавой, усыпанной шипами. Удар с размаху мог бы лишить Эндрю головы. Лезвие меча в его руках поймало тусклый, бледный свет, почти утонувший вслед за уходящим солнцем. Но если остановить булаву, не прилетит ли ему в грудь щитом… Всадник стремительно пронесся мимо. Гул рога сначала показался Эндрю расплывчатым шумом в собственной голове. Затем он встревожено вскинулся, испуганный догадкой, что трубят их люди, призывающие отступать. Но утекали лишь солдаты, облаченные в красное. Тыловая охрана, которую теснили всё ниже и ниже по плавному склону, держала оборону, давая своей армии уходить. Эндрю содрал с лица шлем, игнорируя обжигающую боль в правой руке. Ваймак несся на коне к защитному флангу противника, явно намеренный лишить жизни как можно больше ворон. За ним скакал небольшой отряд, а через несколько минут к ним присоединился взвод латников сира Гордона. Войско Гнезда отступало. Спертый воздух вырывался из легких Эндрю сдавленным потоком, похожим на скулящий хрип. Он ринулся влево, к центру, где когда-то — по ощущения сто лет назад, — возглавлялась Нилом кавалерия. Краем глаза он увидел, как Кевин помогает подняться раненому в плечо лорду Кроссу, еще через несколько миль заметил рыдающего над телом отца Эрика. Повсюду лежали трупы. Теперь Эндрю приходилось вглядываться, превозмогая какофонию из крика, плача и триумфальных возгласов вокруг себя. Прошла вечность, прежде чем лорд Кэлси нашел его. — Принц в лагере, — сообщил он с таким выражением лица, что Эндрю сразу понял — случилось нечто чудовищное. Их люди стекались вверх по холму, к лекарям, горячим кострам и жажде жизни. Несколько рядов черно-серебряных рыцарей все еще гнали войско Гнезда прочь от перешейка, пытаясь прорвать устойчивый тыл. Ноги Эндрю двигались по склону, утопая в крови и грязи, но он бы и ползком последовал наверх, если пришлось. На подходе к гордо развевающемуся желтому знамени дома Уайлдсов Эндрю встретило мертвое тело мальчика-оруженосца, заставляющее склониться над землей и выпустить из желудка едкую смесь горечи и ужаса. На секунду ему подумалось, что проще было бы позволить воткнуть себе в брюхо чужой меч.

***

Возле шатра Нила клубился металлический запах крови, уныния и сожаления. Эндрю в глаза бросались разрозненные фрагменты происходящего, мелькающего в мутном дыму: снующие туда-сюда слуги и пажи, куски окровавленной ткани, которым не было конца и края, охваченное смесью страха и шока лицо Жана Моро, застывшего у полога рядом с гвардейцем, вид у которого был не менее ошалелый. — Туда нельзя, — предпринял нелепую попытку остановить его Жан, когда Эндрю спустя вечность добрался до порога. Бесцеремонно сбросить трясущуюся руку с ноющего от напряжения плеча не составило никакого труда. Жан даже не стал пытаться вновь, отпрянув от него. Может, вид новой крови отпугнул его, а может, от Эндрю так несло, что рядом было невозможно находиться чисто физически. — Нил, — позвал он, отогнув тяжелый занавес. Запах стал еще хуже — едкий, гнилостный, омерзительно напоминающий смрад, который стоял в скотобойнях и исходил от огромных звериных туш после охоты, он сбивал с неустойчивых ног хлеще стрел и копий. — Нил, — снова окликнул Эндрю, с отстраненным удивлением отмечая, как в осипший голос пробираются нотки паники. Возле низкой постели Нила, сооруженной из простого каркаса и тьмы подушек и одеял, столпился народ. В основном женщины и омеги, те, кто остался в лагере во время основного сражения. На столе рядом с кроватью источал робкий травянистый аромат бутыль с маковым настоем, опустевшим на одну треть. — Нил, — Эндрю подобрался к скоплению людей, оттесняя плечом одну из девушек, окинувшую его недовольным взглядом. Несмотря на запах удушливого страха и слез, в голос никто не рыдал и даже не выказывал явных признаков испуга. Среди сосредоточенный тишины Эндрю различил голос целительницы, Мариссы, призывающей успокоиться и не шевелиться. Только когда она отняла уверенную руку от лица Нила, Эндрю увидел. Левую щеку рассекло лезвие и не один раз. Рана казалась необъятной, рубцы налегали друг на друга, охватывали всю половину лица кровавым пятном, расползающимся на шею. Словно кто-то кромсал кожу до тех пор, пока за алым маревом не стало абсолютно невозможным различить здоровое чистое полотно, контрастом встречающее на правой стороне. Из Эндрю будто разом вышибли весь воздух. На секунду и зрение, и слух, и обоняние покинули его, заставив разверзнуться в сознании непроглядную черную дыру, преисполненную гулкой пустотой. А затем ощущения, картинки, запахи и шум разом хлынули в эту пропасть, вырывая из горла ошарашенный сип, который привлек к нему несколько увлеченных работой девушек и омег. — Король ранен, — испуганно позвала одна из них, позволяя ему медленно протиснуться между ней и соратницей, ближе к Нилу. Эндрю только сейчас заметил, что они стягивают с Нила серебряную сталь и разрывают на нем одежду. Марисса заливала рану на его щеке раствором, который пузырился и шипел, словно вскипяченное молоко, пока ее помощница утирала с лица и шеи принца реки крови. Услышав замечание целительницы, он распахнул зажмуренные глаза, растерянно забегав ими по шатру. С губ его безостановочно лились задушенные всхлипы. От этого звука под ребрами у Эндрю заходилось надрывным воем нечто пугающее, грозящее разодрать грудную клетку на куски и выталкивать кровь из ран на теле с усердием столь ревностным, что не пройдет и часа, его бездыханный труп рухнет ничком у чужой постели. — Ты здесь, — вырвалось из Нила едва слышным шепотом, нечетким, перебитым каждым вторым выдохом. Будь Эндрю в себе, облегчение в любимом голосе непременно бы его обрадовало, но от вида иголки в руках Мариссы его охватывало первобытным ужасом. — Всё хорошо, ничего страшного, — просипел Нил, когда Эндрю невольно остановил руку девушки на полпути к его щеке. Даже если бы в него влили всю бутылку макового настоя, это бы притупило боль на долю столь незначительную, что от снадобья вовсе можно было избавиться, пролив у ближайшего дуба. Нужно было придумать что-то иное, нужно было срочно понять, как остановить ручьи крови, вытекающие из красивого лица нескончаемым потоком. Но в голове только звенело и стенало, ныло с такой силой, что Эндрю не мог даже формировать звуки в слова. — Ваше Величество, — строго позвала Марисса, окидывая его гневным взглядом, — уберите руку. Иначе сами будете штопать ему щеку. Эндрю медленно отнял ладонь, расцепляя пальцы с неимоверным усилием. Он чувствовал, как кто-то робко пытается оттащить его в сторону — он наверняка мешал Мариссе наклониться ближе к лицу Нила. И так как понимание речи всех за исключением Нила давалось ему с трудом, оставалось только дергать его за поврежденное плечо, острая боль в котором казалась единственной благодатью — хотя бы так Эндрю ощущал тонкую связь с реальностью. — Боги, ты… — слова оцарапывали сухое горло, как если бы он проглотил пригоршню песка, — у тебя же вся щека рассечена, — сорвалось с губ натужным скрипом, отчаянно напоминающим плохо сдерживаемое рыдание. Нил закрыл глаза, жадно захватив ртом воздух, и вдруг резко отвел голову в сторону, стоило Эндрю попытаться коснуться здоровой кожи на его лице. Когда его веки распахнулись, меж ними отчетливо проглядывались новые слезы и горькое, мучительное сожаление. Если соль угодит в рану… Эндрю потянулся пальцами к синеватым отметинам под чужим глазами, чтобы успеть предотвратить новую вспышку боли, но Нил вновь избежал его касаний, почти прячась за руками Мариссы. Прячась от него. — Дай мне взглянуть, — почти умоляюще произнес Эндрю, удерживая ноющую руку в воздухе. — Не приближайся, — Нил смотрел куда-то сквозь него, наотрез отказываясь встречаться взглядами. — Я просто посмотрю, — пообещал Эндрю, полагая, что Нил опасается неосторожности, грубости в его касаниях. — Выведите Его Величество и обработайте ему раны, — позвала Марисса, очевидно угадывая намерения Нила куда лучше Эндрю. Кто-то схватил его за плечи с двух сторон, избегая прикосновения к поврежденной коже — он был настолько слаб и растерян, настолько цепко хватался за Нила как за главный объект своего внимания, что оттащить его к выходу целителям не составило никакого труда. — Дай мне быть рядом, — позвал Эндрю, и требовательность в собственном голосе поразила даже его самого. Последние силы были затрачены на этот порыв, почти приказ. Заявление, которого не посмели бы ослушаться те, кто преклоняли перед ним колено. Но Нил, разумеется, был абсолютно невосприимчив к требованиям, он выработал в себе непоколебимую устойчивость просто к звуку голоса Эндрю. И если раньше приказной тон зажигал в его глазах вызов, желание поступить наперекор, то теперь в них отражалась лишь смертельная усталость. — Эндрю, только не сейчас, — отчетливая агония, пропитавшая чужие слова, таким болезненным ударом пронзила сердце, что слугам удалось выволочь Эндрю к самому пологу, — хотя бы раз сделай, как я прошу! — сорванно закричал Нил, заставляя его почти насильно выкатиться за бархатный занавес. Посреди вечерней прохлады, запаха костров, шума и криков ему вдруг вспомнилась фраза, которую однажды написал Нил в послании — «я уповаю на то, что ты не станешь моим новым тюремщиком». «Последнее, что будет волновать меня, это то, чем ты там занимаешься и чему или кому посвящаешь свое драгоценное внимание», порывался тогда написать ему Эндрю, обиженный несправедливым обвинением. Однако надежда, которую Нил неумело обличил в грубые слова, была слишком искренней, чтобы он снова пятнал ее своим равнодушием. Он и сейчас нашел бы в себе силы гаркнуть, что последние пару лет только и тратит время на то, чтобы слушать Нила, поступать, как ему угодно, даже если он сам пока не разобрался в своих желаниях. Но безутешное отчаяние, которое вложил Нил в свой крик, оглушило и лишило желания вновь слепо защищать свои права в этих непонятных отношениях. Эндрю словно был иглой в сломанном компасе, вертящейся без остановки, в полной потерянности из-за отсутствия магнитного поля — ненависть мешалась со страстью, грубость с нежностью, безразличие с заботливой привязанностью. Может, потакание мелочным прихотям Нила действительно сбило его с курса и не позволяло услышать самого главного вовремя. Иначе бы они здесь не очутились. Эндрю позволил усадить себя на низкую скамью, высеченную из бревна, и стащить с онемевших конечностей тяжелые доспехи. Жан протянул ему мех с водой и убрал его шлем в сторону. Эндрю силился не вслушиваться в пугающую глушь за занавесом шатра, но не вздрагивать от всякого дуновения ветра было невозможным. Несколько раз желание отогнуть полог и вернуться почти пересиливало здравый смысл, а когда до них донесся задушенный на полпути вопль, Жану пришлось мертвенной хваткой вцепиться в его здоровое плечо, пока в рану от копья заливали спирт. — Грейсон здесь, — вдруг тихо сказал Жан, когда порез у Эндрю на шее оказался надежно спрятан повязкой. Подняв ошарашенный взгляд, Эндрю глупо захлопал глазами. Жан кивнул в сторону собачьего загона, огороженного брусьями дерева на манер забора. До него можно было добраться, преодолев всего несколько шатров. — Он в плену. Теперь наш заложник. Нил приволок его в лагерь, по колено в крови, и я уже думал, что… — из Жана вырвался истошный, режущий по ушам звук. Эндрю вдруг прострелило простым и ясным осознанием. Он скинул с себя чужие руки и поднялся, хватая отложенный в сторону эфес меча. Эндрю слышал, как Жан кричит ему в спину, подрываясь следом, с трудом разбирал дорогу, бесцеремонно расталкивая людей на пути к загону, переставлял вдруг налившиеся силой ноги с такой стремительностью, что картинка летела перед глазами, словно он скакал верхом. Да, Грейсон был поразительно похож на Нила. Те же волосы и глаза, тот же очерченный подбородок и прямая линия носа, вздернутая на кончике. За грязью и брызгами крови сложно было разглядеть его в деталях, но Эндрю цеплялся именно за различия: как все черты его лица кажутся грубее и жестче, как сухие обломанные волосы торчат в стороны, словно неаккуратный стог сена, в то время как локоны Нила выглядывают завитками, как его глаза походят на мертвые куски льда, а взор Нила полнится лучистой живостью. Грейсона привязали спиной к забору, скрепив его руки веревкой на одном из колышков. На правом боку холщовую рубашку пропитала кровь. Стража, ни о чем не подозревая, пропустила Эндрю внутрь, а когда до них донесся предупредительный оклик Жана, уже стало слишком поздно — Эндрю отошел достаточно далеко, оказавшись у противоположной стороны забора. Грейсон вскинул на него мелькнувший интересом взгляд. Понимание быстро отразилось на его лице. — Ваше Величество, — хрипло пропел он, искажая окровавленные губы в язвительной усмешке. Звук его голоса пустил по жилам концентрат чистой ярости. — Да от тебя несет за версту, — о, Эндрю надеялся. Быть может, запах его гнева парализует охочих разнять их хотя бы до момента, пока он не выпустит Грейсону кишки. — Знаешь, испортить твоему омеге личико стоило этого взгляда. Он почти не сопротивлялся. Как-то несправедливо, что он получился таким красавчиком, тебе не кажется? Ну, теперь я уровнял наши шансы. Хотя его кровь мне всю рожу залила и… Дослушать Грейсона до конца не получилось, да и Эндрю не испытывал ярого желания. Гораздо приятнее оказалось съездить кулаком по его лицу, стерев с него выражение гордого самодовольства. Эндрю почувствовал, как порез на локте, несколько минут назад обеззараженный едким настоем, выпускает на поверхность новую кровь, как протестующе горит поврежденная кожа на его шее под натяжением, как досадливо ноют мышцы, доведенные до предела долгими часами. Но всё это не имело значения: злорадное ликование погребало под собой и боль, и обиду, и страх. С каждым новым ударом, превращающим лицо Грейсона в кровавое месиво, незримые нити у Эндрю в груди лопались и позволяли дышать свободнее, позволяли топить подкатывающий к горлу ужас, облаченный в душераздирающий крик Нила, в удовольствии, которое могла подарить только праведная месть. Возможно, если он сожмет пальцы на чужой шее достаточно крепко, этот невыносимый узел под ребрами распустится окончательно. Его схватили под руки, оттаскивая от до неузнаваемости изуродованного лица. Грейсон больше не улыбался. Дышать у него тоже выходило с перебоями. Эндрю рванулся вперед, но его с силой дернули в сторону, заставляя упасть в грязь. Он только сейчас понял, что опустился на колени — кожаные штаны, разорванные, свисающие лохмотьями, насквозь пропитались грязью, кровью и потом. Рана от копья горела нещадно. — Хватит! Он наш пленник, Эндрю, — вопил Кевин над его ухом, — хватит, — повторил он, сжимая Эндрю за запястье, безвольно повисшее в прочной хватке. Глаза неумолимо закрывались, двигаться удавалось с таким трудом, словно в него влили целую бочку вина. Усталость накатывала беспощадной штормовой волной, вымывая из него всё, кроме желания предать мир пламени за то, что он сотворил с Нилом. Эндрю ощутил, как его хватают поперек пояса — только там кожа не лопалась от режущей боли. Запах Ваймака напомнил изможденному разуму о детстве, воскресил на задворках сознания картинки о днях, с утра до ночи проведенных на тренировочном поле, по локоть в ежевичном соке и в сопровождении убаюкивающих мелодий, производимых стрекотом сверчков и кваканьем лягушек. Не редкостью было отыскать их у себя под кроватью. Тогда Эндрю несся в другой конец коридора и тарабанил по дубовой двери до тех пор, пока Нил не высовывал наружу лохматую голову, облаченный в безразмерную сорочку для сна. Ему из рук вон плохо удавалось скрывать радость своего превосходства. Улыбка рвалась наружу, как бы он ни силился строить из себя паиньку. Передние зубы были крупнее и выступали вперед, губы растягивались против воли, щеки краснели и надувались, будто маленькие румяные пирожки. Его счастливое лицо стояло у Эндрю перед глазами еще долго после того, как они сомкнулись.