Грядущих лет прекрасный урожай

You are the hole in my head You are the space in my bed You are the silence in between What I thought and what I said

You are the night-time fear You are the morning when it's clear When it's over you're the start You're my head, you're my heart

Он проснулся до рассвета, когда ночь всё еще окутывала непроглядной сетью тьмы свои владенья. За пологом шатра было тихо, лишь изредка ветер трепал тяжелую ткань занавеса, позволяя проникать внутрь запаху истлевших костров, крови и речной тины. Эндрю всё помнил, но события смешались в неразборчивый ком, верить которому не хотелось до последнего. Ноющая боль в теле быстро приводила его в чувство. Рядом с постелью нашелся кувшин с водой и накрытый тканью поднос, под которой встретило остывшее мясо и запеченный картофель. Все раны на теле Эндрю заложили мазью, травами и закутали бинтами, но при каждом движении, необходимом для того, чтобы дотянуться до тарелки, кожа вспыхивала мучительными ожогами. Расправившись с едой, он поковылял наружу. Кевин сидел у входа в шатер, вскинув голову навстречу бледнеющим звездам. — Как ты? — спросил он, когда Эндрю вернулся, справившись с нуждой. — Как будто в меня пару раз ткнули заточенным мечом, протащили по дороге, привязав к телеге, а потом я избивал бастарда Натана Веснински до тех пор, пока у меня не потемнело перед глазами, — Кевин кивнул, избавляя его от назойливого беспокойства. Они оба были живы, и этого казалось достаточно. Эндрю занял место на узкой скамейке возле друга. Воздух пропитали ночной холод и глухая тишина, раньше никогда не свойственная лагерю. Когда стало ясно, что сон ушел окончательно, Кевин начал рассказывать: они потеряли пять тысяч, счет раненым еще ведется, но сражение хотя бы кончилось их безоговорочной победой. Лорды Клозе и Уайлдс мертвы. Пока Грейсон в плену, у них есть карта, которая побьет большинство ходов противника. Мориямы бежали и скорее всего, будут выжидать, зализывая раны — они потерпели поражение гораздо сокрушительнее. Теперь в игру наверняка вступит Ичиро. Если пекло, разверзнувшееся вниз к перешейку, было делом рук лишь Рико и Грейсона, оставалось только гадать, через что прогонит их первый наследник Кенго. Им нужен был Джереми Нокс и как можно скорее. Всё это мелькало обрывочными фрагментами на краю его сознания, пока Эндрю вглядывался в часть лагеря, которая влекла к себе незримым светом. Он хотел увидеть Нила. Хотел ощутить его запах, коснуться его кожи, убедиться, что сердце мерно бьется в груди. Увериться, что кровавое озеро на чужом лице не привиделось ему. Успокоиться, узнав, что о его ранах позаботились так же ловко и умело, как о тех, что рассекли тело Эндрю. Возможно, уговорить его уехать. Пока солнце еще не взошло, можно было потешить себя и подобной глупостью. Представить, что Нил в безопасности далеко отсюда, что все его нужды и желания предугадываются заранее, что он окружен заботой и теплом. Что Эндрю окружил его этим. У полога чужого шатра ждал Мэтт Бойд. Под простой холщовой рубахой, расшнурованной до живота, проглядывалось плато белой ткани, испещренное алыми каплями. — Принц отдыхает, — предупредил Мэтт, но Эндрю не решился заходить внутрь, а только устроился на твердом бревне с другой стороны от входа так, чтобы бедро ныло не слишком сильно. Ему бы просто быть рядом, когда Нил проснется. Лагерь постепенно оживал: среди занавесов и знамен, увенчавших копья, замелькали знакомые лица, в воздухе прослеживался аромат свежих костров, на восточном горизонте забрезжили первые лучи солнца. Едва занялся рассвет, у шатра выросла Марисса, обхватившая обеими руками свой небольшой целительный сундучок. — Вам следует быть в постели, — сердито пожурила она Эндрю. Он проводил ее скрывшуюся за пологом спину равнодушным взглядом. Если он окажется в своем шатре, вдали от жизни и людей, вдали от Нила, то окончательно тронется умом, и вреда от этого будет куда больше, чем от саднящей шеи. Вскоре к шатру приполз и Жан Моро. По виду его довольно скоро стало ясно, что он всю ночь не сомкнул глаз. Вручив им с Мэттом по куску вяленого мяса и яблоку, он устроился поблизости. Они втроем наблюдали, как Марисса покинула шатер, затем пригнала внутрь несколько слуг и попросила крепких гвардейцев, околачивающихся без дела, наполнить чистые бочки кипяченной водой и принести принцу. Несколько раз Эндрю замечал в толпе снующего по лагерю народа угрюмого Эрика, но так и не решился подойти к нему. Он не знал, какими словами заглаживали столь тяжкую вину. Марисса явно была недовольна их сборищем. Она наказала Жану заняться подсчетом провизии, а Мэтта погнала отсыпаться, заявляя, что от его сонной медлительности проку мало. На его место девушка затребовала прислать «кого-то порасторопнее». — Принц желает вас видеть, — мимоходом сообщила она Эндрю. Он был настроен огрызаться — как бы ни помогла Марисса Нилу, это не давало ей право помыкать королем. В итоге по ее просьбе он подорвался с места куда спешнее остальных. Недописанное письмо, предназначавшееся Бетси, осталось на скамье — все равно в голову лезла несусветная чушь. Сожаления и признания в собственной беспросветной глупости. В шатре было прохладно и пахло цветочным маслом вперемешку с едкими травами. Мази из них не раз исцеляли тумаки, которые зарабатывал Эндрю на тренировках, и аромат этот навевал странное спокойствие, которое ситуации никак не подходило. Может, это потому что гнилостный ужас, витающий под пологом шатра в их последнюю с Нилом встречу, отступил. Эндрю остановился на входе, не решаясь зайти внутрь, помня о том, как ревностно Нил ограждал себя от него прошлым вечером. Мгновенья ожидания душили. Нельзя ему хотеть чего-то настолько сильно, нельзя потакать велению сердца так покорно. Разбивающиеся надежды оставляют шрамы глубже, чем всякий меч, и минувшая ночь тому свидетель. Нил сидел на постели, развернутый к нему здоровым боком, склонившийся над бумагой с пером в руках. Наверное, не услышал его — за занавесками бушевал ветер, создавая в тканевых стенах шатра беспрерывное шуршание. Эндрю разрывался между потребностью обозначить свое присутствие, как полагали приличия, и желанием безмолвно впитывать умиротворенный вид Нила, увлеченного письмом, до тех пор, пока родной образ и упоительный аромат не пропитает каждый дюйм его кожи и не вплетется в самый мелкий росток мыслей. Но ветер всколыхнул занавески слишком сильно, и вместе с его порывом до Нила донесся и запах Эндрю — он догадался по забавной морщинке на носу и напряжению, под которым сразу смерзлись чужие плечи. Нил вскинул голову, и Эндрю увидел, что левая часть лица у него полностью закрыта тканью. Слава богам, чистой, не измаранной кровью. — Я так и не попросил у тебя прощения, — вдруг произнес Нил, неловко откладывая бумагу и упорно скрывая раненую щеку. Неужели этот пустяковый след собственной уязвимости так беспокоил его? Эндрю уже готов был содрать с себя повязки и позволить ему давить на каждую свою рану до алого следа, чтобы заверить в том, что детские состязания, в которых они мерились силой, остались позади. — Тебе было больно, — ответил он, стараясь не пустить в голос лишнего: такого унизительного для Нила беспокойства или пугающей даже его самого нежности. — Мне не следовало докучать, — добавил Эндрю, вспоминая, как истекал кровью, сотрясаясь над Нилом, словно обезумевший. Просто чудо, что Марисса не выколола ему глаз, зашивая растерзанную щеку под гнетом запаха плавящейся стали, клубившегося вокруг Эндрю. — Нет, — Нил медленно качнул головой, закусив бледную губу, — за другое, — тихо сказал он, заставив Эндрю шумно выдохнуть в холодный утренний воздух. Ах, так они все-таки поговорят об этом кошмаре, в который превратилась их ссора на последнем совете. Невиданная щедрость. И Эндрю всего-то понадобилось раздробить себе локоть и распороть бедро, чтобы набраться духу вспоминать об этом происшествии без закипающего под кожей гнева. И все же он слишком хорошо помнил, как рвались на куски внутренности, стоило ему услышать о чужом отъезде. — Я не заслужил такого, Нил, — заявил Эндрю. Еще несколько дней назад его голос полнился бы обидой, горечью. Сейчас в нем сосредоточилось спокойствие и принятие. Он не желал больше бросаться обвинениями, но не мог позволить Нилу считать, что его безмолвное предательство — его тихий уход, — было допустимым. Эндрю бы вряд ли пережил новое. — Ты не имел права бросать меня одного, в неизвестности, заставлять меня сутками напролет гадать о том, что ты задумываешь на другой стороне моря, да и жив ли ты вообще, — в голос проскользнуло что-то отчаянно похожее на бессильный вопль. — Сэт Гордон сказал тогда… — запальчиво напомнил Нил, беспокойно сжимая пальцы на покрывале. — Я тоже был там, Нил, — судорожно бегающая по постели ладонь вряд ли была приглашением, но Эндрю больше не мог выносить этот разговор с расстояния, которое ощущалось маленькой бесконечностью, — и я слышал, что он сказал. И приказал ему закрыть рот. Но ты почему-то посчитал его слово более значимым и… — Всё не так, — яростно оборвал Нил, позволяя ему медленно опуститься на кровать рядом с собой, — ты знаешь, что не так. Эндрю поймал его руку и сжал холодные дрожащие пальцы. Знал ли он? Он хорошо помнил ту ночь — как выглядел тогда Нил, его взгляд. Словно загнанный зверь, и его ловушку с особой жестокостью соорудил Эндрю. — Они все накинулись на тебя. И потом я, — кивнул он, с досадой воскрешая в памяти собственное молчание, а затем и ярость, отправной точкой которой стала их маленькая игра в новобрачных, задушенное желание, инстинктивная потребность выпутать из Нила, безупречного лицедея, что-то большее, чем обещание брака лишь потому, что разрыв помолвки обойдется им дороже. Нил шумно выдохнул, быстро заморгав. Взгляда он не поднимал, ресницы в тусклом свете пестрого шатра откидывали на щеки сеточку изящных теней. На левой стороне их края искажались, сталкиваясь с кромкой повязки, наложенной на шрамы. Вторая ладонь Нила спешно, будто невольно огладила закутанный бинтами локоть Эндрю и опустилась к руке, сжавшей его пальцы. — Я только тогда, на совете понял, что подставил тебя, — с нескрываемой горечью поделился Нил, — ты прав, это было глупо и эгоистично, — он не позволил Эндрю перебить себя, обеими руками сжав его ладонь. — Но я не знал, что все обернется… так. Что будет война. Я просто не хотел тебя терять, не хотел, чтобы тебе причинили боль, — Нил с изумлением затряс кудрявой головой, словно это знание было самой очевидной вещью в мире, — ты ведь всё для меня. Я подумал, если я задену тебя достаточно сильно… — Я не стану помогать, — закончил за него Эндрю. Неплохой план, но Нил вряд ли полноценно осознавал, что в их мире не существовало силы, способной остановить Эндрю на пути сюда. — Мне стало страшно, — без обиняков признался Нил, — это твои люди, они верят в тебя, любят тебя, дорожат тобой, а я пытаюсь отнять тебя и… — Поток сумбура, лившийся с чужих губ, Эндрю не готов был слушать. И больше не мог вести беседу с опущенными глазами и лохматой челкой. — Потому я здесь, Нил — он мягко скользнул ладонью к чужому подбородку, заставляя Нила поднять голову. Вопреки опасениям, Нил примкнул здоровой щекой к его ладони, отказываясь размыкать пальцы, слушая с такой жадностью в чистом синем взгляде, что Эндрю готов был до скончания веков цитировать архивы библиотеки Скалистого Удела, лишь бы только Нил не переставал смотреть на него так. — Что бы они ни говорили, как бы мы ни ругались, я всегда в итоге буду принимать твою сторону. Буду рядом. — Каким глупцом нужно было являться, чтобы не понимать, как сильно ему повезло: это именно то, чего требовал их клятый договор, именно то, на чем настаивает его ненавистное положение. — И мои люди полюбят тебя. Боги, конечно, полюбят, — из Эндрю вырвался лающий смешок, ведь говорить о таком казалось нелепо, словно судачить о том, что небо голубое, а трава зеленая. — Они уже любят тебя. У них никогда не было другого выбора. Они тревожатся за тебя не меньше. И мне бы никогда не простили предательство их маленького драгоценного принца. Нил зажмурился, явно сражаясь с подступающими слезами. Он притянул покорную ладонь Эндрю к дрожащим губам. — Прости. Я все испортил, — его дыхание опалило кожу сладостным жаром. — Мы все исправим, — пообещал Эндрю, ведь иначе быть не могло, и хуже того, во что они уже ввязались, было бы только потерять друг друга снова, а Эндрю намеревался костьми лечь, чтобы этого не произошло. Нил бездумно закивал, с благодарностью прижимаясь губами к его руке. Эндрю потянулся второй ладонью к раненой щеке, не обращая внимания на боль в ноющем локте. Ткань плотно прилегала к коже, закрывая доступ к швам. Эндрю невесомо огладил кончиками пальцев ее края, упорно пытаясь не дать сердцу вырваться из груди, проломив пару костей по дороге. — Марисса сказала, останется шрам, — Нил замер под его ладонью, снова уводя глаза, стремясь спрятаться. — Еще один, — задушенно прохрипел он, — но те хотя бы можно скрыть, а этот… Осознание обрушилось на Эндрю, словно гром посреди ясного неба. Нил никогда не казался ему озабоченным своей внешностью, предметы роскоши смущали и злили его, быть красивым давалось ему так же естественно как дыхание, это было неотъемлемое условие его существования. Не может быть, чтобы этот пустяк… — Нил, — изумленно позвал Эндрю, — Нил! Ты ведь не просто красивая кукла на пьедестале возле трона, — горячо принялся убеждать он, — это не клеймо и не признак слабости, и это никак не портит тебя. Это свидетельство того, что ты боролся в битве и выжил. Что ты оказался сильнее того, кто попытался отобрать у тебя дом, землю и будущее. Что ты защитил то, что по праву принадлежит тебе, — Эндрю утер пальцами соленую влагу под мокрыми глазами. — Правда, я был бы признателен, если бы в следующий раз ты позволил кому-то защитить еще и самого себя, — не смог он сдержаться от удручающего замечания. Шрам был самым безобидным, что могло случиться с Нилом в этом сражении, несколько царапин и переломов, спрятавшихся у чужих ребер, не сулили смерть, от одного упоминания которой Эндрю обдавало холодным потом. — Боюсь, лучше тебя никто не справится, — пробормотал Нил в его ладонь, напрочь отказываясь ослаблять хватку. — Отрадно слышать. Раз Эндрю не мог выпутаться сам, оставалось только притянуть Нила ближе, вжимая здоровой щекой в свою грудь. Уж Эндрю позаботится о том, чтобы рядом с ней Нилу ничего не грозило.

***

You can't choose what stays and what fades away But I'd do anything to, to make you stay

Они снова ждали. Новостей от противника, доносов разведчиков, писем из дома, прихода Джереми. А Эндрю — ночей. Теперь он неизменно проводил их в чужом шатре, окутанный теплом и сладким запахом цветочных цитрусов. Нил ютился на своей узкой, но способной вместить обоих постели, и Эндрю бы ни на что не променял драгоценную возможность быть подле него, до сих пор кажущуюся несбыточной мечтой, на ложе побольше. Они сплетались руками и ногами под узким покрывалом, оглаживая шрамы на изможденных телах, вдыхая аромат родной кожи, напитывая воздух жаром, не имеющим ничего общего с маленьким пламенем, который разводили слуги в каменном очаге в углу шатра. Раньше столь ненавистное Эндрю ожидание хотелось растянуть на благостную вечность. Военные советы, заумные беседы с лордами-командующими, быт за пологом обтянутого синим шелком шатра казались любительской постановкой, далекой от истинного смысла жизни. Для Эндрю не в новинку было заставлять себя выбираться из постели по утрам, принуждать замутненное ласковой негой сознание к непосильным задачам вроде раздумывания над стратегиями, правдоподобно делать вид, что всё его существо не грезит о том, чтобы солнце поскорее принялось клониться к западному горизонту, и в нём переставал нуждаться каждый второй человек в лагере. Однако он не мог вспомнить, когда затрачивал на это столь невообразимое количество усилий. Но самым умопомрачительным было даже не то, как его напрочь захлестывало волной исступленного восторга всякий раз, когда Нил тянул его в свою постель, а как его стремление быть ближе находило отражение в чужом взгляде, касаниях и тоне голоса, напоминающим вкрадчивое мурлыканье над ухом. Неудивительно, что его так лихорадило без всего этого, лихорадило даже до того, как они с Нилом разделили настоящий поцелуй. Он едва помнил фрагменты своей жизни до него, едва помнил себя прежде, чем жизнь завертела его в шторме, где каждым порывом ураганного ветра был лишь Нил-Нил-Нил. Их притяжение было столь же естественным, сколь отторжение, одолевавшее в детстве. Клубок чувств, связавший по рукам и ногам, был таким сильным, таким сложным и противоречивым, что мог закончиться только двумя вариантами: либо тем, что они бы однажды все-таки придушили друг друга, обуреваемые обидой и яростью, либо… этим. Слепой преданностью, благоговейным обожанием, потребностью дышать в унисон, ощущать под ухом чужое сердцебиение так же ясно, как слышать родной голос. Эндрю ощущал, как воздух между ним и Нилом трещит и вибрирует, словно натянутая тетива в луке. Когда стрела сорвется с места, он ждал с не меньшим нетерпением. Но жизнь в лагере кипела и мало интересовалась их обострившейся помешанностью друг на друге. За столом советов ежедневно велись споры: кто-то выступал за открытое нападение, другие предлагали ждать, третьи считали, что необходимо вынудить Мориям вести переговоры о мире. Они с Нилом были солидарны в том, что к новому сражению армия была не готова, следовало дождаться подкрепления, а до того более насущным вопросом оставался Грейсон. В этом их мнения с Нилом расходились. — Его нельзя оставлять в живых, — заявил Эндрю, когда они в очередной раз проходили мимо загона, в котором гнил их пленник. Припухлость сошла с его лица, но на синяки все еще страшно было смотреть. Эндрю едва помнил, как оставлял их. В памяти отпечатался только всплеск ярости, сосредоточенный на примитивной потребности умертвить бастарда. — Я хочу его смерти не меньше тебя, — устало напомнил Нил, мимолетно мазнув ладонью по его руке. — Но пока не прибыл Джереми, он нужен нам в качестве щита. — Вы все слишком хорошо думаете о Мориямах, — проворчал Эндрю, — они не станут жертвовать возможностью захватить Залив ради этого безродного подонка. — Уверен, особой привязанности они к нему не питают, — согласился Нил, кидая на брата мрачный взгляд, — но без него их претензия на трон становится совсем смешной. У Грейсона есть, за что здесь побороться. Но у Кенго — только месть и Жан, который… — Нил попытался отыскать завершение фразы, взглянув на друга, беседующего с лордом Кроссом. Тот никак не мог перестать сватать ему своего младшего сына, расписывая достоинства севера так, будто это было настоящее чудо света. — Сейчас совсем не важен, — закончил Эндрю. Моро держали осаду Оплота, потенциальный жених был в плену. Жан мог бы очутиться на краю мира, и Мориямы бы не моргнули глазом. Ваймак поддерживал Нила — убивать Грейсона раньше времени было опасно. Самонадеянность погубила его, заявлял рыцарь, когда бастард вознамерился за одно сражение взять перешеек с отрядом наемников. Пусть это станет вам, оболтусам, уроком, не стеснялся он в выражениях. Пока армия Рико, который наблюдал за битвой из безопасного положения на другом берегу, вела бой, Грейсон со своими головорезами ринулся напролом, вверх, прямо к лагерю, и напоролся на кавалерию Нила. Было бы куда разумнее обогнуть перешеек и захлопнуть капкан сверху, но это требовало терпения и выдержки, а Грейсон, как стало понятно из коротких разговоров с ним, не обладал ни тем, ни другим. Но против того, чтобы заткнуть Грейсону рот кляпом, возражать, к счастью, не стал никто. Жан и вовсе делал гигантский крюк, чтобы обойти загон, не желая больше выслушивать похабные замечания в свой адрес. Безмолвие бастарда его не шибко успокоило, и Эндрю мог понять почему. Взгляд его говорил громче всяких слов. Он ненавидел их со страстью, которой не предавались даже в храмах во время молитв за жизнь родных. И больше всего он свирепел при виде Нила, притязания которого были сильнее лишь потому, что он родился от правильной женщины. Эндрю всякий раз передергивало от осознания, что этот человек спит неподалеку от них. Первая победа и молчание Мориям подарили войску уверенность и позволили надежде на скорое окончание уже даже не войны, но конфликта окрепнуть. Трудно было не поддаться общему настрою, когда отовсюду звучали веселые песни, искренний смех и стук полных эля кружек. Нередким явлением стали игры. Эндрю скучал по своему двору, раньше кажущимся докучливым и назойливым — нигде нельзя было от них скрыться. Но как только приходили письма из дома, в груди у него тоскливо затягивало. Ему недоставало знакомых лиц своей свиты, всегда приветливой, учтивой и готовой мчаться по первому его зову, не хватало родных, способных успокоить одним прикосновением к напряженным плечам, он кручинился, вспоминая, с каким терпением и пониманием наставляли его преданные короне подданные. Здесь у Эндрю не было права на ошибку. Он был внимателен и осторожен, прислушивался к мнению всякого за столом советов и тем, кто оставался вне его, даже если его хаяли за горячку или медлительность. Они все и так уже многим пожертвовали, и Эндрю не следовало забывать, чьими руками ковался его успех. Не один Эндрю скучал по свету. Через несколько недель, когда лагерь частично оправился от потерь и вернулся к стабильному быту — ту повозку послать в житницу, эту в оружейную, похлебки варить на два чана больше чем вчера, косулю выслеживать ближе к крепости неподалеку, стрелы оперить к обеду, мечи заточить к вечеру, — после заседаний совета в шатре Нила стал задерживаться не только Эндрю. Жан, Кевин, Мэтт и Эрик тасовали игральные карты и раскидывали кубики прямо поверх полотна, разрисованного морями, реками, равнинами и холмами. Облаченные в простые льняные рубахи и потертые кожаные штаны, лишенные блеска драгоценных камней и лоска роскоши, они походили на сельских мальчишек, предающихся желанному безделью после изнурительного дня в поле. Рядом не было ни слуг, ни серебряной посуды, ни облитых золотом канделябров. Вино пили по очереди прямо из горла, свечи давали так мало света, что приходилось без конца подслеповато щуриться, снаружи тянуло запахом мокрой шерсти и пропитанной потом одежды. — Вечно я остаюсь в дураках, — буркнул Мэтт, послушно вываливая на стол три медяка. — Ты слишком честно играешь, — хмыкнул Эрик, собирая оставшиеся карты для перетасовки. — У вас тут совсем прилично мухлевать не учат? — обратился он к Нилу. Под глазами лорда Клозе залегли зловещие тени, руки нередко дрожали после бессонной ночи, полной выпивки и горестных слез. Но, как и многим здесь, Эрику было, за что продолжать сражаться. Они все старались не оставлять его одного надолго. — Вам не кажется, что мы словно… испытываем судьбу, просто сидя здесь и развлекаясь? — спросил однажды Жан, когда Мэтт и Эрик уже отправились восвояси, прикончив бутылку южного эля на двоих. — Мы достаточным пожертвовали, — заявил Эндрю, откидываясь на стул — рана на шее отозвалась тянущим эхом боли на резкое движение, — к тому же, ты бы радовался возможности бездельничать. На севере такого праздношатания не дождешься, — усмехнулся он, намекая на упорные приглашения лорда Кросса. Нил несильно хлопнул его по здоровому бедру под столом. — А мне понравилось на севере, — вредно сверкнул он глазами, — там очень красиво. И манеры у некоторых гораздо галантнее. — Это ты-то будешь вещать о манерах? — Эндрю от изумления едва не подпрыгнул на стуле. Нил мстительно впился пальцами в его колено. — Еще как буду. И лежебок, спящих до обеда, там днем с огнем не сыщешь. — А тебе лорд Кросс свое чадо случайно не сватал? Я начинаю переживать. — Я не посмею больше никого обречь на страдания брака со мной, можешь выдохнуть. — Чем я заслужил такие муки? — Желаешь освободиться от оков нашего соглашения? — Ни за что на свете. — Так я и думал. Эндрю нашел его ладонь под столом и переплел их пальцы. — Боги, — со страдальческим видом простонал Жан, — ну вы и развонялись, — он обратил унылый взор к Кевину, витающему в облаках — тот непрерывно крутил обручальное кольцо меж пальцев, едва обращая на них внимание. — Они всегда такие? — Обычно хуже, — деловито заявил рыцарь и решительно поднялся со своего места. — Чтоб не застать их истинной сущности, предлагаю откланяться. — Жан не стал пренебрегать удобно подвернувшейся возможностью. Он все еще чурался беспечного веселья, словно то могло резко обрести зубы и отцапать ему пару пальцев. Нил рассказывал, что в Гнезде Жан почти не имел друзей, только тех, кому хватало жалости быть с ним любезным. Его воспитывали в строгости и нередко наказывали плетью за малейшее непослушание. Рико же откровенно издевался над ним, постоянно подлавливая в темных коридорах, лишая его ужина за дерзость или неугодный ответ на вопрос, позволяя себе распускать руки и доводить Жана до истерик в его же постели. Обстановка эта мало способствовала развитию умения радоваться жизни без ощущения дышащей в спину опасности. Его следовало увезти как можно дальше от Гнезда и поскорее. Эндрю нравилось проводить время за играми и выпивкой, создавать грубую подделку вечеров, которыми кончался почти каждый день в родном замке. Но еще больше ему нравилось, когда друзья разбредались восвояси, и они с Нилом оставались одни, как порой бывало в Уделе, когда они вместе задерживались у камина за чтением, вели ярые споры о политике, истории и литературе или попросту не могли оторваться друг от друга в укрытых интимным сумраком покоях. Нил швырнул три кубика на стол — ни одного совпадения. Закатив глаза, он передал их самодовольному Эндрю. — Как жаль, что тебе так не везет, — пропел он, выкидывая партию. Два кубика показали четверку, один — двойку. Нил возмущенно ударил ладонями по столу. — Немедленно прекрати скалиться. — Неужто вид моей улыбки так изводит тебя? — с напускным изумлением поинтересовался Эндрю, снова болтая кости в ладони. — Нет, меня изводит то, что ты наглый жулик. А до моей кривозубой улыбки тебе еще далеко, — заявил Нил, впиваясь пристальным взглядом в летящие на стол кубики. Эндрю резко утратил к игре интерес. Он случайно увидел, что не выпало ни одного совпадения, когда поднимал растерянный взор на Нила. Тот с радостным возгласом прибрал кости к рукам. Неужели он сам не замечал, как подобные фразы вырывались вслух? — То, что я тогда сказал… — неуверенно начал Эндрю, когда Нил расстроенно отбросил неудачную партию в его сторону. — Я вовсе не обидеть хотел, — на выдохе признался он. Нил недоуменно свел брови, глядя на него с замешательством. — Про зубы. И кроликов. Я просто… я так удивился, когда увидел тебя. А ты был жутко злой и сердитый. Нужно было сказать что-то учтивое, а то мне вроде как… было не по себе от того, как ты смотрел волком. И я подумал, что, может, тебе, как и другим омегам, нравятся кролики. И зубы тебя вовсе не портили. — Опуская глаза к карте, Эндрю ощущал, как шею заливает жар. Когда-то он поклялся самому себе под угрозой смерти не раскрывать истинной причины этого замечания. Теперь та детская глупость была самым крохотным и почти последним его секретом. Признаться в еще одном он никак не решался, да и обстоятельства были не те. Из воспоминаний его выдернул звук смеха. Нил отчаянно силился не расхохотаться в голос, губы его кривились на правую сторону, чтобы не задеть невольным движением постепенно затягивающиеся шрамы, которые только недавно перестали болезненно ныть. В глазах его сверкало куда ярче звездного неба. — Нил, — испуганно одернул Эндрю, с ужасом ожидая, когда на тонком слое ткани проступит кровь. Ему несказанно везло в последнее время — та осталась чистой. — Ты сказал, что у меня зубы как у кролика, чтобы я это воспринял как комплимент и перестал злиться? — уточнил Нил, не в состоянии стереть с лица улыбку. — Потому что ты меня боялся? — Я не боялся, — поспешил возразить Эндрю с детской обидой. — Просто… ты бы сам видел себя в тот день! — проворчал он. — Я думал, ты мне шею перегрызешь за обедом. — Не перегрыз бы, — успокоил его Нил, ехидно усмехаясь. — Такая махина мне бы в рот не влезла. — Ну точно, Эндрю ведь на его вкус был слишком толстым. Что поделать — Бетси не была приверженцем таких методов воспитания как мор голодом, в чем, Эндрю не сомневался, добилась неслыханного успеха Мэри Веснински. — Но сейчас ты вполне ничего. Очень добротная шея, — любезно заметил Нил, смело выдерживая его взгляд, даже несмотря на алеющие щеки. — Неужели? — вскинул бровь Эндрю. — М-м, — Нил кивнул, не гнушаясь воровать у Эндрю клятое мычание, из-за которого они не раз сцеплялись в споре. — Было бы обидно уступить тебя какому-нибудь Роланду. Эндрю на секунду показалось, что он прослушал последние полчаса беседы — иначе каким образом они пришли к этому? — Кому? — растерянно спросил он. Улыбка Нила из довольной превратилась в едкую, почти злорадную. — Только не надо сейчас делать вид, что ты не замечаешь, как он на тебя смотрит, — пробормотал его суженый. — Эндрю, — строго позвал Нил, словно он не мог осмыслить очевидное. — Он спал и видел, как бы я упал с лестницы и сломал шею, а тебя бы быстренько выдали за его вовремя подвернувшуюся задницу. Да, все-таки Эндрю мог прожить еще хоть сотню лет и не понять до конца, что творится в этой очаровательной кудрявой голове. В груди у него разлилось трепетное тепло, обдавая томной негой внутренности. — Я бы больше ни на кого не согласился. — Да? — Нил с едва уловимым смущением позволил огладить себя по здоровой щеке. — Да, — просто кивнул Эндрю. — Пока мы плыли сюда, я планировал, что если ты разорвешь помолвку, я сделаю наследником первенца Кевина и Аарона и сдам им регентство, как только он явится на свет, — без обиняков признался Эндрю. Если уж он рассказал про эти несчастные зубы, терять особо было нечего. Нил поднял на него потрясенный взгляд. — Я вовсе не стою таких жертв. — Ну конечно, стоишь, — сердито одернул Эндрю. Пора было отучать Нила от этой ужасной привычки уничижать себя. — Это самое жалкое из того, чего ты стоишь. Нил несколько мгновений разглядывал его с осторожной большеглазой растерянностью, под которой неуёмно хотелось ёрзать и мяться — ощущение было такое, будто кто-то распиливал Эндрю на маленькие аккуратные куски и являл на свет божий такие вещи, о которых порой было неловко размышлять даже в полном одиночестве и непроглядной темноте. Но он сам послушно отрывал от них части и вверял Нилу в руки, винить его за то, что он желает собрать витраж в единое целое, отыскав спрятавшуюся в чужой голове половину, было бы чудовищным кощунством. Порыв ветра донес до Эндрю разыгравшийся аромат засахаренных лимонов, старое дерево под Нилом скрипнуло. Эндрю так засмотрелся на огненные блики, которые прыгали по красивому лицу золотыми мазками, что прикосновение чужих губ к своим ощутил с катастрофическим запозданием. Казалось, подобное приключилось с ним целую вечность назад, поцелуй ощущался столь же упоительным и изумительным, как в тот день у фонтана, когда Эндрю почудилось, что из-под ног его в мгновенье ока выбили землю, из груди — воздух. Картинка перед глазами вдруг утратила всякие очертания, а нос улавливал только знакомый с детства запах цитрусовых плодов и темного жасмина. Мир, раньше пугающий своей необъятностью, на деле оказался способным уместиться в горячем тепле, угодившим в руки Эндрю с поразительной покорностью. Ни безраздельное могущество короны, ни сокрушительная сила родового меча, ни одобрительные вскрики толпы прежде не заставляли его чувствовать себя властителем мира столь безусловным. И никакая ответственность не казалась важнее, чем мягкие, выверенные движения его губ напротив лица Нила — явная попытка избежать неосторожной боли, потревожив раненую кожу. В ту ночь Эндрю ложился в постель с ощущением весьма опасным и туманящим сознание самонадеянностью — что он вышел победителем не только из идущей войны, но и из парочки в ближайшее десятилетие, посмей они настигнуть его. Холодный утренний ветер, тревожащий занавес шатра поутру, немного остудил его пыл, как и вертлявость ранней пташки под его боком. Осень наступала на чужие владения с большей охотой, чем их противники — ночи становились холоднее, в воздухе клубился морозный пар, утром на редкой пожухлой траве гостили кристаллики серебристого инея. Снега можно было не бояться, Залив пугал их лишь промозглым холодом и нескончаемыми ливнями, которые должны были вступить в силу уже через пару дней. Сражаться под такими дарами природы было бы еще тем испытанием. Когда первые дожди начали клевать столбы реющих знамен, к перешейку подошло войско Златогорья. Лорд Фостер из крепости поблизости выделил им приличную часть провианта из своих запасов и предпринял новую попытку заманить хотя бы представителей голубой крови в теплые и безопасные стены своего замка. — Ну уж нет, — мотал всклоченной головой, усыпанной медовыми прядями, Джереми Нокс. — Неужто я сюда тащился через полсвета, чтобы бесполезно отсиживаться в башне?! Война виделась ему испытанием на прочность, возможностью закалить характер и проявить себя, как и всем из них, кто раньше не сталкивался с настоящей резней, в которой не было места ни храбрости, ни доблести, ни чести. Джереми с охотой принимал участие в советах, ратовал за стремительное наступление, проворно втерся в доверие каждому лорду, пребывающему в лагере, и воспылал нежной привязанностью к Жану Моро, который к концу второй осенней луны уже не знал, куда от него деваться. Эндрю бы не удивился, услышав, что он принял предложение лорда Кросса стать гостем радушного севера. Но сомневался, что Джереми и его решимость показать Жану лучший мир испугают суровые зимы. Когда голосования на советах стали всё больше напоминать базарные склоки, а число жаждущих сдвинуться с мертвой точки неумолимо росло, уже и сам Эндрю готов был оставлять перешеек и вести войско вниз по Молочной, принуждая врага либо к битве, либо к перемирию. Если сражение было неизбежно, уж лучше бы поскорее столкнуться с ним. Он знал, до какого безумия может довести выжидание, а их изводили именно этим — все письма с призывом к переговорам остались без ответа. Хрустальный Оплот также упорно молчал, выдерживая осаду. Эндрю не знал, сколько боевых сил Мориямы тратили на блокаду, но следовало обратить их внимание на Залив до того, как они все утонут в зимних ливнях. Тогда было решено казнить Грейсона. Его выволокли из собачьего загона, грязного, осунувшегося и уже не столь охочего до едких комментариев. Как и остальные, он давно понял, что спасать его не торопятся. А с увеличением армии нужда в нем в качестве заложника и вовсе отпадала. Уж лучше было раз и навсегда избавиться от соперника на престол, чем ждать, пока Гнездо соберется с решением, есть ли в нем какая-то польза, стоящая еще одного разгромного сражения. — Я буду править, твоё же имя никто не вспомнит уже через год. Я сяду на трон и голову мою увенчают короной, а ты будешь гнить в сырой земле в милях от дома. У меня будет всё, а у тебя — ничего. Наверное, Эндрю должен был ощутить хотя бы призрачный холодок ужаса, наблюдая за тем, как Нил с уверенностью заносит меч над шеей брата. Столь хладнокровное убийство безоружного, вынесение приговора ровным и звонким голосом, непоколебимая сила в руках, опустивших лезвие меча — делить постель с таким человеком могло показаться пугающим. Эндрю только испытал неимоверное облегчение, когда искаженная в мучительной гримасе голова Грейсона покатилась по грязной, изрытой копытами и сапогами земле. Вечером Нил едва успел заверить письмо с известием в Гнездо печатью, прежде чем Эндрю жадными руками утащил его в кровать. Еще неделю они довольствовались тягостным молчанием. А однажды утром Ваймак ворвался в шатер и вытащил их из постели, едва занялся рассвет. Спросонья Эндрю с трудом понимал, о чем толкует рыцарь, но как только в глаза ему бросилась темно-алая печать, возвращаться в царство грёз расхотелось. Нил спешно дочитал письмо и передал ему. На лице его отражалось ошеломление, которое не давало ни одной подсказки. В шатре было темно, тусклый свет почти потухшего очага и редкие лучи серых бликов, проникающих сквозь откинутый полог у входа, размывали чернила перед глазами. Поэтому сначала Эндрю подумал, что ему чудится всякий бред. Или он все еще не до конца проснулся? — Кенго мертв, — произнес в глухую тишину Эндрю, словно если бы он сказал это вслух, слова обрели хоть какую-то ясность. В голове они связывались разве что в бессмысленный набор размытых дождем и серостью букв. — Ичиро теперь король. — Ваймак выдернул письмо из его рук, явно взбешенный растерянной медлительностью их обоих. — Просит встречи. На нейтральной территории, — выплюнул рыцарь так, будто о большем унижении нельзя было помыслить. — Ну, разумеется, он дождался, пока мы сами казним Грейсона, чтобы снять с себя всю ответственность. — Какое ему дело до того, кто убил Грейсона? — фыркнул Нил, растирая сонно прищуренные глаза. Рука Эндрю все еще была обвита вокруг его талии, сохраняя меж их телами приятное тепло. — Почти две луны им было плевать на него. — Такая, что Мориямам теперь меньше возни с Лолой и ее возможными обвинениями, — недовольно припечатал Ваймак. Поучительные нотки в его голосе напомнили тон, которым он гаркал на новобранцев во время тренировок. От него хотелось с головой зарыться под одеяло. — Ичиро остался не при делах: не он затеял войну, не он вел войско на убой. Все шишки достанутся Рико. Если Грейсон мертв, их соглашение с Кровавым Островом расторгнуто. Его наемники и жалкие остатки армии уползут на свой отшиб, плести новые заговоры. И иметь с ними дело придется нам. Если, конечно… — Ваймак резко замолчал, угрюмо скрипнув зубами. — Если Ичиро не убьет меня, — закончил за него Нил. Спокойствие, с которым он встречал перспективу смерти, плохо вязалось с испуганным бешенством, воспрянувшем у Эндрю в груди. Нил успокаивающе огладил ладонью его руку под одеялом — Эндрю даже не заметил, как стиснул чужое тело с неконтролируемой силой. — У него достаточно поводов, — не стал уклоняться от правды Дэвид, — но все же хочется уповать на то, что он понимает, какие последствия понесут в случае нового столкновения обе стороны. — Он может убить меня через три дня на Ревущем Мосту, — безразлично продолжал Нил, — он ничуть не благороднее своего отца или брата. — Да, но он явно будет поумнее, — грозно крякнул Ваймак. — Поговаривают, он сам прикончил дядю, чтобы тот не полез вперед очереди на трон. Он больше обеспокоен своим положением, чем нашим. И счеты с Заливом хотел сводить в первую очередь Кенго. Рико без конца пытался перед ним выслуживаться, может, хотел оттяпать долю славы старшего брата. О причинах Ичиро мы ничего не знаем. Возможно, речь пойдет о перемирии. По безразличному выражению лица Нила становилось ясно, что он вряд ли думает о том же. Эндрю никогда раньше не сталкивался с Ичиро и не знал, чего можно ждать от встречи, которую он сам инициировал. В письме новый правитель Гнезда обращался к ним с почтением и соблюдал все нормы приличий. И желал видеть их обоих. В сопровождении двух стражников и не более. По лишенным намека на дерзость или доброжелательность чернилам невозможно было делать выводы о его искренних намерениях. Но на совете многие лорды были уверены, что предложение встречи сравнимо с сыром в мышеловке и повестись на него будет глупостью непомерной степени. Эндрю задал закономерный вопрос о том, желают ли они в таком случае дальше вести войну, и решимости у многих поубавилось. Нил отмалчивался большую часть заседания, а затем завершил совет прежде, чем они добились хоть какого-то разумного соглашения. Эндрю уже знал, как он поступит. Следующим вечером Мэтт Бойд впервые за много дней перегородил ему дорогу на пути к шатру Нила. — Принц неважно чувствует себя, Ваше Величество, — доложил рыцарь. Обеспокоенное выражение его лица было вполне искренним, но Эндрю все равно ощутил, как под ребрами ворочается змея подозрения и недоверия. Неужели они снова возвращались к этим нелепым пряткам? — И просил пускать к нему только целителей. Эндрю безнадежно выдохнул и клацнул зубами. — Скажи ему, что я приходил. Мэтт смиренно кивнул. Нила иногда тревожили почти затянувшиеся шрамы, это было заметно по мучительному залому бровей и редкому шипению, невольно прорывающемуся сквозь стиснутые губы. Может, сегодня был один из тех дней, когда собственное отражение вновь казалось ему невыносимым или грядущая непогода безжалостно дергала за нити в лиловых рубцах. Эндрю бы сходу отыскал сотню способов отвлечь Нила от этих глупостей, но слишком хорошо помнил, какой прием ждал его после того, как он ворвался на чужую территорию без позволения. И они ведь договорились не совершать старых ошибок. Он верил, что Нил хочет того же, чего и он, и потому не станет без веской причины отдаляться. Просто будь это любая другая ночь, принятие отказа далось бы Эндрю проще. Но оставалось меньше суток до встречи с Ичиро, и невозможность провести жалкие мгновенья до рассвета в теплых объятиях и коконе родного запаха казалась почти предательством. Кевин заглянул к нему уже после отбоя, когда Эндрю мучился от бессонницы, склонившись над столом, укрытым бумагами и чернильными пятнами. — Его Высочество вас просит, — сообщил рыцарь. — В чем дело? — встревоженно вскинулся Эндрю. — Мне больше ничего не известно, — Кевин пожал плечами, но по его вполне умиротворенному виду было ясно, что он лукавит — дергать короля посреди ночи с требованием явиться в чужую опочивальню, при этом не зная причины, вряд ли можно было, излучая такое спокойствие. И всё же Эндрю пересек расстояние, разделяющее их с Нилом шатры, с почти смущающей скоростью. Благо, снаружи было тихо и безлюдно за исключением караульных, которые наблюдению за передвижениями короля предпочитали похабные разговоры о прибившихся к лагерю деревенских девчонках и нескончаемые проклятия в сторону Мориям. Обычно в это время шатер Нила уже был погружен в темноту, убаюкивая их запутавшимся в занавесках шуршанием ветра и едва слышным треском огня. Но когда Эндрю отвел полог, его на секунду ослепило блестящей яркостью. Даже при свете дня ему редко доводилось видеть чужую опочивальню с такой ясностью: вытканные на темно-синем ковре узоры диковинных форм, витиеватая резьба на подсвечниках, умещающих на себе сразу по шесть свечей, раскинувшийся над столом балдахин из зеленого бархата. Эндрю не мог точно понять, откуда исходит такой насыщенный запах гвоздики и шафрана, пока не заметил за ширмой выглядывающий край ванны, на бортике которой до сих пор покоились склянки и бутыльки с маслами и маковыми снадобьями. В любое другое время Эндрю бы наверняка впечатлила подобная торжественность — глупо было отрицать, что предметы роскоши и удобства доставляли ему немало удовольствия и часто напоминали, что его положение далеко не столь плачевно, как может порой казаться, пусть даже дела и обязанности снедают его живьем вместе с собственным народом. Но встречать эту церемонность в шатре Нила было до ужаса странно. А если Эндрю брал в расчет грядущие события, то даже жутко. Внезапная величественность вдруг показалась ему попыткой в последний раз вдохнуть перед смертью. Эта мысль заставила подкатить к горлу тошнотворный ком, и Эндрю поспешил прогнать ее, заняв себя короткой дорогой до постели, в которой уместился Нил. До пояса укрытый покрывалом и тяжелой меховой шкурой, опирающийся на шелковые подушки, которых Эндрю раньше никогда не замечал в его кровати, настоящего Нила почти невозможно было отличить от Нила прошлого — своевольного и разбалованного матерью; капризного мальчишку, за которого Эндрю так много раз его принимал. Но стоило только опуститься на постель и увидеть, как проливается на его лицо свет, и Нил становился кем-то другим, незнакомым и немного пугающим, потому что Эндрю не всегда знал, как обращаться с этой версией, чтобы не поселить между ними новой вражды. Дело было не только в шрамах на его лице и груди — что-то ключевое поменялось в его взгляде, в изломе губ, которые встретили Эндрю нервной усмешкой, в угрюмости, омрачавшей красивое лицо в моменты задумчивости или страха. Подмечать изменения в Ниле давно стало привычкой — за девять лун он порой успевал преображаться до неузнаваемости, но в этот раз всё было иначе. Эндрю знал, что именно закаляло сталь внутри него, гнуло железо и точило его стержень. Эндрю видел, как затягиваются багровые рубцы на его лице, едва успевал остановить задушенные крики, рвущиеся из Нила во сне, наблюдал, как он погружается в мрачные и жестокие мысли с пугающим спокойствием. Горькая досада одолевала всякий раз, когда он задумывался о том, как на самом деле ценно было становиться свидетелем этих изменений, а не принимать их как должное, встречая лишь конечный результат. Ведь Эндрю менялся тоже, и его новой версии выворачивало кости при мысли о том, что он может снова потерять эту привилегию. — Я думал, ты болен, — выпалил Эндрю, подхватывая чужую ладонь, вплетенную в пушистые ворсинки меха. От чистой теплой кожи, укрытой лишь легким белым шелком, исходил такой густой запах, что у Эндрю слегка мутилось в голове. Может, поэтому Нил не хотел видеться с ним ранее? Если у него течка, ни о каких встречах, разумеется, не может идти речи, и им с первыми лучами солнца необходимо будет отправить письмо о переносе переговоров, но тогда… Нил несильно сжал его ладонь, качая головой. — Нет, — тихо произнес он, наблюдая за Эндрю со слегка тревожащей пристальностью. — Я просто думал… о всяком. — От недомолвок и вопросительного молчания, тяжело повисшего в воздухе, становилось не по себе. — Ну, хорошо, — в итоге глупо ответил Эндрю, вдруг ощущая, как пересохло в горле, — тогда, может, потушить свет? А то ты разве заснешь? — каждая собака в замке знала, что Нил просыпался с первыми лучами солнца и клевал носом, как только лунный серп повисал в небе. Бодрствование в столь поздний час сбивало с толку. — Или можем поиграть во что-то. Карты, кости, разведем Кевина на очередной секрет, — начал нести полную околесицу Эндрю, надеясь, что хоть это отвлечет Нила от печальных размышлений, которые, по всей видимости, лишили его и сна и покоя. — А ты хочешь спать? Или играть в карты? — спросил Нил, подхватывая его ладонь второй рукой. Эндрю не мог понять правил этой новой забавы. Нил смотрел открыто и доверчиво, но явно что-то задумал. Когда они флиртовали и урывали жадные поцелуи за широкими каменными колоннами замка, воздух казался пропитанным тем же напряжением и накалялся так же горячо. Но что-то было не так. Застывшая в глазах Нила решимость, граничащая с неизбежностью, лишала и разговоры, и касания, и столкновение взглядов намека на игру и легкомыслие. И Эндрю не мог сообразить ни одной остроумной реплики в ответ на его вопросы, потому что в голове гулко звенело в угоду тому, чтобы в животе разливался трепетный жар. — Нет, — Эндрю посчитал честность лучшей стратегией. Нил снова кивнул, словно его догадки только что подтвердились. Эндрю показалось, что плечи его слегка опустились, избавившись хотя бы от части сковавшего их давления. — Тогда мы можем… — упрямая решимость в глазах Нила, наконец, дала слабину, являя наружу смущенное сомнение, — заняться чем-то другим. — Поцелуями? — Эндрю ощущал себя полным болваном. — И всем остальным, — Нил уткнулся взглядом в их сплетенные пальцы. Эндрю приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы рука его не вздрогнула и не сжала чужую ладонь до хруста костей. — Всем остальным, — глупо повторил он. Да, они иногда позволяли себе лишнего. Может, даже не иногда, а часто, но суть не в том. Эндрю всегда сдерживался, и сколько бы Ваймак ни околачивался поблизости с видом курицы-наседки, их было не в чем уличить. Эндрю позволялось запускать руки под край причудливых рубашек, метить покорно открытую шею мокрыми поцелуями, сминать в ладонях упругие бедра и гибкую талию. Нил же проявлял обострённый интерес к его плечам и груди — Эндрю на целый день выпал из жизни, когда утром обнаружил около левого соска крохотную отметину от чужих ногтей. Он помнил, как получил ее. Сидящий на столе Нил раздвинул бедра, Эндрю невольно толкнулся навстречу, и грудь вдруг обожгло сладкой мукой. Когда Нил сбежал, понадобилось ничтожные пару раз пройтись ладонью по члену прямо в кабинете, чтобы забрызгать пальцы. Вечером к нему заглянул скучающий Аарон — Кевин до сих пор торчал с новобранцами, — затем нахмурился, принюхавшись, и вышел, не сказав ни слова. Эндрю воспринял его молчание как благодарность за все те случаи, когда он делал вид, что от его брата не несет похотью на весь зал. Но всё это было очень давно. В лагере им не хватало ни наглости, ни беспечности, чтобы предаваться подобным забавам. И все же они были не в новинку — было странно полагать, что Нил стал бы с таким официозом предлагать их. — Чего именно ты хочешь? — все-таки перестал предаваться мучительным размышлениям Эндрю. Собственные догадки грозились свести его с ума раньше, чем он бы получил внятное объяснение. — Всего, — просто ответил Нил, смело скользя рукой к шнуркам на его рубашке. — Всего, что нам пообещали. И внезапная пышность, и странная попытка отсрочить их встречу, и его нарядное, отделанное шелковыми оборками облачение вдруг обрели смысл. В груди у Эндрю что-то громыхнуло со сверхъестественной силой. Нил подготовил всё это для него. Для них. Это была его версия брачной ночи, потому что, разумеется, он думал, что завтра случится что-то непоправимое, и они навсегда потеряют шанс разделить постель, как полагается супругам. Он не стал говорить об этом вслух, потому что знал, как злит Эндрю его неистребимая вера во все ужасное и неисправимое. Еще одна часть наследия, которое оставила ему мать. — Хватит, Нил, — попросил Эндрю, заставляя его резко остановиться. Пальцы робко замерли на отрытом участке кожи, в синих глазах блеснул испуг. — Мы не умрем завтра, — поспешил успокоить его Эндрю, притягивая вторую ладонь к своим губам. За жалкое мгновенье он успел несколько раз проклясть себя за то, что открыл рот — без теплых скользящих касаний тело обдало лютым холодом. — Ты этого не знаешь, — Нил подался вперед, выпутываясь из вороха покрывал. Край сорочки прикрывал его бедра, но не нужно было быть большим умником, чтобы догадаться, что под ней он абсолютно обнажен. У Эндрю закружилась голова, в ушах зашумело. Нил настойчиво потянул его вперед, на себя, протяжно выдыхая почти с облегчением, когда Эндрю поддался, накрывая его собой. — С тобой уж точно ничего не произойдет, — пообещал Эндрю, припадая губами к выточенной линии челюсти со стороны заживающего шрама. Нил несильно сжал его предплечье в мстительном порыве, дыхание вырывалось над ухом Эндрю прерывистой дрожью. — Хватит болтать, — осадил Нил, притягивая его ближе за плечи, заставляя лечь на себя, умещая меж разведенных ног длиной в бесконечность. За покрасневшим ухом сгустился терпкий, одуряющий аромат, а полотно золотящейся кожи на шее манило зубы Эндрю, будто кто-то упрямо притягивал его за поводок, заставляя снова и снова накрывать бьющуюся жилку жадным ртом. Нил водил ладонями по его торсу, пытаясь непослушными руками сдернуть рубашку, но дрожащие пальцы не поддавались и без конца отвлекались на поглаживания и ласки, словно оторваться от горячей кожи было сродни ужасной трагедии. Эндрю пришлось самому заканчивать дело — рубашка полетела на пол, и как только он приподнялся, чтобы вздернуть ее по локтям, Нил припал темно-малиновыми губами к его груди, с упоением прикусывая вздувшиеся мышцы цепкими зубами. Когда Эндрю наклонился вновь, Нил заставил его почти рухнуть на себя. Из горла его рвалось что-то надрывно-всхлипывающее, подрагивающие бедра сдавливали Эндрю между собой, прижимая к сосредоточению влажного жара. Кожаные брюки натянулись в паху, и от осознания, что от прямого соприкосновения их отделяет один жалкий слой ткани, Эндрю едва не взвыл в голос. Нил несдержанно вскрикнул, когда он с внезапной силой сдавил зубы на сгибе его плеча, и прильнул ближе, вскидывая неуёмные бедра навстречу. Эндрю оставил в покое его ребра, вспарывающие тонкую кожу волнами, скользнул рукой ниже, оглаживая плоский живот, зацепился пальцами за рыжие вьющиеся волосы и накрыл широкой ладонью внутреннюю часть отведенного бедра, сжимая тугую, натянувшуюся на сухожилия и кости кожу. Стенки черепа сдавливало от желания, бьющегося в жилах дикой истомой, всё естество Эндрю грозилось разлететься в пух и прах, не выдержав напряжения, скапливающегося в местах соприкосновения их тел. Нил под ним замер, стоило ладони Эндрю сжать обнаженное бедро, и шумно сглотнул. Его отзывчивость на малейшее касание заставляла утрачивать последнюю связь с реальностью. Эндрю ощущал себя так, словно дорвался до чего-то необъяснимо нужного сильнее, чем дыхание и сама жизнь. Он не мог описать потребность в Ниле ни словами, ни действиями, назвать ее ни желанием, ни любовью — это была необходимость, пылающая, не поддающаяся никакой логике нужда сделать ему хорошо, доставить удовольствие, оградить от малейшей угрозы, поселить в его голове беззаботную пустоту, а в теле — изумительную безмятежность. Быть рядом с ним, забраться ему под кожу, впитаться в его существо. Сплестись конечностями, накрыть каждую выемку на его теле своей рельефностью, заполнить все углы своими выступами, вдавить его изломы в свои пустоты. Но еще он должен был Нилу честность, и признание, которое давно вертелось на языке, оцарапывало Эндрю горло в попытках вырваться на свободу. Он успокаивающе огладил горячую кожу под пальцами и оторвался от чужой шеи, разукрашенной послевкусием собственнических меток. — Я не… — слова казались осязаемыми, сливающимися с бликами от свеч точками, сумбурно разбегающимся по сторонам, — я никогда не был ни с кем, — пробормотал Эндрю в полотно влажной кожи, — но однажды побывал в борделе, — спешно выдохнул он. Нил словно перестал дышать. На секунду податливое тело в руках Эндрю превратилось в каменное изваяние, а затем бессильно обмякло, будто из него резко выкачали весь воздух. Он испуганно вскинулся, встречаясь со смесью замешательства и удивления в чужом взгляде. Нил не понимал его. Эндрю так долго собирался с признанием, что совсем позабыл о главном. — Ничего не произошло, — резко принялся объяснять он, — я был пьян и позволил утащить себя туда только потому, что мне было тошно после твоего отъезда, а Сэт обещал, что я буду просто смотреть, но меня вывернуло сразу, как только та девчонка до меня дотронулась, и я знаю, что это не оправдание, но … — Нил оборвал его несдержанным смешком, облегченно сорвавшимся с губ вместе со свистящим выдохом. — Подумал, что нужно сказать. Что ты бы хотел знать, — закончил Эндрю, мягко соприкасаясь с ним носом. — Тебя вывернуло? — смеющаяся улыбка мазнула его влажным жаром. — А ты только это услышал, что ли? — тихо заворчал Эндрю. Он подался Нилу навстречу, мимолетно целуя растянувшиеся в несдержанном приступе счастья губы. Следующей его жертвой стали раскинувшиеся на алых щеках веснушки. — Да, — не стал лукавить Нил, — мысль о том, что тебя так мутузило при попытке возлечь с кем-то другим, доставляет мне неописуемое удовольствие, — самодовольно зашептал он, обвивая шею Эндрю загребущими руками. — Ну и раз ты расщедрился на правду, — Нил несдержанно провел губами по его скуле, заставляя напряженно застыть. — Твой брат тоже дал мне парочку советов. — Аарон? — Эндрю вскинул озадаченный взгляд, даже не пытаясь скрыть недовольства в голосе. — Ты думал, только тебе можно шататься по борделям в поисках опыта? — Нил выгнул бровь, не давая ему отстраниться слишком далеко. — Это вышло случайно! — возмущенно оправдался Эндрю. — И чему тебя мог научить этот полудурок?! — Нил только лукаво фыркнул в ответ на его раздражение. Вообще-то Эндрю больше волновал вопрос как, но он не был уверен, что готов к ответу. Его и прежде не радовал тот факт, что они с Аароном делят отражение в зеркале, но теперь это казалось настоящей катастрофой. — Как сделать тебе хорошо, — со святой невинностью ответил Нил, вряд ли догадываясь, с какой необузданностью взыграло у Эндрю под кожей вожделение. — Прекрати так киснуть, — принял он чужой шок за обиду. Эндрю настроился выпутать из него еще парочку ответов, но трезвость мыслей быстро выветрилась из головы, гонимая пылким мокрым поцелуем, в который коварно втянул его Нил. Что ж, ничего боле не оставалось. Эндрю обязан был закружить его в таком водовороте блаженства, чтобы он и думать не смог о том, чтобы обращаться за советами куда-то помимо их постели. Эндрю вернул ладони на стройные ноги, слегка надавил на покорно разъезжающиеся бедра и огладил бархатистую кожу широким слитным движением, заставляя Нила шумно заглотить распахнутым ртом воздух. Эндрю накрыл губами его шею длиною в ровно девять поцелуев, прикусил изящные ключицы, отливающие золотом в приглушенном свете, задрал гладкую ткань и обхватил горячим ртом правый сосок, вырывая из Нила сдавленный стон. Он вцепился проворными пальцами в плечо Эндрю, а вторую руку запустил в волосы, бесполезно силясь что-то произнести. Эндрю мазнул языком по его животу, раздразнив левый сосок, и поднял взгляд, показывая, мол, он слушает. Нил судорожно шевелил губами, неразборчивый шепот мешался с шумным дыханием и шорохом простыней. Эндрю был слишком занят, чтобы подниматься до его лица, и подозревал, что Нил не оценит, если он прервет свое занятие. Прикусив выступающую на бедре кость, Эндрю обхватил ладонью член, измазавший тягучей влагой курчавые волосы на паху. Нил бросил напрасные попытки выяснить, что он делает, когда Эндрю накрыл его головку мокрым ртом. Он достаточно слышал в темных коридорах замка и среди покатывающихся со смеху друзей, чтобы понимать, как унесет сверхчувствительного Нила от того, что он собирался сотворить с ним. Нил в восхитительно беспомощном порыве заскулил в подушку, откинув голову, словно от наплыва удовольствия его охватило сущее безумие, мутившее сознание сумасшествие, лишающее всякого стыда и здравомыслия. Одного вида его покрасневшего, искаженного в приступе острого наслаждения лица хватило, чтобы перебить вкус соленой горечи и вязкой смазки на языке. Ладонь на затылке Эндрю сжалась в судорожной хватке, второй рукой Нил вцепился в простынь, натягивая дорогую ткань до отчетливого треска. Мурашки тронули даже скулы Эндрю, когда он на пробу втянул щеки и двинулся ниже. Дыхание застревало на полпути к легким, Эндрю путался даже в том, чтобы дышать носом — в голове кружило и звенело от насыщающего воздух упоительной сладостью запаха. Когда он вскинул мутный взгляд наверх, Нил вцепился зубами в край сорочки, чтобы не выпустить наружу стоны, от которых в животе у Эндрю сворачивалось и трещало томительной судорогой предвкушение. Он спустил ладонь, обхватывающую основание чужого члена, ниже, скользнув в выемку, встретившую проворные пальцы горячей влагой. Она заставляла кожу Нила блестеть лоснящимся сиянием. Он вздрогнул, почувствовав касание у сосредоточения своего желания. Эндрю мягко надавил на колечко мышц, пытаясь прогнать из его тела напряжение, которое вылилось в шумное дыхание и выжидающее молчание сверху. Вторая его ладонь успокаивающе ласкала бедро, губы с новой силой двинулись ниже, затем поднялись наверх, на пробу мазнув по вздувшейся вене, язык с любопытством надавил на маленькую щель в центре головки. Нил надрывно выдохнул в сгустившийся кокон, пропитанный их запахами, что-то отчаянно похожее на мольбу. Эндрю аккуратно толкнулся пальцем, проникая в узкий жар на первую фалангу. Нил прерывисто захватил ртом воздух, сжимаясь вокруг него. При мысли о том, что когда-то внутри плотной мягкости окажется его член, Эндрю лишь чудом не запачкал брюки. Чем стремительнее двигался его рот, тем свободнее впускало его в себя чужое тело. Пальцы, уже два, явно вызывали у Нила больше реакции, чем язык — на пробу толкнувшись глубже, Эндрю согнул их и испуганно вскинул глаза, услышав, как пространство шатра разрезает пронзительный вскрик. Нил хлопнул ладонью по рту, прерывая остальные стоны. На это Эндрю не подписывался. Обхватывающая бедро Нила рука сжалась напоследок и медленно заскользила вверх. Эндрю прикрыл глаза, втягивая щеки, и не глядя отобрал чужую ладонь от искаженного в сладкой пытке лица. Нил остервенело вцепился зубами в его руку, неуклюже водя по ней языком, пытаясь хоть как-то справиться с закипающим под кожей нетерпением. Эндрю практически полностью вытянул пальцы, а затем плавно толкнулся обратно в податливое тело, заметив, как знобит Нила при размеренных движениях внутри. Догадка подтвердилась: Нил исступленно затрясся в его руках, вскидывая литые бедра. Сдавленные стоны брали на ноту выше с каждым новым толчком. Даже клятое перекрытие воздуха казалось Эндрю божьим даром, когда рот опалило горячим семенем, а над ухом зазвенели протяжные всхлипы. Мышцы, обхватившие его пальцы, стиснулись и запульсировали, словно вторя бушующему под раскаленной кожей кровотоку. Сердце гоняло по жилам живительный жар, грозившийся испепелить Эндрю изнутри. Он осторожно вытянул пальцы, заставляя обессиленное тело под ним вздрогнуть. Нил отнял от своего лица его руку и спрятался в сгибе локтя, шумно опаляя воздушную ткань сорочки сдавленным дыханием. Эндрю выпустил изо рта его член, частично сглотнув вязкую горечь, и позволил тягучей влаге стекать между бедер. Подняв голову, он накрыл утешительным поцелуем чужой живот, затем прошелся языком по испещренной шрамами груди и втянул в рот кожу на мокрой шее. Под мягкой тканью сорочки проглядывались влажные дорожки. Эндрю мягко отвел руку Нила от лица. — Все хорошо? — голос вырывался наружу натужным скрежетом. Нил вперился в него мутным, поплывшим взглядом. Заплаканное лицо сложилось в выражение очаровательной задумчивости. Эндрю легко коснулся губами края рваного шрама на его щеке в попытке вернуть родному взору ясность. Нил промычал что-то утвердительное и потянулся плохо поддающейся рукой к шнуровке на его брюках. — Я сам, — Эндрю распутал нити дрожащими пальцами и спешно сдернул кожу, под которой бедра успели вспреть и пропитать влагой тканевую подкладку. Нил сбивчиво выдохнул, впиваясь взглядом в тяжело качающийся между его ног член. От осознания грядущего его слегка затрясло. Но Эндрю не знал, как сказать Нилу, что он слегка обманул его ожидания. Он никогда не мнил себя олицетворением нравственности, но верил, что их с Нилом ждет что-то большее, чем подлый нож в спину. И не собирался позволить ему нависнуть над ними. И в ночь после того, как они обменяются плащами, всё должно быть правильно и честно. Так, как им и обещали — Нил сам сказал, что желает этого. Эндрю обхватил его под коленями и заставил сжать трясущиеся ноги. Губы его неотвратимо нашли сначала чужую коленку, затем щиколотку, лаская мягкую кожу теплыми губами. Лодыжки Нила покрылись мурашками, заставляя светлые волоски на них затрепетать, пальцы на правой ноге невольно сжались. Эндрю прикусил выступающую кость, накрыл ртом жадный след от собственных зубов и толкнулся между сведенных бедер. Перед глазами тут же поплыло, из горла вырвался хриплый стон, а под кожей свернулась убийственная смесь наслаждения, заставляющая искать освобождения почти со звериной одержимостью. Боги, если бы только Эндрю знал, что сливаться с Нилом в одно целое без нужды останавливать себя будет настолько фантастически, если бы хоть на мгновенье задумался о том, как безупречно они с Нилом дополняют друг друга, как сладко и тягуче ноют ожоги после укусов и поцелуев, он бы больше никогда не смог прерваться, никогда бы не позволил телу под собой томиться без ласки и внимания, никогда бы не смог смириться с отсутствием хоровода звездочек и бликов перед глазами, вызванных вспышками острого, лишающего рассудка блаженства. Мучающий обжигающей истомой узел в животе сжался почти до боли, а затем распустился на крошечный виток, и с каждым размашистым движением, тонущем в шумных шлепках влажной кожи, становился всё меньше и меньше, пока не сузился до дрожащего эпицентра чистого восторга. Вспыхнувшей перед глазами картинки при протяжном стоне, который вырвался из Нила с новым ударом бедер Эндрю о его ягодицы, хватило, чтобы удовольствие пересилило грань здравого смысла и вырвалось наружу, пачкая белыми пятнами послушные бедра, сжимающие его член. Видение было таким ярким, что продлило наслаждение на маленькую бесконечность, представая перед глазами ослепительными вспышками: рьяно насаживающийся на его член Нил, тесный жар, обволакивающий от самого основания узла до головки, сцепка, скрепляющая их на долгие часы, сгорающее в первозданном удовольствии тело, принимающее Эндрю в себя так, словно всю жизнь ему не хватало именно этого, словно только соитие столь глубокое сможет заполнить ноющую пустоту внутри. Эндрю понадобилось несколько долгих, тягучих, как липкая патока, минут, чтобы понять, что он вдавливает Нила в постель, вцепившись клыками в его шею. Резко разжав челюсти, он вскинул голову, но на лоснящейся коже остался только красный след, который уже завтра утром станет обычной отметиной от зубов, в народе банально зовущимся засосом. С настоящей меткой им придется подождать. — …соврал, — неразборчиво пробурчал Нил в его макушку, щекотно перебирая волосы на затылке. — В брачную ночь получишь всё, что пожелаешь, — сонно пообещал Эндрю, уткнувшись носом в сгиб горячего плеча. — Я хотел сегодня, — хватило Нилу наглости возмутиться. Наверное, переживал, что больше не хватит терпения так расстараться с убранством. И ведь припер откуда-то эти роскошные подушки и едва прикрывающую самое сокровенное сорочку. Но в следующий раз ему не придется ни зажигать свечи, ни натягивать балдахин, ни втирать в тело сияющее масло. Уж Эндрю убедится, чтобы он пальцем не пошевелил, предаваясь сытому безделью и сладкому предвкушению. А если завтра их настигнет что-то неотвратимо чудовищное, у Нила должен быть шанс связать себя с кем-то другим. Шанс без ноты лукавства заявить, что он не тронут. Разумеется, если бы Эндрю сказал это вслух, Нил бы сбросил его с постели и зарядил пяткой под ребра. Но правды бы это не изменило. Вне зависимости от того, что ждет их после переговоров с Мориямами, Нил выберется и продолжит жить дальше. Эндрю оставалось только уповать на то, что его будут любить не меньше.

***

Кевин выступал против переговоров яростнее всех и с не меньшим энтузиазмом рвался ехать с Эндрю в качестве защитника. Каждый отказ рыцарь встречал с жуткими препирательствами, которые были бы непозволительны от всех за исключением самого близкого друга. — Со мной поедет сир Гордон, Кевин, — в сотый раз сообщил Эндрю, закрепляя драгоценной фибулой плащ на груди. Он облачился в черное с ног до головы, на макушке сияла в лучах утреннего солнца облитая золотом корона, плечи оттягивал алый плащ, отделанный горностаевым мехом. Наряд его и вполовину не был так же роскошен, как одежды, в которых он появлялся при дворе, но на встречу с Ичиро они с Нилом ехали не для того, чтобы демонстрировать великолепие своих домов. Новому королю Гнезда было лучше многих известно, какими богатствами они обладают и сколько мощи умещается в их руках. Предстоящая встреча была не очередной попыткой утереть друг другу нос, а возможностью прийти хоть к какому-то соглашению. Зима дышала им в спины, и затянувшаяся война обездолила бы сразу четыре королевства одним махом. Ичиро должен был понимать это так же хорошо, как они с Нилом. Обе стороны понесли огромные потери, а у Мориям больше не оставалось ни одного козыря в рукаве — трон Серебряного Залива был столь же недосягаем для них, сколь гниющая в земле голова Грейсона. — Эндрю, ты не понимаешь, — яростно противился Кевин, — это западня и только. Сир Гордон, может, и опытнее меня, но он не знает Мориям, не знает, на что они способны. Эндрю слышал, как трепыхается в чужом голосе плохо скрываемый ужас, но старался не выказывать жалости — Кевина бы это только оскорбило. Свело бы все его опасения к старой мести, к детской боли. Эндрю старался не представлять, как бы ощущал себя, отпуская друга на встречу с представителем дома, который с ожесточением лишил его любимой матери и превратил отца в призрак самого себя. Но он попросту не мог взять Кевина с собой. Его параноидальный страх ставил бы под подозрения любые предложения, полностью лишил бы его здравого рассудка и возможности мыслить трезво. И поднял бы в Эндрю слишком явную волну ярости в сторону их врагов. А это уже была не война, где гнев мог выиграть ему парочку мертвых противников. Это были переговоры, где нужна была стойкость и спокойствие. Ваймак это понимал. А Кевин слишком сильно любил Эндрю, чтобы вынести мысль еще и о его потере. Но ослушаться приказа короля он не мог. Как только солнце оказалось в зените, они пришпорили коней, и Кевин вынужден был остаться позади вместе с Жаном, упорно пытавшимся втолковать что-то Нилу последние пару часов. Что ж, когда Кевин вернется к Аарону целым и невредимым, то непременно поблагодарит Эндрю, спину которого прожигал таким тяжелым взглядом, какого даже самые скверные клятвопреступники не удостаивались. — Выходит, всё было зря? — тоскливо вопрошал Джереми, когда они вместе с Эндрю и Кевином запрягали коней утром. — Война кончилась, не успев начаться. Ни одной песни про нее не сложат. Только запомнят, как Мориямы поджали хвост до того, как Джереми Нокс привел к перешейку свою непобедимую армию. — Все запомнят другое, — проворчал Кевин. — Как Эндрю Миньярд привел к чужим границам одиннадцать тысяч людей еще до того, как была сыграна свадьба. Теперь Серебряный Залив по-настоящему неприкосновенная территория. Ну, выходит, хоть с чем-то Эндрю все-таки справился. Встреча должна была состояться на мосту, что соединял берега самой широкой части Молочной реки. На другой стороне территория Серебряного Залива кончалась, но и до Гнезда еще оставалось несколько десятков миль. Когда они с Нилом, облаченным в синюю парчу и серебряную корону, подъехали к границе, их встретил одинокий шатер с гордо развевающимся у входа знаменем ворона. При одном взгляде на него у Эндрю в жилах стыла кровь. В последний раз под этим флагом они потеряли тысячи людей, из которых немало были близкими. Сир Гордон и сир Фостер, приставленный к Нилу, спешились первые. На другом берегу их ждал гвардеец Ичиро. Один, как и было заявлено в письме. Нил посмотрел на Эндрю, прежде чем заступить на мост. В глазах его застыло принятие неизбежного, какая-то отчаянная безнадёга, провоцирующая поджилки с ужасом вздрагивать. Эндрю не позволял себе думать о том, что они прощаются, и всё утро пытался внушить это Нилу. Оставалось только надеяться, что их помноженный на двоих страх друг за друга сможет создать заслон достаточно прочный, чтобы оградить от глупых решений. Река бурлила беспокойным пенистым потоком под их сапогами, ветер пробирал до костей. Чтобы угомонить вторящую сердцебиению дрожь, Эндрю сжал чужую ладонь, укрытую от холода бархатной перчаткой, и отвел полог шатра. Все три гвардейца остались снаружи, а за низкими тяжелыми стенами их встретил зыбкий полумрак, теплый, пропитанный специями воздух и длинный узкий стол, устланный черной скатертью. В изголовье его ждал Ичиро. Длинные темные волосы были собраны в конский хвост, острый взгляд грозно поблескивал, шею увенчала тяжелая платиновая цепь, плечи накрыл великолепный меховой воротник. Ичиро выглядел именно так, как представлялся Эндрю: опасный, сосредоточенный и двигающийся с ленивой грацией хищника, уверенного в том, что жертва никуда от него не денется. Он встал, приветствуя их, и тонкие губы тронула холодная улыбка, мало ассоциирующаяся с гостеприимством. — Вы здесь, — в голосе его промелькнуло удивление. Но самодовольства в нем было больше. — Я знал, что мудрость не обошла вас стороной. Хотя в свете последних событий пришлось засомневаться, — Ичиро окинул Нила насмешливым взглядом, стоило им устроиться за противоположным концом стола — для них накрыли два кубка с вином и отодвинули удобные мягкие кресла с изящной окантовкой на подлокотниках. Заляпать такие кровью было бы настоящим кощунством. Эндрю увидел, как Нил сцепил оголенные руки под столом, пытаясь то ли скрыть злосчастную дрожь, то ли удержать себя от едкого замечания. Они оба заранее условились, что это будет крайне неуместно. — Я бы не позволил Жану стать разменной монетой в вашей сделке, — звонко прозвучало в напряженной тишине. Наверное, самое безобидное, что пришло Нилу в голову. Эндрю услышал, как он быстро и жадно вдохнул, словно пытаясь успокоить себя. Чужая ладонь безошибочно уместилась в его пальцах, холодная и влажная. — Это удел твоей природы, Нил, — Ичиро склонил голову на бок, будто видел перед собой новый забавный вид живых существ. — Все вы рано или поздно становитесь разменной монетой. Видишь ли, вы, омеги, ценнее денег и корон, власти и силы. Ради вас развязывают и оканчивают войны. Живут и умирают, — снисходительно объяснял Ичиро, явно считая своим первостепенным долгом научить Нила уму разуму. — Ты должен понимать это лучше других. — Не намек даже — открытое заявление о том, что его самого когда-то продали по самой выгодной цене, и вложение вполне успешно окупилось. — Ты ничего обо мне не знаешь, — рявкнул Нил, едва сдерживая ярость. В горле у Эндрю застрял горький ком: он обычно старался не врать хотя бы самому себе, но слышать, как правду облачает в жестокие слова кто-то другой, претило ему до тошноты. И сколько бы Нил ни отрицал очевидного в попытках обелить себя, Эндрю, их связь и предстоящий брак, прошлое оставалось неизменным. — И все же ты здесь не один, — мягко заметил Ичиро тоном, которым обычно пытались совладать с детской истерикой. — Или ты думаешь, что раз тебе попался кто-то получше моего тупоголового братца, это меняет твою сущность? Эндрю услышал, как воздух вырвался из Нила с задушенным свистом. Всё это казалось какой-то нелепой бессмыслицей. — Мы здесь не за этим, — вмешался он, укладывая свободную ладонь на стол. — Жан не вернется, — решительно сообщил Эндрю. Если уж и начинать с чего-то разговор о том, что по-настоящему стоило внимания, то без Жана было не обойтись. — Я уже понял, — беспечно отмахнулся Ичиро. — По правде говоря, я до последнего не знал, чего от тебя ждать, — задумчиво протянул он, пристально вглядываясь в лицо Эндрю. — Десять тысяч человек, неплохо наш Нил тебя выдрессировал, а? — Ичиро усмехнулся, уважительно присвистнув. — Кстати, весьма жаль насчет твоего лица, — Нил скрипнул зубами, но удержался от колкого ответа. — У Грейсона был отвратительный вкус и явные проблемы с самоконтролем. Мой отец на старости лет, по-видимому, тронулся умом, раз посчитал, что с его помощью можно подчинить кого-то вроде тебя, — Ичиро небрежно раскачивал в правой руке кубок, наблюдая за тем, как вино окатывает алым потоком стенки. — Наверное, забыл, как твоя мать поставила его на место, — в тусклом свете блеснула клыкастая улыбка. — Поздравляю с новым титулом, — произнес Нил тоном, в котором не было и намека на искреннюю радость. — О, благодарю, — Ичиро сделал вид, что притворный обмен любезностями ему по душе. — Долго же пришлось ждать. Боюсь, я бы и луны не выдержал, наблюдая за последствиями его безумия. — Смерть отца очевидно мало его беспокоила. Эндрю вспомнились слухи о том, что он умертвил родного дядю в его же поместье, чтобы расчистить себе дорогу к трону, не оставляя другим претендентам и шанса. Нил кинул в его сторону беглый взгляд, в котором читались те же подозрения. — Ты убил его, — догадался Эндрю. Ичиро пожал поджарыми плечами. — Он бы и так скоро умер. Но перед этим здорово попил бы твоей крови. Тут спорить было сложно. — Спасибо, что избавил от хлопот. — Обращайтесь, — Ичиро одарил их плотоядной ухмылкой. Жан был прав, внезапно понял Эндрю. Как и Ваймак. Мужчина перед ними гораздо опаснее своего отца, дяди и брата, и в основном потому, что намного умнее их. Он не станет действовать сгоряча, не станет мстить мелко и банально. Все его ходы — заранее выверенные, обдуманные и должные привести к конкретному результату. И когда кто-то играет не по его правилам, фигуры необходимо резко переставить или заменить. Эндрю не мог не загореться ноткой уважения. — Что будет с твоим войском? — в итоге задал он вопрос, ради которого они проделали весь этот путь. Можно было хоть до зимы сидеть здесь и рассуждать, правильно ли сживать со свету досаждающих родственников и провоцировать друг друга на оскорбления, делу бы это помогло едва ли. — О, оно давно в Гнезде, — непринужденно заявил Ичиро. — Мы нынче в шатком положении. Не только от твоего королевства хотят оттяпать кусок, — он отпил из кубка, отсалютовав им в направлении Нила. — Некоторые наши соседи пока не знают, из какого теста я слеплен. — А что с войной? — зацепился за возможность распутать мучительный клубок Нил. Ичиро явно не собирался отвечать на вопросы, которые они не задавали напрямую. — Вы называете это войной? — он насмешливо фыркнул. — Мой брат решил выслужиться перед отцом и показать, чего он на самом деле стоит. Ничего, как оказалось, — мрачно заключил Ичиро. Выходило, что Рико тоже долго не проживет. — Ну, а тебе скоро стукнет восемнадцать, так ведь? — Нил едва заметно кивнул. — Ты раздвинешь свои чудесные ножки и начнешь являть миру не менее чудесных ребятишек, — Ичиро улыбнулся с почти искренним весельем, — а он будет скакать перед тобой на задних лапках и исполнять каждую твою прихоть, — кивнул мужчина в сторону Эндрю. — Да у меня рука не поднимется сунуться в ваше семейное гнездышко. Чужая обеспокоенность их браком начинала порядком выводить из себя. По предположениям Эндрю кипящий от негодования Нил готовился вот-вот высказать всё, что думает о своих способностях раздвигать ноги, охранять границы королевства и вести переговоры с высокомерными соседями. — Ты уведешь войска и больше не посягнешь на нашу землю, — заявил Эндрю прежде, чем они бы успели сцепиться в новой перепалке. Открытые условия мира Ичиро обойти уже никак не сможет. — Никаких претензий на Серебряный Залив. Жан Моро отныне не считается наследником Хрустального Оплота. Он волен жить, где пожелает, и заниматься, чем пожелает. Это всё должно быть включено в договор, — закончил Эндрю, с готовностью встречая пронзительный взгляд напротив. — Разумеется, — Ичиро выдержал выразительную паузу, во время которой Эндрю успел перебрать в голове самые худшие варианты развития событий, включая стрелу в центре своего лба. — Жан волен и навещать свою семью, когда пожелает, — великодушно позволил Ичиро. Упоминание Жана задело в нем что-то значимое, отрезавшее дорогу на поверхность напыщенной спесивости. Весь он тут же утратил насмешливую беззаботность, походя на кусок камня, холодного и твердого. — Отныне престол закреплен за мной и моими детьми от Элоди Моро. Хрустальный Оплот лишается суверенитета и переходит в мое владение. Эндрю вскинул на него изумленный взгляд. За столом советов не раз поднимался вопрос о том, почему Жана просто не выдали за Рико или Ичиро, чтобы положить конец конфликту Хрустального Оплота и Гнезда. Ответ всегда оставался неизменным: Мориямы мнили себя домом гораздо почетнее и влиятельнее. Связать себя браком с кем-то вроде разбитых и взятых под контроль Моро было для них унижением. — Ей пятнадцать, — задушенно выдохнул Нил. Эндрю вдруг пришло на ум горькое заявление Жана о том, что пообещай его кому-то из Мориям, Ичиро был бы самым выгодным вариантом: он не страдал ни приступами внезапной ярости, ни признаками скудоумия, ни склонностью к напрасной жестокости. Наверное, потому что напрочь был лишен искренних человеческих чувств и эмоций. Если бы Жан только знал, как аукнутся его слова. — И тебе когда-то было пятнадцать, не так ли? — Ичиро невозмутимо вскинул бровь. — И ты был помолвлен. Такова участь знатных детишек. Кому-то достается Эндрю Миньярд, а кому-то бастард Натана Веснински. Смотри, как удача любит тебя. — Ичиро напустил на себя торжественный вид. — И твоим детям когда-то стукнет пятнадцать, Нил. Буду молиться за то, чтобы им в партии попались достойные люди. Уж я постараюсь таких воспитать. Напряженная тишина, вдруг охватившая всё пространство шатра, начиная от тяжелого, расшитого алыми нитями потолка и заканчивая залитым лаком пола, казалась Эндрю оглушительной, словно они вдруг очутились в мутном плотном пузыре, заполненным гулкой пустотой. Ладонь Нила в его руках отрывисто дернулась и замерла, будто подбитая птица, рухнувшая наземь ничком. — Не будем загадывать так далеко, — сипло выдавил Эндрю, силясь угомонить невообразимый шум крови в ушах. — Пожалуй, будем, — жестко припечатал Ичиро. — Этого позора больше не должно повториться. Я не стану совершать ошибок брата и отца, но мне нужны гарантии. Вражда между нашими домами должна прекратиться, — он пригвоздил готовящегося сопротивляться Нила к стулу твердым взглядом. — Да, говорить о помолвке рано. Элоди не сможет возлечь со мной еще три года, а тебя, видимо, матушка научила, что такое лунный чай. В договоре всего-то должна быть строчка о том, что, когда время придет, переговоры состоятся. И речь пойдет о брачном соглашении. — От стенок черепа, походя на рассыпанную крупу, судорожно отскакивали отпирательства и оправдания, причины отказать и согласиться, картинки будущего, от которых плыло перед глазами. Но все они теряли краски и очертания, придавленные неминуемой действительностью. — Мы подумаем, — пробормотал Нил, стискивая его пальцы до болезненной рези в суставах, — и пришлем… — Ответ нужен мне сейчас, — резко прервал Ичиро, качнув головой. — Либо сворачиваем эти детские игры на моих условиях, либо я показываю вам, что такое настоящая война. Это посильные требования, — голос его стал мягче, вернув прежнее спокойствие, почти вкрадчивость. — Жан свободен, трон больше не тяготит его, о чем он умолял меня когда-то. Твой драгоценный Залив теперь в безопасности, Нил, и если ты не хочешь, чтобы твой жених распрощался с жизнью в следующей битве с моими людьми, советую не показывать характер, — Ичиро угрожающе сложил руки в замок перед лицом, укрытым мрачной тенью. — Все, чего я прошу, это заверения в том, что в будущем между нами состоятся переговоры. Быть может, к этому времени вы уже не будете представлять для меня никакого интереса. — Эндрю в этом сильно сомневался. Жалкое утешение, целью которого было ослабить их бдительность. — Хорошо, — вдруг спешно, словно боясь передумать, выдохнул Нил. Эндрю ощутил себя так, будто кто-то резко выбил из-под него стул. На его потрясенный взгляд Нил ответил отчаянной, умоляющей влагой в глазах. Эндрю хотел было уличить его в непростительной наивности — неужели одна случайно брошенная угроза о его кончине способна толкнуть Нила на безумства столь немыслимые, — но слова застряли в горле при мысли о том, что смерть может встретить в конце этой войны не только одного Эндрю. — Ты? — потребовал ответа Ичиро, впиваясь в него цепким взглядом. Это могло бы быть унизительно — так быстро поддаться, повестись на первую же провокацию, потому что, очевидно, шпионы Ичиро докладывали ему много интересного с просторов Удела, а быть может, он раскусил их сам, наблюдая за тем, как они не могут оторвать друг от друга глаз, и рук, или как притяжение между ними становится осязаемым настолько, что его можно увидеть в натянутом, вибрирующим пространстве, пропитанным смешавшимся запахом. Но не осталось ни единой соломинки, способной позволить Эндрю выплыть из этого водоворота, не утратив части себя. И он обязан был жертвовать самой крошечной из них, чтобы всё остальное полноправно перешло во владения Нила, как и обещано. — Согласен. Ичиро триумфально сомкнул ладони, заставляя их обоих вздрогнуть от резкого хлопка. Он знал, вдруг понял Эндрю, что они пойдут на это, как только увидел их входящими в шатер. — Вот и чудно. Соглашение будет скреплено после вашей свадьбы. Я хочу печати двух королей, а не короля и маленького двуличного змееныша, — заявил он с приторной ухмылкой, поднимаясь. Ни вино, ни разговоры боле не интересовали его. Он получил всё, чего хотел. И действительно был смекалистее своей родни, раз понял, что чем скорее он уберется вон, тем меньше шансов на то, что в ком-то из них гнев взыграет с неотвратимой, разрушительной силой. — Что ж. Приглашения на свадьбу не жду, — Ичиро с гордо поднятой головой прошествовал мимо них. На мгновенье Эндрю показалось, что во взгляде его промелькнуло что-то туманно-печальное, почти безнадёжное. Он выжал из их общего положения все соки, которые бы не отдавали горечью, но она все равно пробиралась между пальцами и стекала по запястьям, марая сладкий нектар. Бетси однажды сказала Эндрю, что все, абсолютно все войны неизбежно лишают чего-то чрезвычайно важного даже победителей. Утрата обычно столь велика, что часто затмевает собой яркость триумфа. Цена, которую приходится платить за успех, неизвестна до мгновенья последнего сражения, а в их случае не была известна до дня переговоров. И радовало лишь то, что Ичиро заплатил не меньше, чем они с Нилом. Осознание конца навалилось на Эндрю тяжелой, густой пеленой. Больше никаких битв и никаких смертей, никаких ночных кошмаров, обрастающих пугающей четкостью при свете дня, никаких кровавых рубцов и поцелуев с привкусом неизбежного ужаса. Стул Нила издал жалобный протестующий скрип, и в следующее мгновенье он уже вскочил с места, прижимая дрожащее запястье тыльной стороной к лицу, словно понимание случившегося только теперь полностью настигло его. Эндрю наблюдал, как Нил нарезает беспокойные круги по шатру, не в состоянии как придумать убедительную причину для отзыва своего обещания, так и смириться с нынешним положением дел. Эндрю поднялся вслед за ним, потому что, разумеется, просто не мог не. — Прости, — в голосе Нила прорезалась плохо скрываемая паника, — я знаю, мы должны были посоветоваться, но… — Мы бы решили то же самое, — спокойно произнес Эндрю, не предпринимая попыток заставить его взглянуть на себя. Нил стоял к нему спиной, вперившись взором в тяжелый полог занавеса. Ему нужна была опора, а не обвинения в спешном эгоизме. Ожесточенная борьба то ли принципов, то ли страхов со здравым смыслом велась в нем с не меньшей безжалостностью, чем сражения на поле брани. И если Эндрю мог снизить ставки, просто заверив его в том, что итог переговоров был бы прежним даже через луну или полгода, он не мог пренебречь этой возможностью. — Ичиро прав — это выгодное условие, — воззвал Эндрю к благоразумию, пусть оно плохо вязалось с его понятиями о победе. Зато неплохо вписывалось в определение мира. — Мы обрекли кого-то из них на ужасную участь, — с горечью произнес Нил, вскидывая влажные глаза к потолку, с которого на них взирали рубиновые глаза целой стаи ворон. — Мы не можем этого знать, — Эндрю сделал несколько осторожных шагов ему навстречу. Нил позволил обхватить себя за пояс и притянуть ближе, позволил хотя бы части невыносимого напряжения вытечь из каменных плеч, обмякая в его руках. — И всё же… — с безысходностью начал он. Как же плотно в голове Нила засели убеждения в том, что всё рано или поздно приведет к концу, к краху, к поражению, и это единственная прописная истина. Это удручало, а еще пускало странный поток предвкушения по жилам при мысли о том, что у Эндрю будет много времени, чтобы попробовать поменять принципы чужой логики. — Мы найдем выход, если придется, — выдохнул Эндрю в покрывшийся зябкими мурашками затылок. — Твоя матушка не вела личные дневники? Мне кажется, у нее могла заваляться пара идей, — задумчиво протянул он, мягко касаясь губами пушистых рыжих волосков у основания вихрастой копны. — Боги, хватит, — Нил вздрогнул, с губ его сорвался высокий, облегченный смешок. Холодные, одолеваемые тремором ладони накрыли руки Эндрю, стискивая до белых вспышек на коже. — За это я тоже не извинился. Наше соглашение… — гулко сглотнув, сказал Нил. Ну, словно по часам — всё самое жуткое наводняло его прелестную голову вслед за одной единственной неприятностью. Неужели он до сих пор не понимал, что их договор утратил всякую силу, подавленный потребностью куда более искренней, неодолимой, надёжно въевшейся под кожу. С другой стороны, Эндрю так и не сказал ему об этом напрямую. Жалкая бумажка могла сгореть в огне, он бы не повел ухом. — Я хочу выйти за тебя, Нил, — Эндрю медленно потянул его за локоть, поворачивая к себе лицом. — Не из-за соглашения и не из-за войны. Это мое желание. И только, — он сжал ладонь Нила своей, будто если открытые участки их кожи будут соприкасаться во всех возможных местах, его слова обретут большую убедительность. — Я хочу привезти тебя в Бухту, встретить там твои именины, наблюдать, как Стюарт наденет корону на твою голову. Хочу накрыть тебя своим плащом и чувствовать, как ты накрываешь меня своим, — тихо выдохнул признание Эндрю в золотистые веснушки на чужих щеках. — Я хочу устроить зимнюю свадьбу, о которой будут судачить в самых отдаленных уголках света, — Нил судорожно втянул носом пропитанный его запахом воздух, зажмуриваясь так крепко, будто вынести это откровение было выше его сил. — Хочу подарить тебе счастье. Семью, если угодно, — осторожно закончил Эндрю. По закрытым глазам Нила было не понять, насколько дико звучали его слова на самом деле. Последние несколько недель Эндрю только и пытался, что стереть любые упоминания их прошлого из своей головы и прогнать даже намек на них из касаний, поцелуев и разговоров с Нилом. Словно если бы он притворялся достаточно усердно, след, который оставили на них разрушительная ненависть и спрятанные в подушке детские слезы, побледнел и исчез. Сначала Эндрю клялся себе в том, что никогда не простит Нила, затем пытался подружиться с задетым самолюбием, когда мысли о неизбежности брака перестали казаться сущим кошмаром, после силился примирить в себе страсть и гнев, ставшие неотъемлемой, разъедающей губительным ядом частью его естества, а в конце корил себя за то, что не признался в правде раньше хотя бы самому себе. Вся эта безумная смесь чувств к Нилу в итоге с головы до пят обросла сожалениями, горечью и сослагательными «если бы». Эндрю то пытался вычеркнуть их из общего прошлого, как неаккуратно выведенную строчку на пергаменте, то предавался самоуничижению с такой пылкостью, что всякий мимолетный взгляд от Нила воспринимался им как начало конца. Как глупо было полагать, что он сможет изничтожить этот безобразный корень презрения и обиды, давший плод буйного помешательства, без которого Эндрю больше не смыслил жизни. Гнездящийся между ним и Нилом ком, собравший в себе все самые противоречивые, трепетные, лишающие рассудка и сна ощущения, невозможно было выжечь даже раскаленным до предела железом. И Эндрю больше не желал пытаться. Пусть они останутся на прежнем месте, пусть их поросль окутает каждый участок его существа, пусть из них продолжает расти и крепнуть нечто другое, не менее мощное, но умещающееся в нем без страданий, рвущих на куски своей двойственностью. — Угодно, — шепот Нила опалил его губы, и вместе с горячим дыханием в Эндрю с новой силой забилась замершая в ожидании надежда, отдающая терпкой сладостью на языке, как летний урожай в их саду, — мне угодно все, что угодно тебе, — лихорадочно забормотал Нил, — и корона, и свадьба, и дом, и семья. Позволь доказать, что тебе никогда больше не придется сомневаться во мне, — да Эндрю бы душу за это продал. — Только если ты будешь доказывать это до конца жизни, — сорванно потребовал он. — Как пожелает мой король, — Нил улыбнулся, и в изломе его губ было столько всего родного и знакомого: хитрого, коварного, счастливого, задорного и обворожительного до раздувающегося чистым восторгом давления в груди. — Муж, — поправил его Эндрю, обхватывая за шею. Нил откинул голову, позволяя коснуться губами уязвимо открытого участка пылающей кожи. — Муж, — послушно повторил он, неистово вздрагивая в его руках. Уже через мгновенье Эндрю накрыл распахнутые губы своими, жадно своровывая остатки сомнений и страха. Он не был полностью свободен, как и Нил. Они были связаны вместе, скованы одной цепью, стянуты по рукам и ногам. Они дали новые обещания, едва исполнив старые. Себе, друг другу, близким, чужакам за пределами их мира. Но больше ни одно из этих осознаний не пугало и не тяготило Эндрю. Нет, при мысли о них в нем билась какая-то новая, неизведанная энергия. И в этот раз он знал, куда направлять ее.

***

Ровно через две луны, у алтаря, Нил опустился на колени по правую руку от него. Эндрю плохо слышал священника, хотя тот говорил четко и звонко, слова его эхом разлетались по тронному залу и отскакивали от каменных колонн монотонным гулом. Но ревущий клокот сердцебиения в ушах Эндрю перебивал любые звуки. Да и речь облаченного в белую рясу настоятеля он мог пересказать наизусть. Эндрю тысячу раз прокручивал в голове, как и в чем будет клясться, снимая с Нила капюшон. Их попросили подняться. Эндрю понял это только потому, что всё его естество потянулось вслед за Нилом, стоило тому пошевелиться. Речь священника он почти не разбирал, просто догадался по очередному фоновому шуму на задворках сознания, что они должны повернуться друг к другу лицом. За полупрозрачной синей вуалью, отделанной длинными серебряными цепочками, спускающимися с кромки тонкой ткани, лицо Нила казалось призрачной дымкой, слишком прекрасной, чтобы быть настоящей. Капюшон укрывал его до вздернутого изгиба губ, а ряд вытянутых ручейков, блистающих в полуденном свете, стекал до самой шеи, облаченной в плотно прилегающее сапфировое ожерелье. По новому звону в ушах Эндрю понял, что его просят откинуть отсвечивающую лучезарным сиянием ткань. Глаза Нила встретили его озорным блеском, хоть лицо и сохраняло безмятежное спокойствие. Эндрю отвел капюшон до конца, и тот зазвенел переливчатыми колокольчиками за спиной Нила. В блестящих маслом и искристой пыльцой волосах высился венец, напоминающий очертаниями и драгоценным сиянием жемчуга серп бледно-голубого полумесяца. Эндрю впервые такой видел. В их королевстве не было традиции венчать макушку подобным украшением — то была не корона и не простой головной убор, модный при дворе, — и к тому же ему не позволяли даже одним глазком поглядеть, во что собираются облачить Нила. На какого, должно быть, болвана он походил, стоя у алтаря с выражением восторженно-растерянного изумления. Нил едва сдерживал смех, грудь его, укрытая синим бархатом, расшитым серебром и алмазами, опасно вздымалась, рискуя выпустить наружу радостный хохот. Словно это была игра — сказать, что он хочет облачиться в свадебный наряд по традициям своего дома, и забыть предупредить, что при виде него Эндрю может грозить маленькая смерть. — Клянусь, — выдохнул Эндрю, когда в зале повисла томительная тишина. В верности, честности, милосердии и защите, преданности и готовности быть подле Нила в час самый страшный и сложный, перед ликами всех собравшихся в зале, богами, ныне живущими и отошедшими в мир иной, и самое главной — перед собой. — И если солгу, пусть кровь моя станет прахом у твоих ног. Нил повторил те же слова, отзеркалил движения Эндрю, когда он поцеловал его руки и открепил застежки своего плаща. Смирно стоял, пока плечи его укрывали непроглядным облаком тьмы, в котором запутались золотые вспышки, а затем облачил Эндрю в синюю парчу, подбитую мехом столь белоснежным, будто его собирали по ворсинке из сугробов за окном. Это было невозможно, но Эндрю казалось, что в нестройном гуле аплодисментов и радостного галдежа он отчетливо угадывал хлопки ладоней Бетси, одобрительный свист Ваймака, счастливые возгласы родных и друзей. Перед ним разверзлась блаженная вечность, полная дней, лун, сезонов и годов, на протяжении которых Нил будет рядом. Эндрю знал, что это случится, с одиннадцати лет. Он готовился к этому всю свою сознательную жизнь. И все равно поверить в собственное счастье казалось невозможным, будто он покорным мулом ступал к недосягаемому миражу. Но Эндрю не возражал пробовать верить в него снова и снова, до конца своих дней — как и обещал.