Грядущих лет прекрасный урожай

I fantasize to feel you like a bullet

And all your layers to the fullest

But the heavens won't condone it.

Жизнь в замке приходилась Кевину по душе куда больше той, что осталась на просторах узких городских улочек. Им с отцом выделили отдельные покои, которые умещали в себе аж четыре просторных комнаты. Перед сном слуги зажигали в их опочивальне маленький очаг, а под каменными сводами надёжно защищенного дворца он чувствовал себя гораздо менее одиноким, чем в пустом доме, куда они переехали после пропажи матушки. Кевин все еще довольно редко виделся с отцом. Тот ведь принял титул командующего королевской стражей и был едва ли не первым по важности человеком в замке! Так, по крайней мере, казалось, когда Кевин ненароком замечал, как беспрекословно следуют его указаниям гвардейцы, слуги и порой даже придворные. Несколько раз их с отцом приглашали присоединиться к великолепным пиршествам за столом в тронном зале — в подобные вечера тёмный камень дворца казался облитым настоящим золотом, вбирающим в себя свет тысячи крохотных огней, которым давали жизнь на пиках витиеватых канделябров слуги. Столы ломились от блюд столь причудливого вида и умопомрачительного аромата, что Кевин бы не удивился, окажись вдруг всё происходящее прекрасным сном. Когда они жили в городе, он вовсе не голодал — каждый вечер, за исключением тех, что выпадали на ночные дежурства, отец возвращался со службы с холщовым мешком, набитым под завязку мясом, овощами, крупами и хлебом. Пока Кевин был мал, отец платил соседке Саре — доброй и мудрой старушке, засыпающей на каждом шагу, — и та забегала по утрам, чтобы сварганить Кевину завтрак, а последние два года он и сам справлялся с домашними обязанностями — ходил на рынок, топил печь, вычищал коней, томил ароматный мясной бульон в котелке. Но о роскоши, встречающей в стенах замка, и помыслить не смел. Пиры, однако, случались крайне редко. И на каждом праздничном застолье гости вели себя весьма сдержанно и даже кротко. Отец строго наказывал Кевину не подбираться к центральной части стола, где обычно восседала королева с принцами. Его туда и не тянуло — было нечто странное, почти пугающее в лице королевы, что заставляло Кевина держаться подальше от возможности лишний раз попасться ей на глаза. Да и времени на то, чтобы пробираться так далеко, тоже не находилось: Кевин силился затолкать в себя как можно больше таящих на языке яств, разглядывая цветастые флаги на стенах тронного зала, и не запачкать новенький дублет изумрудного цвета, который подарил ему отец, как только они переехали. — Теперь моя служба — быть рядом с королевской семьей и днем, и ночью, — объяснял ему отец, помогая скреплять затейливые пуговицы на воротнике, — а ты будешь расти вместе с придворными и вскоре сможешь начать обучение на рыцаря, как тебе и хотелось. О, Кевину не терпелось взять в руки настоящий стальной меч, а не жалкое деревянное подобие! Дэвид Ваймак был самым доблестным и отважным мужчиной из тех, что ему доводилось встречать, и Кевин с упоением ожидал наступление дня, когда и его плечи осветят фамильным лезвием, помазав в отважного защитника всех нуждающихся в помощи и охране. Дворовые мальчишки больше никогда бы не посмели задирать его за длинный нос или неуклюжие тощие ноги, и, быть может, однажды у Кевина бы получилось совершить настоящий подвиг — вызволить из беды даму, спасти юного наследника престола, спешить непобедимого противника в смертоносном сражении. Воздать хвалу справедливости. Узнать, за что Боги покарали его отца, почему отобрали у него матушку. Если он станет настоящим рыцарем, если будет исполнять свой долг с честью и послушанием, если зажжет достаточное количество свечей в храме за исполнение своего заветного желания, все двери будут для него открыты, ни один грех не оставит на нем свою грязь, не замарает белоснежный панцирь, в который он облачится, как только ему стукнет шестнадцать. — До этого мгновения еще целая телега времени, — снисходительно качал головой отец, пока они наблюдали за тренировочными сражениями королевских гвардейцев. Кевин ощущал, как под кожей закипает нетерпение, как сводит порывистыми судорогами пальцы потребность перелететь через ограждение и ощутить в руках тяжесть настоящего оружия. Тяжесть, которая наделит его силой и могуществом. — Не гонись за бременем столь тяжким, пока ты так юн. Конечно, Кевин и шанса не имел против этих юношей, вот-вот готовых принять звание рыцарей, но верил, что однажды и к нему обратятся с почтительным «сир» и ни одна сила в мире не остановит Кевина в сражении за истину и благородство. Он никогда больше не ощутит себя беспомощным, бесполезным, никогда не будет томиться от кошмарной бессонницы, пытаясь выкинуть из головы надрывные, ужасающие сосредоточенной в них болью стенания отца за закрытыми дверями. Не будет безмолвно замирать, пока бабушка обливается слезами, прижимая его голову к своей груди, а дед что-то оглушительно вопит, пытаясь привести отца в чувство. Не видеть его полгода, а затем встретить на пороге чужого человека, сломленного, убитого горем… Кевин и его бы защитил, если мог. Кевин бы каждого защитил, но в первую очередь — матушку, лицо которой в его памяти осталось мутными, расплывчатыми пятнами, полными света и тепла, нежного голоса и запаха первых весенних цветов. Пока отца не было, он сутками напролет гадал, что же с ней приключилось. Может, она случайно потерялась по дороге домой, а может, забрела в сказочную страну, полную чудес, как в легендах, которые читали ему на ночь. Кевину нравилось фантазировать, что с ней все хорошо, нравилось воображать самые безобидные причины ее пропажи. Когда отец вернулся, стало ясно, что случилось нечто чудовищное. Кевин до сих пор не ведал, что именно, но и выяснять не стремился. Всякий раз, когда он осмеливался хотя бы завести разговор о матери, запах отца вдруг становился таким едким, таким тошнотворным, почти удушающим, что слёзы невольно наворачивались на глаза, а грудь охватывало стальными тисками, словно раскаленными на наковальне. И Кевин знал, что когда правда откроется ему, он должен быть готов к ней, чтобы не сломаться так же, как отец. Ожидание — меньшая из жертв, на которые он готов был пойти ради этого. А пока ему позволялось всласть объедаться лакомыми блюдами и наслаждаться пышным убранством зала во время редких пиров и празднеств. В новом дублете с изящными вышивками и медными пуговицами он чувствовал себя не рыцарем, конечно, но по крайней мере принцем, и обращались к нему с не меньшим почтением — слуги подносили ему превосходные кушанья, подливали сладкие компоты, улыбались ему, когда он непременно добавлял «будьте так любезны» после всякой просьбы. Ему разрешали резвиться в центре зала вместе с остальными детьми придворных, если королева была в хорошем настроении или слишком занята опустошением своего кубка, бегать по длинным коридорам, где эхом отскакивал от стен ребяческий смех, играть с кошками, которых в замке развели несметное количество — поговаривали, что крысы добираются уже до верхних этажей. Но больше всего Кевину нравилось, когда королева вовсе не являлась на приёмы. Вместо нее гостей принимала леди Бетси, и в доброте и вежливости с ней могли посоперничать разве что бабушка или матушка Кевина. Фрейлина королевы приглашала ко двору известных поэтов и музыкантов, талантливых певцов и исключительных фокусников, наполняла зал непринужденным весельем, так непохожим на напряженную тишину, царившую в присутствии государыни. Она никогда не бранила слуг и не гоняла кошек, а еще всегда ласково улыбалась, стоило кому-то с ней заговорить. И однажды даже мягко накрыла плечо Кевина теплой ладонью, беседуя с отцом. — Какой славный молодой человек, — заметила Бетси, пока он жался к холодной стали на бедре родителя. — И так редко почитает нас своим присутствием, — Кевин смущено отвел глаза. Он ничтожно мало времени проводил с придворными и не посещал общие уроки. Даже читать до сих пор не умел. Его гораздо больше занимало то, что творилось на тренировочных площадках — стрельба из лука, мастерство ближнего боя, верховая езда. А если бы он вдруг ни с того ни с сего прибился к другим детям, родители которых были истинными лордами и леди, все бы непременно поняли, что на самом деле он безграмотный и неумелый простофиля. А уж речи о том, чтобы заговорить с принцами, и быть не могло. Те всегда выглядели либо жутко несчастными, либо крайне сердитыми. Кевину нравилось поглядывать на них издалека, таких похожих и в то же время различающихся, облаченных в роскошные шелка и дивный бархат, увешанных блистающими драгоценностями. Одного, того, что покрупнее и помрачнее, почти всегда кутали в черное, а второго, что поменьше и попечальнее, в алое. Кевин знал, что его отец стал командиром благодаря тому, что спас принцев во время бунта моряков. Настоящий подвиг, невиданный жест храбрости, поговаривали в коридорах замка, где иногда притаивался Кевин, жадно вслушиваясь в чужие беседы. Он был убежден, что принцев отныне со всех сторон окружает стража, что они надежно защищены и спрятаны от всех угроз, что вокруг них на манер куриц-наседок кружат няньки и придворные. Но ни разу не застал картины, подтверждающей его догадки. Скорее уж наследники казались ему брошенными и одинокими, потерянными в собственном доме. А затем Элисон — дочь королевского портного, с которой Кевин часто сталкивался во дворе, куда она бегала с поручениями от отца, — заговорщицким шепотом поделилась: — Так ведь королева жутко их колотит. Особенно принца Эндрю. И постоянно пьёт. Кевин оторвал пораженный взгляд от беседки, где близнецы беседовали с няней. — Ты врешь, — с недоверием пробормотал он. Не могло такого быть. Принцам, как и ему, было лишь по девять. Они только что потеряли отца, пережили восстание. И были такими… маленькими. Ниже Кевина, тоньше, скованнее. Даже представить не получалось, что можно ударить кого-то из них, не повредив при этом детские кости или хрупкую шею. Как же их стража, застрял обескураженный вопрос у Кевина в горле, как же те, кто клялся пред лицами богов и людей, что будет защищать королевскую семью. Когда ему удалось справиться с испуганным шоком, Элисон уже ускакала по делам, бросив ему напоследок невозмутимое: — А ты приглядись, что у них под одеждой, и поймешь, вру я или нет. Кевин отрабатывал приемы у фонтана, когда увидел. Отец вел принцев на тренировку по тенистой аллее, которая огибала опушку в центре сада. Те хоть и силились обычно сохранять невозмутимый вид, в последнее время без конца натыкались на Кевина и подолгу глазели в его сторону. Несколько раз он даже набирался смелости подойти к ним, но что-то постоянно препятствовало: то другие дети оказывались быстрее него, и тогда Кевину неловко было вмешиваться в общие игры, то с принцами были няни и воспитатели, а ему не хотелось выставить себя посмешищем перед взрослыми, то вовсе казалось, что наследники на него смотрят с презрением и насмешкой. Он уже успел понять, что Эндрю не шибко-то тянулся к общению — ему нравилось читать и возиться с котятами, он был молчалив и угрюм большую часть времени, а смотрел всегда в упор и с какой-то странной безучастностью во взгляде. Кевин его побаивался. Аарон нравился ему гораздо больше. Он часто резвился с другими детьми, был словоохотлив и вежлив, всегда здоровался, если они сталкивались в салонах или коридорах. Кевин смущено кивал или бурчал в ответ что-то нечленораздельное, теряясь под лучистым карамельным взглядом. Нередко вслед ему доносился фырчащий смешок. Аарон и в тот день бросил ему короткое «здравствуй», смотря с озорным блеском в глазах. Да он же смеется надо мной, уязвлено подумалось Кевину. Конечно, он торчал в саду с самого завтрака и теперь был весь потный и взмыленный — на дворе стояла поздняя весна, и солнце припекало знатно. А маленький принц всегда казался таким прелестным, безупречно аккуратным и опрятным, даже возвращаясь с занятий по верховой езде — обычно жутко пыльных и изматывающих. Кевин кивнул, стараясь, чтобы улыбка его вышла не слишком уж жалкой. А затем взгляд невольно соскользнул на чужую шею, бледную и тонкую — смотреть Аарону в глаза подолгу не получалось, иначе Кевин ощущал, как смущенный жар бросается ему в лицо нещадной краснотой. Воротник простой бежевой рубашки отогнулся, открывая вид на желтоватую отметину на груди — сходящий синяк. Кевин изумленно уставился на него, не в силах поднять взгляда. У него самого была целая куча таких — результаты упорных тренировок. Он не боялся боли и с достоинством принимал каждое поражение, непременно поднимаясь после очередного падения, но как справляться с ударами, который наносит не шуточный противник, а собственная мать? Как идти с такими отметинами в келью Эбби или хвастаться перед отцом, заявляя, что рана — плёвое дело и вот-вот заживет? Кевин ощутил, как в груди что-то с надрывным треском переворачивается вверх дном, захватывая вместе с собой парочку костей и сухожилий. — Вот бы Ее Величество всегда была пьяна и оставалась в своих покоях, — как-то поделился сокровенным желанием Кевин с отцом, когда они возвращались с бала — первого за год. Тот застыл посреди коридора каменным изваянием, а затем вдруг с силой схватил Кевина за плечи и потребовал, чтобы он больше никогда и никому не смел говорить подобное. Отчаянный блеск в глазах отца жутко напугал его — почти так же сильно, как рыдания после смерти матушки. Кевину пришлось несколько раз клятвенно пообещать, что он будет держать рот на замке, сражаясь с подступающими слезами. Минуло три луны, и по замку разнеслись скорбные вести о том, что королева отошла к Богам. Ну, или Кевину казалось, что они должны быть скорбными — о казни короля ведь до сих пор шептались с затаенной печалью. Раньше доводилось слышать о нем самое хорошее — как он добр, весел, лёгок на подъем. Кевину сложно было уложить в голове, что подобный человек может привести государство в упадок, он ведь невинен в своей беспечности, в своей ребячливости. Гораздо охотнее верилось, что жестокая и пьянствующая королева станет истинной причиной краха их земли. Пролетело немало лет, прежде чем Кевин понял — безответственность и безжалостность в сущности равносильны, если речь идет об управлении страной. Смерть королевы ознаменовала новую эпоху, и Кевина преобразования не могли не радовать. Бетси и прежде виделась ему, как и всякому охочему до ласки и тепла ребенку, куда более подходящей для звания государыни. Поначалу водоворот перемен, последовавший прямиком за мрачной церемонией похорон, оставлял Кевина в растерянных, неоднозначных чувствах. Пусть он был неграмотен, и с высокопоставленными людьми общался нечасто, но даже ему было известно, что кончина монарха, лишенного совершеннолетних наследников, всегда сулит тревогу и волнения. А те в свою очередь как раз и дают почву для бунтов и переворотов. Ничего подобного не случилось. Однажды вечером отец вернулся в их опочивальню к моменту, когда огонь в очаге прогорел до углей. Кевин не мог уснуть, да и не пытался, зная, что на совете, в котором его отец играл не последнюю роль, должно случиться что-то важное — об этом судачили круглыми сутками. Весь день он ненароком оказывался у роскошных створчатых дверей зала переговоров, но те оставались наглухо запертыми даже во время обеда и ужина. — Теперь Ее Величество Бетси станет править от лица принца Эндрю, — без утайки поделился с Кевином отец, присев на край постели. Сдержать радостного возгласа не получилось, слишком стремительно вырвалось из Кевина облегчение, скованное напряженным ожиданием не первый день. — А когда ему стукнет восемнадцать, у нас будет новый законный король. Кевин не сильно задумывался о том, было ли сложно переманить привередливых лордов на свою сторону женщине, которая не имела на престол никаких прав. Она добра и умна, а еще ей удается устраивать потрясающие приемы в тронном зале — чего еще можно требовать от королевы? Голубой крови, как выяснилось позже в коридорах замка, внушительной линии наследия, авторитета, которое женщине в их условиях место в малом совете могло обеспечить не так уж и много. Бетси потеряла мужа и дочь во время поветрия смертельной лихорадки, жизнь при дворе и служение давней подруге, при которой она состояла фрейлиной с самого детства, были единственным, что занимало ее думы и волновало кровь, а теперь она и власти хочет, жадная до золота и развлечений — без конца слышал Кевин разговоры придворных. Он не мог взять в толк, завидовали ли они ей, или боялись, но довольно быстро понял, что без его отца здесь не обошлось. Осознание кружило ему голову — власть, которая позволяет своей рукой нарекать королей и королев, это привилегия, о которой мечтает каждый. В подчинении у его отца было столько людей, столько силы и могущества, что он мог одним словом дать от ворот поворот всем охочим до трона сюзеренам. Дэвид Ваймак был непобедим. Несокрушим. Всемогущ. Олицетворение рыцарства в самой своей сути. И Кевин намеревался стать ему достойным преемником.

***

Измученные тиранией Тильды Миньярд придворные оставили свои недовольства на уровне бесед за закрытыми дверями, а затем и вовсе позабыли о них, слишком увлекшись празднествами в честь именин принцев. Бетси походила на их настоящую мать во всем за исключением внешности — нежила их и окружала вниманием, развлекала, баловала, звонко хохотала, кружась с ними в центре зала. Траур по ушедшей королеве продержался ровно столько, сколько требовали приличия, а затем все упоминания о ней и вовсе забылись. Из коридоров убрали портреты, из тронного зала вынесли знамена с шипастыми белыми розами, и Кевину казалось, что каждый человек в замке получил новое, чрезвычайно важное задание — как можно скорее вернуться к нормальной жизни и утянуть вместе с собой юных принцев, на головы которых беды сыпались подобно переспевшим грушам. Кевина тоже лишили права быть застенчивым и избавили от удобного статуса наблюдателя. — Негоже тебе прятаться, словно мышонку, — наставлял его отец, — неужели ты не маешься от скуки, пока другие дети резвятся и забавляются? Принцам нужны друзья. Как и тебе. Не отвергай боле их предложения. Они больше и не поступали. После смерти королевы Эндрю был без конца окружен подданными — все старались угодить ему и вызвать на его угрюмом лице хотя бы намек на улыбку, наверняка следуя очередному наказу Бетси. Какая глупость — считать, что если человек не улыбается, он ужасно страдает. Кевин бы сошел с ума, если бы с него без конца требовали смеяться и зубоскалиться. Аарон же появлялся при дворе крайне редко, а если и доводилось с ним встретиться, то вместо взволнованного трепета Кевин ощущал только странное тянущее чувство в груди — светозарные глаза принца опухали и краснели от слез, он был растерян и хмур, но послушно кланялся и натянуто улыбался, если этого требовал этикет. Пока его брат наотрез отказывался потакать усилиям вылепить из себя весельчака, Аарон беспрекословно следовал давно устоявшимся правилам двора, но Кевин видел, как сложно ему играть не свою роль. И они больше не говорили. Кевин не осмеливался окликнуть принца первым, а если они сталкивались в длинных коридорах или шумных залах, Аарон был погружен в уныние и даже не вспоминал о невзрачном сыне командующего стражей. Так это ведь правильно, убеждал себя Кевин, они слишком разные, чтобы дружить, из слишком отличных семей, чтобы даже просто иметь что-то общее. К тому же, если он собирается стать достойным рыцарем, ему следует куда больше внимания уделять тренировкам, а не позволять глупым росткам надежды пускать корни всякий раз, когда милое личико обернется в его сторону. Но раз сам отец попросил… У него был особый тон, которым отдавались приказы первостепенной важности, и у Кевина по затылку мурашки бежали всякий раз, когда он заставал подобные сцены. Если даже королевские гвардейцы не перечили ему, Кевин жаждал служить лишь причиной для гордости и радости. Они ведь остались лишь вдвоем, пусть вокруг и сновало кучу народа — им следовало быть за одно, следовало поддерживать друг друга. И вряд ли игры с принцами отнимут у Кевина много времени. Едва ли получится удержать их внимание даже на пару часов, когда рядом столько стремящихся угодить подданных, мчащихся им навстречу по первому зову. Кевин послужит им гораздо более добрую службу, когда вырастет и примет обет защищать королевскую семью. Отец принялся постоянно ставить их с Эндрю в пару во время тренировок. Каждый раз Кевин обещал себе, что не станет выделываться и провоцировать чужой гнев, но равнодушие к азарту оставалось для него такой же непостижимой наукой, как чтение и письмо. Как только в руки его угождал эфес меча, пусть даже искусственного, сопротивляться тяге сокрушить противника было решительно невозможно. Пальцы наливались силой, плечи словно раздавались сразу в несколько раз, легкие расширялись и захватывали воздух порывами, которые даже не снились ураганному ветру. Схватка больше напоминала Кевину танец исключительного мастерства, нежели драку. И чувство абсолютного превосходства, обуреваемое его в мгновения разгрома соперника, стоило нескольких мрачных взглядов исподлобья. Но всё же Эндрю не требовал менять ему партнера. По-видимому, явно поддающиеся ему подданные были альтернативой менее приятной, чем плюхаться наземь обезоруженным. К тому же, отец Кевина с принцем не церемонился — за каждым поражением следовал разбор полетов, который неизбежно заканчивался требованием прекращать лениться. — Да вот же, Кевин станет рыцарем и будет защищать меня, — скучающе тянул Эндрю, укладывая меч в ножны. — Зачем мне лишний раз надрываться и отбивать себе задницу? — Его кожаные брюки к концу тренировок обычно были жутко грязные, а если на них не цеплялось парочку колючек и не расплывалось несколько зеленых травянистых пятен, можно было считать сражение почти успешным. Старания двора тоже одерживали победу за победой — наследный принц лодырничал с усердием, которому могли позавидовать даже его обожаемые кошки. Кевину не в чем было упрекнуть его: он имел всё, чего только мог пожелать, но прежде ему пришлось пережить бунт, побег, казнь отца, сносить жестокость матери, и столь слепое потакание прихотям совсем не казалось зазорным. А еще Кевин отчаянно надеялся, что восторженный румянец, приливший к его лицу, не будет заметен слишком сильно, все-таки это как-то не слишком рыцарственно, но… Эндрю хотел, чтобы Кевин его защищал! Чтобы Кевин нес стражу, пока он правит, чтобы сопровождал его на заседаниях совета и в королевских поездках, охранял его сон. О такой чести он раньше лишь мечтал! — Да, станет, потому что он усердно занимается и не уклоняется от своих пусть даже будущих обязанностей, — пожурил принца отец, заставляя поднять на себя безучастные глаза. Кевин редко слышал его столь обеспокоенным. Быть может, поражения Эндрю и его холодная отстраненность тревожили его куда сильнее, чем казалось на первый взгляд. Если кто-то и мог вытащить из-под ледяной маски нечто теплое и участливое, это был Дэвид Ваймак. — И у вас ни разу еще не получилось его одолеть. Это никуда не годится, Ваше Высочество. Вы сами знаете, мы живем в опасное и сложное время. Мир шаток. Гораздо хрупче, чем восстания и войны. За морем бушуют беспорядки. Только боги знают, дойдут ли они до нас. Вы должны быть способны себя защищать. И своих близких. — У отца получилось задеть в Эндрю что-то отзывающееся на требовательный тон упрямым гневом. Он вывернулся из-под рук рыцаря и устремился в оружейную, явно больше не настроенный продолжать занятия. — Вот ведь настырный, — буркнул отец, устало вздыхая. Кевин беспомощно смотрел принцу в след, сетуя, что не успел поблагодарить его за честь быть отобранным в королевскую стражу в таком юном возрасте, и пообещать, что он будет исполнять свой долг свято и преданно. Отец накрыл рукой лохматые темные волосы на его макушке. — А ты большой молодец. Глядишь, если еще парочку раз надерешь его королевскую задницу, он хоть немного себя зауважает и начнет отбиваться. — Пап, — смущенно зашептал Кевин, опасаясь, что снующие поблизости служанки их услышат. — Да чего ты, — отец тихо рассмеялся. Кевину захотелось вскарабкаться к нему на руки, прильнуть к сильной груди и ощутить легкое теплое колебание, как всякий раз, когда улыбка его перерастала в приглушенный хохот. Он только недавно вновь начал смеяться, начал походить на человека, которого Кевин помнил по смазанным фрагментам из детства. — Принца хотят пообещать омеге, который стоит добрую половину материка и наследует самый богатый пролив Серебряного Моря. Такие рождаются раз в сто лет. А наш королевич лишний раз меча поднять не может. — Зато он хороший, — Кевин не мог оставить обвинение будущего короля в бесполезности без возражений. — А я и не спорю. Да, Эндрю ленился и часто был сердит без повода, но он ни разу не сказал никому грубого слова, а однажды после тренировки даже позвал Кевина в беседку пробовать лимонные пирожные. Они были слишком сладкие, сахар хрустел между зубами, но когда еще ему довелось бы составить компанию наследному принцу? Няня Маккензи утирала Кевину губы от приторного крема и всё приговаривала, какой он молодец, что так старательно занимается. — А зачем? — спросил его Эндрю, когда она отлучилась, чтобы попросить слуг привести Аарона. Ему тоже нравились лимонные пирожные. Хотя Кевину казалось, ему по душе больше приходились персики. — Тебе разве больше нечего делать? — вопрос мог бы прозвучать грубо, но Эндрю казался всерьез озадаченным, словно не мог уложить в голове, что кто-то по-настоящему получает удовольствие, когда носится по двору с мечом наперевес. — Мне просто нравится, — растерянно пожал плечами Кевин, — приятно держать оружие в руках. И знать, что я могу кому-то помочь. Кого-то защитить. — Кого, например? — Эндрю склонил набок золотящуюся в лучах предзакатного солнца голову. Кевин неловко закусил губу и опустил глаза, натыкаясь взглядом на тонкую цепочку с рубиновым кулоном, лежащую на обтянутой черным дублетом груди принца. Оставлять вопрос без ответа казалось невежливым. Наверное, Эндрю его допрашивал, потому что Кевин говорил сущие глупости. Кому он мог помочь в таком возрасте? Застань их настоящая беда, он и пальцем пошевелить не сможет. Он не спас матушку, как и его всесильный отец, последним узнал о смерти короля, до сих пор не понимал, что сотворилось с королевой. Он не мог набраться смелости заговорить с Аароном, страшился гнева Эндрю, стеснялся своей необразованности. Кевин ведь на самом деле боялся всего на свете, поэтому и брался за этот клятый меч. — Да вот даже вас, — Кевин с решимостью утопленника подумал, что терять ему нечего, и перестал тупить глаза в мраморный пол, усеянный осенним листопадом. С губ Эндрю сорвался короткий резкий смешок. Веселый блеск в его взгляде говорил, что принц будет последним, кого придется защищать. — Слушай, — вдруг вкрадчиво начал Эндрю, наклоняясь к нему ближе. Кевин с важностью выпрямился, чувствуя себя так, будто ему вот-вот доверят какой-то сверхважный секрет. — А ты что-то понимаешь в географии? Кевин за всю жизнь это слово-то слышал раза три. Что-то про королевства и их границы. — Нет, Ваше Высочество, — он покачал головой, ощущая внезапно накативший стыд. Неужели Эндрю подумал, что раз он сносно размахивает мечом, то и в науках что-то смыслит? — Прошу прощения, могу я откланяться? Мне нужно… — глаза его судорожно забегали между укрытым десертами столом и тропинке, по которой вели сонного Аарона, кутающегося в меховой воротник бордового плаща. И зачем выгонять детвору на улицу в такой холод? — Я бы хотел вернуться к тренировкам, — выпалил он первое, что пришло на ум. Не хватало только остаться и выставить себя полным дураком ещё и при втором принце. — Ну, ступай, — с легким замешательством позволил Эндрю. Вот, подумал Кевин, обегая беседку со стороны опасно-скользкого спуска к морю, лишь бы не столкнуться с Аароном. Эндрю также никогда не заставляет людей выполнять свои прихоти. Зимой тренировки переносились в замок: в ближнем бое и фехтовании упражнялись на первых этажах, в крыле, отведенном для казарм королевской гвардии; стрельба из лука проводилась в оружейной; только верхом мальчишки ездили на открытом воздухе, ловя языком снег и забрасывая друг друга снежками. Аарон присоединялся к ним редко, а если и почитал своим присутствием, то был угрюм и капризен. И явно злился, что Кевин обходится с ним осторожнее, чем с Эндрю, но рука не поднималась гонять по чертогу принца с таким несчастным, опечаленным выражением лица. Его брат к этому моменту обзавелся хоть какими-то намеками на воодушевление — нередко случалось, что из сражения на мечах он выходил победителем. Но в стрельбе и верховой езде до сих пор отставал, потому что нещадно прогуливал. И всё равно совместные тренировки неизбежно шли на пользу им всем: Кевин перестал тушеваться в присутствии принцев, ведь подпитывать уважение вечным нытьем и попытками увильнуть от занятий получалось из рук вон плохо, Эндрю проникся к нему доверием и не гнушался высказывать жалобы на отца, который гонял их до изнеможения, а Аарон на исходе сезона почти полностью избавился от мрачной хмурости, которая отзывалась в Кевине мучительным беспокойством. Ему искренне хотелось, чтобы принц еще хотя бы разок улыбнулся ему первым. — Ну, бесконечные промахи по мишеням его хорошему настроению вряд ли поспособствуют, — поделился родительской мудростью отец, когда Кевин признался, что их трио работает с перебоями, — скоро зацветет королевский сад. Преподнеси ему подарок, сделай приятное. Маленькие принцы любят, когда вокруг них носятся с почестями. Возможно, тогда Кевин впервые за всю жизнь усомнился в словах отца. Этот метод он уже испробовал. Аарон был не в восторге, когда перед ним распахивали двери, отодвигали стулья или помогали ему взобраться на молодого конька — такие ведь самые опасные! — Я сам могу, — сердито бубнил он, проскальзывая в коридор, проход к которому спешно освободил Кевин мгновенье назад, едва не споткнувшись на пороге от усердия. — Ну что за дурость, — бухтел он, когда Кевин протягивал ему заранее подготовленный колчан, заботливо начиненный стрелами. — Ничего со мной не случится, — недовольно ворчал Аарон, но всё же позволял молчаливо исполняющему свой долг Кевину держать себя за теплую ладонь, обтянутую бархатистой перчаткой, когда опускался в седло. Просто Кевин был выше, вот и всё. Быстрее добегал до ворот, которые распахивал перед принцем. Передвигал к его месту за столом персиковые лакомства. Таскал тяжелые книги по местам. И замечал, как придворные первым делом неслись к его брату, заставляя Аарона дожидаться своей очереди, а порой — если он пребывал в особенно скверном настроении, — и самому ухаживать за собой из чистой демонстративной вредности. Самостоятельность, вне сомнения, была у них в почете, но казалось нечестным оставлять принца вот так, на собственном попечении, совсем без внимания. И Кевину было только в радость оказать его — он со всей ответственностью относился к своему будущему званию! Но минула зима, а его услужения встречали только негодующие в смущении взгляды и возмущенные цоканья. Он толком не знал, как донести, что вовсе не из жалости стремится угодить принцу — они ведь до сих пор едва разговаривали. Ему попросту претило околачиваться без дела, пока вокруг все крайне заняты. Отец твердил, что Кевин еще успеет настояться столбом, когда будет нести стражу, став официальным королевским гвардейцем, а сейчас пусть скачет и прыгает в свое удовольствие. Он не уточнил, следует ли скакать и прыгать вокруг принца, но Кевин больше сосредоточился на части «в свое удовольствие». И потому изо всех сил старался пригодиться Аарону. В конце концов, у него было весомое оправдание — опасности подстерегали на каждом шагу, раз даже королева отдала концы в собственной постели. А лишние глаза и всегда готовые прийти на помощь руки еще никому не принесли вреда. Распространяться о своих убеждениях Кевин не спешил, только повсюду следовал за принцем, стоило только подобной возможности подвернуться. Быть в его присутствии вовсе не казалось тягостью, и даже потраченные на осторожное наблюдение мгновенья нельзя было окрестить пустыми, отнимающими время от драгоценных тренировок, ведь сердце от них заходилось с не меньшим упоением. Правда, разговорить его у Аарона редко получалось. Кевин так страшился выставить себя болваном, что предпочитал по-партизански отмалчиваться, надеясь выглядеть умнее. Эндрю жутко над ним потешался. С ним-то Кевин по-настоящему давал себе волю и хохотал до колик в животе. Зато Бетси никогда не забывала благодарить его за учтивость и проницательность. — Я безгранично рада, что у Аарона есть такой замечательный друг, — как-то с ласковой улыбкой сообщила ему королева-регент во время одного из приемов, — который не дает ему скучать и чувствовать себя брошенным. Горе глубоко пустило корни в его маленькое сердце, — с едва заметной грустью в мелодичном голосе добавила она, — но я уверена, что под упорством столь доблестного юноши у него не останется никаких шансов. Кевин смущено кивнул, надеясь, что не сильно краснеет под ее пронзительным взглядом. Он сидел напротив запеченного с ранними весенними яблоками лебедя, пытаясь из-за золотящейся при свечах корочки разглядеть, чем заняты принцы в другом конце зала. Бетси благодарно погладила его по плечу и поспешила уделить внимание другим гостям, а Кевин соскочил со стула и помчался к… друзьям! Раз даже королева их таковыми окрестила, он не смел перечить. Завидев его, близнецы тут же прервали ведущего и потребовали начать игру заново, хоть и выряженный с ног до головы в роскошные шелка Эндрю и отчитал Кевина за опоздание. — Отстань от него, — одернул брата Аарон. — Не все успели объесться сегодня за обедом, как ты. — Тонкая изящная корона, вплетенная в источающие чистое сияние волосы, слепила гранатовыми рубинами. На маленькой руке, которой Аарон обхватил запястье Кевина, оттаскивая его в свою команду, звенел золотой браслет с алмазами. Почти всю партию им нужно было держаться за руки: вместе отпрыгивать от воды, прятаться за тяжелыми портьерами у балкона, одновременно схватиться за клад, который упрятали в коридоре у крыла кастеляна. Кевин послушным щенком носился за Аароном, едва успевая сообразить, что и где они ищут — он слишком отчаянно тревожился, что его грубая мозолистая ладонь в мягкой руке принца так нагреется и вспотеет, что выпадет, а тогда они непременно проиграют. И Аарон больше ни за что не потянет его в свою сторону с такой решимостью. Они успели сыграть еще четыре раза, прежде чем подали пирог с засахаренными абрикосами. Принцев потребовали к столу, и Кевину тут же показалось, что руку его обдало промозглым холодом, а игра и вовсе резко утратила всякий интерес. Какой смысл метаться по замку, если принцы остаются совсем без защиты?! Может, всякие бездельники вроде дочери портного или сыновей лордов-советников и могли позволить себе страдать ерундой, но у Кевина было поручение, и поручение не последнего толка! Так или иначе, вскоре к Скалистому Уделу подобралась весна, оставляя снежные забавы и теплые вечера в компании очага позади. Королевский сад зацвел, на стенах и воротах замка давали зеленые побеги пушистые лозы винограда, клематиса и жимолости. Солнце нынче заглядывало в окна куда чаще, раскрашивая витражи такими насыщенными, поражающими воображение оттенками, что Кевин подолгу стоял напротив подоконников, наблюдая, как сверкающие кусочки мозаики играют разноцветными бликами на стенах и полу. Даже темный холодный камень, из которого возвели могучий замок, начал казаться милым оплотом тепла и света. Но было кое-что еще, греющее Кевина пуще, чем солнце. Редкие мгновения, когда ему удавалось поймать на лице Аарона хотя бы намек на улыбку, казались драгоценнее всяких побрякушек на шеях высокородных дам, и он всерьез загорелся намерением окончательно прогнать тоску, снедающую его сердце. Негоже, чтобы наследник короны, помазанный богами, пребывал в настроениях столь упадочнических. Совет отца о цветах и ухаживаниях Кевин почти сразу отверг, хоть и не стал вслух обличать чужое невежество. Не было ничьей вины в том, что Кевин был куда внимательнее и приметливее многих при дворе. С приходом весны забот у всех был полон рот, к тому же в замке безостановочно трепались о помолвке Эндрю с принцем из Серебряной Бухты, что радовало его крайне мало. Новости будоражили королевство не меньше зимних холодов. Кевин же благородно вознес на свои плечи обязанность приглядывать за Аароном, который показательно закатывал очаровательные глаза всякий раз, когда его брат принимался сетовать на свою тяжкую судьбу. Кевину совсем несложно было за ним присматривать. И лучше уж он, чем погрязшие в подготовке к насыщенному лету слуги и придворные. Вооружившись утром на кухнях пустой стеклянной банкой, в которую обычно сметали с деревьев ягоды, Кевин отправился в сад. Он обошел стороной все клумбы, цветники и аллеи, остановившись у самой кромки небольшого сквера, куда примыкало вязкое болото. И, вдохнув поглубже, принялся собирать свое сокровище. К полудню ему удалось начинить банку тремя стрекозами, двумя майскими жуками, одним проворным червяком, парочкой водомерок, несколькими плавунцами и бесчисленным количеством комаров. Он подумывал сунуться к кустам недавно раскрывшихся роз, чтобы поймать пчёл, но мошкара так жутко его искусала, что ощутить на себе еще и жало ему хотелось в последнюю очередь. Да и время подходило к обеду, а значит, у принцев уже должны были закончиться уроки. Банку Кевин упорно скрывал от любопытных глаз зевак, пока несся к библиотеке. Пришлось нелепо перебрасывать свой новенький бархатистый плащ цвета первых весенних побегов на грудь, чтобы спрятать в нем подарок, и несколько раз набрехать остановившим его гвардейцам, что содержимое он несет в келью Эбби, и лучше им побыстрее от него отвязаться, если при следующей эпидемии они не хотят отойти к богам первыми. Аарон нашелся в библиотеке один. Наставник близнецов, учитель Габриэль, шумел книгами в дальней секции, Эндрю наверняка ухватился за первую же возможность сбежать от уроков, а няня Маккензи, казалось, задерживалась на добрые полчаса. Аарон сидел за широким деревянным столом, отливающим гладким сиянием в свете солнца, и читал, водрузив книгу на подтянутые к груди худые колени. Лицо его приобрело выражение глубокой задумчивости, светлые брови сошлись на переносице, губы слегка надулись, словно он то ли не мог понять, о чем ведет речь автор, то ли просто не одобрял его мысли. Кевин замялся на пороге, вдруг чувствуя себя злостным нарушителем спокойствия: в библиотеке царила благоговейная тишина, в воздухе, нагретом и пропитанном солнечным светом, проникающим сквозь гигантские стрельчатые окна, путались частички пыли, походящие на золотой порошок, заумные физиономии ученых мужей с портретов на стене взирали на безграмотного олуха, которым ощущал себя Кевин, с отвращением и ехидством. Кладезь многовековых знаний избрала своим оплотом самое сердце этого замка, а запыхавшийся, вымазанный в грязи Кевин только осквернял ее своим жалким присутствием. Он уже собирался незаметно убраться прочь, когда Аарон вдруг вскинул голову. Лицо его разгладилось, брови в легком удивлении приподнялись, губы тронул едва заметный изгиб. У Кевина больше не осталось обходных путей — он бы скорее позволил целой стае пчел искусать себя, чем оторвался от тягучего мёда, плескающегося в чужих глазах. — Кевин, — позвал Аарон таким голосом, что не понадеяться с замирающим сердцем на радостные нотки в нём было тем еще испытанием, — что-то случилось? Случилось, да, Кевин окончательно тронулся умом! И зачем он притащился сюда со своей банкой, зачем отвлек Аарона от по-настоящему полезного дела? Ничего страшного не случилось бы, потерпи он еще пару часов тягостное давление под ребрами. Тогда можно было бы отдать подарок после занятий по стрельбе из лука и спешно откланяться под предлогом неотложных дел, которых у него в помине не было, а теперь!.. Но отступать было бы высшей степенью трусости. Кевин столько раз клялся себе в ночи, измученный кошмарами, что не станет больше заложником беспомощного страха — он не имел права дрожать перед лицом того, кого обязывался защищать. — Это для вас, мой принц, — Кевин с зычным стуком опустил банку, в которой копошились букашки, на стол. По дороге он переживал, что через проделанные в крышке отверстия какой-нибудь особенно юркий жук даст деру, но пространство библиотеки оставалось блаженно пустым. Аарон несколько секунд разглядывал содержимое банки, даже парочку раз покрутил ее то влево, то вправо, а затем поднял на Кевина обескураженный взгляд, в котором заплескалось искреннее недоумение. — Насекомые, — растерянно заметил он, словно перед ним водрузили новый вид живых существ. Кевин кивнул, пытаясь незаметно протолкнуть ком в горле. Быть может, он ошибся? Быть может, Аарон куда больше бы обрадовался цветам, или украшениям, или даже если бы Кевин приволок со двора щенка? С чего это он вдруг решил, что раз таскается за принцем, словно на привязи, то знает его лучше других? Кевин же порой даже слушал его вполуха, слишком сосредоточенный на подсчете родинок, которые усеивали чужую шею. — В прошлом году вам нравилось собирать их, — напомнил Кевин, неловко заламывая пальцы, которые сомкнул в болезненный замок за спиной. — Вчера в беседке я увидел стрекозу и подумал, что… — Кевин вовремя прикусил язык — не хватало еще заявить, что трепещущие крылышки ярко-зеленого тельца так восхитили его, что он тут же вознамерился преподнести их принцу. Несусветная глупость. — Простите, — Кевин накрыл банку рукой, собираясь спрятать обратно под плащ, — не знаю, что на меня нашло… — Эй, — Аарон обиженно вскинулся и вцепился пальцами в стекло, дергая неудавшуюся сокровищницу на себя. — Подарки не положено забирать обратно. А если это ужасно дурацкие подарки, крутилось у Кевина на языке. Но он покорно кивнул и убрал руку, потому что видеть столь враждебное выражение на красивом лице претило до жгучей кислоты на дне живота. — Просто я удивлен, только и всего, — объяснил Аарон, рассеянно пожевав губу, — ты что же, весь день проторчал в саду, ловя букашек? Как будто это было так трудно. Кевин даже не заметил, как пролетело время, слишком увлеченный попытками прибрать к рукам коварного майского жука, без конца залетающего ему за спину. Он привык целыми днями околачиваться на тренировочной площадке, лупя мечом по соломенным противникам. Поймать парочку таракашек казалось плевым делом. Но быть может, так обстояли бы дела со всем, что касалось благополучия принца. Кевин кивнул и едва заметно пожал плечами, мол, мне несложно. Удивление в голосе Аарона неожиданно показалось ему приятным, почти схожим с восхищением. Может, следовало еще на чуть-чуть задержаться в саду. — Я посылал за тобой трижды, — задумчиво добавил Аарон, вдохновенно разглядывая ерзающих по стеклу насекомых. Признаки уважения, почудившиеся мгновеньем ранее, испарились, не оставив и следа — Кевин ощутил, как краска сходит с его лица под гнетом страха. Его искали, а он пропадал в саду, занимаясь сущей дурью! Пытаясь накинуть себе несколько очков в глазах принца, заслужить его благоволение. — Простите, Ваше Высочество, — тут же сбивчиво принялся тараторить Кевин. — Если вы желаете… — Не бери в голову, — легкомысленно взмахнув рукой, перебил его Аарон, лишая шанса заявить, что он с честью выдержит любое наказание, положенное за преступную халатность. Кевин не был уверен, что ему полагается сносить то же порицание, которого удостаивались провинившиеся гвардейцы, но хотел доказать, что рыцарство — вовсе не игрушки для него. Правда, Аарон, кажется, не разделял его энтузиазма. — Я уж думал, ты опять от меня прячешься, — тихо заметил он. Кевин упорно отгонял убеждения в том, что в чужом голосе промелькнуло облегчение. — Вовсе нет, — с готовностью заверил он. — Вот и чудно. Благодарю за подарок — Аарон оторвался от маленького мироздания в своих руках и наградил Кевина мягкой улыбкой, от которой восторженный трепет окутал грудь плотным теплым облаком. — А ты знал, что стрекозы умеют летать задом наперед? — внезапно поинтересовался принц. Глаза его оживленно заблестели, вторя искристому сиянию золотой броши на груди. Кевин покачал головой и озадаченно склонил ее набок — может, если смотреть на банку достаточно долго, он убедится в правдивости чужих слов. — Хочешь что-нибудь в ответ? — прервал его наблюдения Аарон, уже решительно оглядываясь по сторонам, словно в попытке отыскать среди кучи старых книг и пыльных пергаментов достойную благодарность за подношение. — Я ни в чем не нуждаюсь, мой принц, — поспешил заверить его Кевин. — Ваш двор крайне добр и любезен ко мне, и… — Да, но всё-таки это как-то нечестно, — Аарон соскочил с кресла, заставляя алый плащ подлететь следом. — Тебе ведь нравятся рыцари, подвиги и прочее, правда? — со знанием дела спросил он, проникая вглубь библиотеки. — Ты читал «Славные приключения сира Макклейна»? Погоди, я сейчас найду их, — Кевин вслушивался в шум за стеллажами, не решаясь пройти за принцем и испачкать пушистый ковёр цвета морской волны садовой грязью со своих ботинок. Нужно было сказать. Нужно было набраться духу и признаться, что книги — самое бесполезное, чем можно наградить Кевина, ведь он полный неуч. Но как же радостно было встречать во взоре принца уважение и благодарность, как приятно было давать ему повод считать себя умным, трудолюбивым и внимательным. Что он подумает о Кевине, если узнает, что тот даже считает с трудом? Пока Кевин разрывался между честностью и чувством собственной нужности, Аарон успел отыскать книгу в яркой цветастой обложке и вернуться к нему. — Вот, возьми, — Кевину протянули увесистый томик, хранящий в себе запах старых книг и воска, которым пропиталась каждая страница в библиотеке. — Тебе понравится. Она жутко забавная, — заверил Аарон, почти вжимая книгу в ладони Кевина. Даже если признаться сейчас, до чего нелепо это будет — почти за год, что они дружат, Кевин не нашел смелости сообщить что-то столь значимое, причину, по которой он раз за разом отнекивался от предложений присоединиться к занятиям близнецов. Не сосчитать, сколь часто Бетси приглашала его в библиотеку, замечая, с каким интересом он расспрашивает принцев о сказках и науках, о которых вещают на уроках их наставники. Кевин решил, что обязательно расскажет обо всём. Но только не сегодня. Не когда всё так хорошо. — Спасибо, Ваше Высочество, — почтительно поклонившись, произнес Кевин, прижимая книгу к груди. Аарон радостно кивнул, явно довольный их обменом. Через секунду глаза его метнулись к порогу, а затем неодобрительно сощурились. — Вот вы где, — услышал Кевин за спиной. Эндрю прижимал к себе пухлявую кошку, которая без конца оставляла на его черном кафтане и турмалинах на ожерелье белую шерсть. — Чем это вы заняты? — с подозрением поинтересовался принц, впиваясь в них пристальным взглядом. Кевин сделал учтивый шаг назад. — Обсуждаем книги, — ответил Аарон, с раздражением закатив глаза. — Не бойся, это не заразно, — он облокотился поясницей на край стола и сложил руки на груди, словно настроенный обороняться. — А это еще что за жуть? — Эндрю кивнул на банку, выглядывающую из-за спины брата. — Опять проводишь свои опыты? — Не трогай, это моё, — тут же ощетинился Аарон. — Для наблюдения. — Сдались мне твои букашки, — Эндрю пренебрежительно фыркнул в ответ. — Няня Маккензи надает мне по шее, если мы сейчас же не явимся к столу, — он вдруг нахмурился, разглядывая одеяние Кевина. — Ты искупался в луже? — Заткнись, — осадил его Аарон, заталкивая банку подмышку и направляясь к выходу. — Пошли отсюда. — Иди умойся и приходи есть, — наказал Эндрю Кевину, хватая его за руку и утаскивая за собой в коридор. — Иначе я помру от скуки, когда она опять затянет волынку про этого Нила, — лицо его сморщилось, словно в рот попал ненавистный изюм. — Тебе следует радоваться, — заметил Аарон, гордо вышагивая вперед них. — По доброй воле никто бы в жизни не вышел за тебя замуж. — Злорадствуй, пока можешь, скоро матушка и тебе сыщет достойную партию, — усмехнулся Эндрю. — Неправда, я никогда не выйду замуж. — Ага, в твоих мечтах. — Когда Кевин станет рыцарем и будет мне служить, он отрубит голову всякому, кто потребует моей руки, — вдруг решительно заявил Аарон, красноречиво окидывая взглядом Кевина, едва не вперившегося носом в статую обнаженной дамы. — Почему это он станет служить именно тебе? — возмущенно нахмурился Эндрю, дергая друга подальше от опасных девиц. Не так давно на заднем дворе Кевин видел, как служанка гнала стаю маленьких желторотых цыплят в загон — они вперевалочку шлепали друг за другом ровной линией, высоко и забавно чирикая. Принцы, маленькие рыцари, цыплята… В этом замке порой было не разобрать. — У тебя будет собственный отряд королевской стражи, который возглавит сир Ваймак, — уверенно доложил брату Аарон. — Один Ваймак тебе, один — мне. Это честно. Как тут поспоришь? — Тогда ты забирай Дэвида, а я Кевина, — противился Эндрю, упрямо волоча его за собой по лестнице. — Нет, Кевин будет со мной, — твердо припечатал Аарон и вдруг резво припустился вниз, напоследок продемонстрировав брату язык. — Аарон! — Эндрю выпустил его руку и помчался следом, по направлению к столовой. Кевин хотел было успокоить принцев и пообещать, что он сможет услужить им обоим, но ему бы и правда здорово досталось, явись он за стол в неподобающем виде: с измазанными по локоть руками, пыльными штанами, пятнами грязи на лице и покрасневшими комариными укусами на шее. И ничего крайне страшного ведь не произойдет, если он позволит близнецам еще чуточку поругаться из-за него. Бережно уложив книгу в сундук, стоящий у постели, Кевин направился в купальни, задаваясь вопросом, когда же легкий топот мчащихся по полу сапожек и плохо сдерживаемый детский смех стали в замке более частым явлением, чем гнетущее молчание и мертвецкое спокойствие.

***

По вечерам Кевин доставал «Славные приключения сира Макклейна» и разглядывал пестрые картинки при свечах. На всю книгу иллюстраций приходилось штук пять, но каждая из них была ослепительно яркой, поразительно детальной и хранящей в себе особую атмосферу авантюрных путешествий, что разглядывать их можно было несколько часов кряду. По событиям на изображениях и отличающимся по размеру буквам Кевин понял, что в книге то ли несколько глав, то ли несколько повестей, в центре которых всегда оказывается доблестный рыцарь и его юный оруженосец. То они спасали от пожара крестьянскую семью, то освобождали от уз жестокого лорда юного красавца, то оказывались на самом краю мира, где море превращалось в разукрашенный всеми цветами радуги океан, на дне которого хранились настоящие алмазы. Кевин пытался додумать историю сам, но каждая его фантазия казалась более дикой, чем предыдущая, а если он силился сбавить обороты и приземлить приключения к действительности, то рассказы сразу казались ему нудными. Аарон сказал, что книга — забавная и интересная, и было жутко обидно, что Кевину понять ни то, ни другое недоступно. Он вознамерился до исхода лета обучиться искусству чтения, но никак не мог отыскать достойного учителя. Друзей при дворе у него было кот наплакал, и просить многих из них означало бы очернить свою репутацию, как и обращаться к придворным нянькам, у которых и так вечно была куча дел. Кевин повадился ходить в библиотеку рано утром, когда точно знал, что не найдет там принцев, но наставник Габриэль встречал его столь неодобрительным взглядом, что Кевину в конечном итоге стало неловко появляться на пороге святыни знаний одному, когда под руку его не держал кто-то из близнецов. А Аарон всё продолжал допытываться, понравилась ли ему книга. У Кевина заканчивались оправдания: не могло у десятилетки быть столько дел, что он за целую луну не осилил детскую книгу. И избегать его Кевин больше не желал и не мог. Он проводил с принцами почти всё свободное время, не занятое учебой, тренировками и приемами — каким же самонадеянным нужно было являться, чтобы думать, что он сможет дурить их бесконечно! С каждым днем мгновенье его унижения становилось всё ближе и ближе. Кевин пытался изо всех сил урвать последние крупицы чужого расположения: лез из кожи вон на тренировках, до слез смешил близнецов во время игр, послушно таскался с ними везде куда ни попадя, даже научился проскальзывать мимо королевской стражи после отбоя, чтобы подольше посидеть в чужих покоях, окутанных немыслимой роскошью. Поначалу у него никак не выходило избавиться от ощущения собственной ничтожности: на фоне облачения принцев его одежда, простая и удобная, казалась нарядом сельских дурней, а длинные ноги и неуклюжие руки, вдруг утрачивающие любой намек на координацию без меча в них, виделись ужасно неосторожными и способными в любой момент нарушить изысканность чужих комнат. Но близнецам, кажется, не было до этого никакого дела, они только уговаривали его остаться на подольше и продолжать играть в кости или замышлять пакости против досаждающих придворных. Кевин так привязался к ним и так боялся разлуки, которую неизбежно навлечет на их троицу его ложь, что не смел отказывать. Но в отличие от него самого его друзья были умными, смышлеными и умеющими складывать числа внушительнее, чем дважды два. Расколоть его было совсем несложно. — Тебе не понравилась книга? — спросил как-то раз Аарон, когда они отдыхали у фонтана в саду. На зеленой поляне, усеянной одуванчиками, постелили плед и разложили подносы с закусками и десертами, но Кевин мгновенно потерял аппетит, стоило Аарону без обиняков припереть его к стенке. Эндрю пропадал в конюшнях, потому что Ваймак заставил его вычищать своего коня в качестве наказания за небрежность во время тренировки: стрела едва не угодила в пышную грудь леди Гордон, потому что принц палил по сторонам без разбору, лишь бы только его побыстрее отпустили. — Я не обижусь, если так. Могу посоветовать другую. Или спросим у няни Маккензи, она знает кучу историй, а ее дочь Кейт прочитала почти все книги в библиотеке. — Кевин знал. Они с Аароном постоянно обсуждали рассказы, о которых он не имел ни малейшего понятия, возвышаясь рядом с принцем бестолковым болванчиком по стойке смирно. — Я не смог прочитать, — признался Кевин, отчаянно стараясь скрыть вдруг всколыхнувшуюся в нем злобу. Ни Аарона, ни Кейтлин нельзя было обвинять в том, что он был глупым. — Ты не умеешь, — осторожно догадался принц, кивая. И как давно он понял? Наверное, когда Кевин выдумал, что ночью ему пришлось прогонять из покоев летучих мышей, пока отец нес стражу, и от всех свечей остались одни огарки. — Почему же ты не сказал? — Рыцарю незачем читать, — напустив на себя гордый вид, заявил Кевин. Может, хоть так он сможет сохранить остатки чести. — Все силы необходимо направить на умения владеть оружием и ездить верхом. — Какая глупость, — возмущенно всплеснул руками Аарон, — каждому достойному человеку необходимо уметь читать и тем более — будущему рыцарю. Книги затачивают ум, как точильный камень — меч. А если ты получишь послание, от содержания которого будет зависеть чья-то жизнь? Разве ты сможешь помочь человеку в беде, если не будешь знать, о чем он написал тебе? Кевин пристыжено уперся взглядом в мягкое покрывало, расшитое летними цветами. Конечно, ему обо всем этом было известно. Достаточно было и того, что он неистово жаждал узнать, какие препятствия учинила судьба сиру Макклейну и его юному оруженосцу. Но как бы рьяно ни желал Кевин приблизить себя хотя бы на одну ступень к грамотным детям придворных, страх показаться невеждой в глазах других всегда пересиливал его потуги. Его матушка была знатной леди, Кевину это было известно, хоть отец и чурался всех разговоров о ней как огня. Но он был слишком мал, чтоб она могла научить его чему-то кроме доброты и ласки, а после ее смерти им почти ничего не осталось кроме драгоценностей, которые продать не поднималась рука, и воспоминаний, смешавшихся к этому моменту в один мутный неразборчивый ком. В старом доме у них остался портрет, но отец бы ни за что не согласился ехать туда. И Кевин не собирался его мучить. Он со всем хотел справиться сам, замышлял любые трудности разрешать в доблестном одиночестве. — Вот что, — выдернул его из невеселых размышлений Аарон, — принеси сюда книгу. Конечно, теперь он заберет ее обратно и отнесет в библиотеку, ведь Кевину от нее никакого прока. Вот бы только можно было оставить себе картинки. Кевин, игнорируя кусающее ожогами чувство под ребрами, взглянул на них последний раз, перед тем как спуститься в сад и вручить книгу Аарону. — Садись, — принц похлопал по пледу рядом, заставляя Кевина неловко приземлиться почти вплотную, и вдруг раскрыл томик. — Смотри, это буква «о». С неё начинается слово «однажды». Вот так оно выглядит, — Аарон указал пальцем на первое слово вверху страницы. Кевин отчаянно старался вглядываться в текст, а не вдыхать поглубже запах ранних персиков, исходящих от бледной кожи на запястье принца. Облегчение затопило его с такой силой, что даже обучение банальным связкам слогов не казалось постыдным. — А все имена и фамилии пишутся с большой буквы, как «Макклейн». Нужно научить тебя писать твоё имя, — вдруг вскинулся Аарон. — Пойдем в библиотеку, а то няня Маккензи будет ругаться, если запачкаем плед чернилами. До самого ужина они проторчали за широким резным столом, погрузившись в приключения бесстрашного рыцаря. Затем то же самое повторилось на следующий день, а на третий к ним присоединился Эндрю, который пылко убеждал их, что эта книжка ему показалась ужасно скучной, но ради Кевина он, так и быть, потерпит и послушает историю вновь. Аарон не уставал замечать, как он тихо хихикает в кулак на особенно уморительных фрагментах, прочитанных запинающимся, путающимся в простейших слогах Кевином. После пятой страницы он понял, что речь пойдет о той повести с пожаром. К концу второй недели ему удалось осилить всю первую часть. И своё имя он писал ровным, аккуратным почерком, почти как взрослый. Пару раз он нагло свинтил с тренировки пораньше, пробираясь в библиотеку и доставая с полки у их любимого стола напротив окна заветную книгу. Удивительные приключения сира Макклейна посещали его во снах и не давали сосредоточиться на обязанностях при свете дня, поэтому Кевин посчитал, что чем быстрее закончит историю, тем проще ему будет вернуться к прежнему укладу жизни. Вряд ли в мире еще существуют столь смешные и увлекательные рассказы. Конечно, без друзей чтение жутко затягивалось, и Кевин выписывал целый ряд слов, о значении которых лишь догадывался. Но однажды Аарон вдруг заметил, что Кевин поразительно быстро учится и почти догнал их с Эндрю, и этого оказалось достаточно, чтобы он утащил к себе в покои еще одну книгу из детского раздела. То была история севера, наполненная страшными сказками и таинственными легендами о снежных чудищах. Читать ее на ночь было еще тем удовольствием, но Кевин вдруг обнаружил, что не может остановиться. Чем больше он читал, тем большим мог поделиться с близнецами, тем ближе становился к ним. Кевину казалось, что стена между ними, всегда кажущаяся непреодолимой глыбой, вдруг превращается в тонкое прозрачное стекло. Проводить время на тренировочной площадке теперь приходилось меньше, но Кевин старался успевать всюду и не забывать о своем главном поручении: присматривать за Аароном. Хотя порой казалось, что они поменялись местами — Кевин вдруг нашел себя частым гостем королевских балов и светских приемов, ни один праздник не обходился без его участия, пусть даже то заключалось в водружении маленького красного флажка в центре стола, его обучали манерам, стихосложению и музыке, брали на ярмарки и вылазки в порт, приглашали на охоту. Однажды он так увлекся мыслями о жутких шестиногих монстрах, пришедших из края вечной мерзлоты, что умудрился заработать весьма глубокий и болезненный порез на ладони. Но подходило время встречи с близнецами, и тратить его на примочки от Эбби Кевину не хотелось. Он заложил рану чистой тряпкой, которую оторвал от края старой рубахи, и помчался в библиотеку. — Ты что, сошел с ума? — гаркнул Аарон, как только Кевин замарал кровью край очередной страницы. Он тут же поспешил спрятать порезанную руку под стол, испуганно встрепенувшись. — Кевин, у тебя кровь! Что произошло? — Поранился на тренировке, — он сжал ладонь, ощущая, как ткань сильнее пропитывается теплом и влагой. — И приложил к ней тряпку? Нужно обработать и забинтовать ее. Поднимайся сейчас же, — Аарон резво вылез из кресла, прожигая его сердитым взглядом. — Это всего лишь маленький порез, — попытался угомонить чужой гнев Кевин, — уже даже не больно. — Болван, если в рану попадет грязь, ты отдашь концы, — встрял Эндрю, выныривая из дальней секции с очередным романом в руках. Вечно он забредал к самым странным полкам. — Грязь? — растерянно переспросил Кевин, оглядываясь по сторонам. Да ему вечно казалось, что библиотеку днем и ночью натирают от пыли и прогоняют отсюда пауков. Даже канделябры для свечей на стенах сверкали чистотой. — Если в кровь угодит зараза, она испортится, — терпеливо объяснил ему Аарон, — не только грязь. Пыль или… всякие другие вредные для здоровья вещи. Эбби расскажет тебе. Нужно промыть рану и заложить мазь. Как можно быть таким безответственным? Пойдем, — Аарон схватил его за здоровую руку и поволок к башне поблизости. Так что да, иногда присматривать приходилось за Кевином. Осенью у принцев вновь начались уроки, и отец разрешил ему учиться вместе с ними. Стекло стало почти незаметным. Почти.

***

Больше всего Кевин любил проводить в Скалистом Уделе весну. Они с отцом переехали в замок в этот сезон, и он хорошо запомнил каждую мелкую деталь, наступающую при дворе с приходом цветения. Когда зимние холода отступали, королевство словно просыпалось ото сна, наполняясь теплом и светом, вдыхая жизнь в каждый невзрачный камень и неприметный пенёк. Тренировки возвращались во двор, верховая езда неустанно сопровождалась новыми видами, от которых захватывало дух: пейзажи, полные зелени, а затем и пения диковинных птиц, возвращающихся в их края вместе с почками и пробивающимися подснежниками. Чем старше становились принцы, тем дальше они отъезжали от замка и тем поразительнее казался мир за его пределами, пусть Кевин родился и рос, будучи его частью — время это казалось фрагментом прошлой, чьей-то чужой жизни. К той весне, когда ему стукнуло двенадцать, а близнецам всё еще было по одиннадцать, Кевин ощущал себя полноправным жителем замка, таким прочно спевшимся с его устоями и заложенными в старые камни традициями, будто провёл при дворе всю свою жизнь. Он быстро учился, искусство науки давалось ему с не меньшим успехом, чем фехтование и метание ножей. А стоило ему только поверить в собственную состоятельность в качестве будущего рыцаря, приближенного короны, просто друга близнецов, как весь замок словно по мановению волшебной палочки беспрекословно согласился с ним и начал относиться с невиданными почтением и чуткостью. Столь стремительные изменения не могли не кружить голову. Но Кевин не спешил зазнаваться и становиться надменным — качества эти истинного рыцаря никак не красили. Ему это было хорошо известно, потому что к тому возрасту он успел проглотить не один внушительный том об известных на всём континенте героях, что являлись воплощением самоотверженности и благородства. Кевин хорошо понимал, чему, а точнее кому обязан своим новым положением. Его отец пользовался безграничным уважением при дворе, близнецы повсюду таскали его за собой, и Кевин бы не удивился, воспринимай его некоторые придворные как их третьего брата, да и Бетси без конца нахваливала его за прилежность и послушание, невольно пробуждая в окружающих почтение. Потому он оставался предан себе и с пылкостью следовал своим давним стремлениям. Старался поспевать во всём и сразу: в упражнениях с мечом, учебе и дружбе, которую ежеминутно подпитывали непоколебимая верность и желание услужить. Эндрю обычно требовал от него потакания своим настроениям: ему нравилось, когда Кевин принимал его сторону в спорах, соглашался с ним во мнениях о науках и искусстве, одобрительно кивал в ответ на его стенания насчет будущего брака. Угодить кронпринцу было делом несложным, ему всего-то хотелось иметь рядом кого-то, кто бы поддержал его без всяких условностей и наставлений, и для Кевина казалось высшей честью считаться другом мальчишки, для которого праздное спокойствие было вторым счастьем. Ни к эгоизму, ни к жестокости он был не склонен, правда, немного разбалован и капризен. Кевин не сомневался — из него получится славный король. Эндрю умел быть терпеливым и милосердным, чутким и заботливым. Даже к Кевину он был внимателен с самого начала дружбы, и его мелкие пороки вроде врожденной вредности и странной неуверенности, растущей из бесконечных интриг и слухов вокруг их семьи, совсем его не портили. С Аароном у них завязалась дружба иного толка. Он часто вещал на темы, которые Кевин попросту не понимал. То ему казалось, что к нему относятся с пренебрежением из-за его статуса омеги, то заявлял, что такими темпами целительство в их краях себя изживет, то жаловался на ограниченность и скудоумие придворных, с которыми даже поговорить было не о чем. Кевину приходилось с усердием поспевать за ним: читать о том, что было непонятным, расспрашивать Аарона, если он не мог уловить никакой связи между его умозаключениями, интересоваться, почему он вдруг решил, что ему не позволят заниматься лекарским делом, соберись он вдруг. Аарон терпеливо, а порой и с охотливой готовностью разъяснял ему свою точку зрения, и Кевин довольно быстро понял, что он особое удовольствие находит в том, чтобы его попросту слушали. Но если с Эндрю всё было ясно как день, то с Аароном Кевину постоянно казалось, словно он топчется у приоткрытой двери, из-под которой до него доносится только половина сказанного. Сначала он полагал, что это из-за их природы. Кевин и Эндрю родились альфами, понимать друг друга для них было проще простого. Но вскоре убедился, что статус Аарона как омеги влияет исключительно на самого Кевина, который никак не мог отбросить предубеждения, забитые отцом в его голову, и вечно пытался поухаживать за принцем. Иногда ему милостиво позволяли подобную вольность, а иногда Аарон смотрел на него таким взглядом за малейший жест заботы, что Кевину тут же хотелось начать ругаться как заправский моряк, дабы отвести от себя подозрения в излишней обходительности. Аарона считали немного странным при дворе. Многие не понимали его интересы, называли его речи слишком абсурдными, забавлялись над его излишней решимостью. При этом отовсюду только и слышалось, какой он очаровательный и милый, как чудесно выглядит он в лавандовых шелках, доставленных с юга, как подходит ему новый пурпурный плащ с эмблемой белоснежной лисицы на застежках. — Что в этом плохого? — недоумевал Кевин, ковыряясь в болотной жиже в поисках лягушек. — Этот плащ и правда очень идет тебе. — То, что им больше ничего во мне неинтересно, — угрюмо ворчал Аарон, едва ли не по колени увязнув в буро-зеленой грязи. — Разве тебе было бы приятно, если бы все постоянно обсуждали твою внешность? А не то, как ты орудуешь мечом или седлаешь коня. Кевин был бы не против, обсуждай при дворе его внешность. Он опять немного подрос — отец недавно сделал новую засечку на стене, и она оказалась на целых четыре сантиметра выше предыдущей. Но гораздо приятнее ему было, когда люди отмечали его усердие и меткость. Правда, его бы никогда не полюбили так же преданно, как принцев. Их обожали за просто так, потому что благодаря ним восходило и садилось солнце. Кевину эта привилегия была недоступна. Им можно было дорожить за что-то: за талант превосходно сражаться, способность быстро читать, мастерство застывать ровно и неподвижно, совсем как настоящий гвардеец. Кевин не возражал. Ему нравилось упорствовать. Но раз Аарона злили замечания о его очевидно красивом лице, Кевин приобрел привычку осаждать зарвавшихся придворных. Конечно, кидаться с обвинениями на взрослых он не имел права, но своих ровесников одергивал без конца. Вскоре его начали дразнить за это подпевалой. Хотя, может, еще и за то, что он ходил за принцем по пятам, следил, чтобы он ни в чем не нуждался и ни в коем случае не угодил в беду, чтобы угрюмость больше не отбросила тень на его лицо. — Если так и будешь за ним таскаться, у тебя появится кличка похуже, — заявил однажды Эндрю, когда Кевин пожаловался на новое обзывательство, которым задирала его Элисон. — Я сам ее придумаю. — Я ничего скверного не делаю, — обиженно возразил Кевин, убирая тренировочный меч на стойку. — Ревность вам не к лицу, Ваше Высочество, — заметил он, смерив друга назидательным взглядом. — Сейчас дам тебе пинок под зад, сир Ваймак, — Эндрю обхватил его рукой за шею, притягивая ближе к себе и вытаскивая из оружейной, — ты как с будущим королем разговариваешь? — Как ты этого заслужил, — прохрипел Кевин, тыкая его костлявым локтем под ребра. Эндрю согнулся в три погибели, но руку не отпустил, только прошипев недостойное принца ругательство ему над ухом. — А ну-ка извинись. — Ни за что на свете, — Кевин с божьей помощью выпутался из хватки Эндрю и отпрыгнул на парочку безопасных шагов подальше, не в состоянии согнать с лица улыбку от уха до уха. — Осёл, — пробормотал принц, потирая ушибленный бок. Уголок его губ предательски дрогнул. Они отправились в сад, к спасительной прохладе, которую создавали отбрасывающие тень высокие аллеи. Эндрю в последнее время был поразительно энергичен. Можно было бы подумать, что приезд жениха так будоражил его, но он всем заявлял, что пытается урвать последние мгновения свободы, которые по странному совпадению включали в себя метание крошечных снарядов из рогаток и салки до позднего ужина — то, чем принц раньше никогда особо не увлекался. Нынче разговоры при дворе только и велись что о приезде Нила. Кевину было жутко интересно даже просто взглянуть на него, хоть Эндрю и ныл целыми сутками о том, что в женихи ему наверняка достанется страшный замарашка. — Аарон вертит тобой, как хочет, а ты позволяешь, — вдруг недовольно буркнул Эндрю, когда очередной его снаряд угодил в кухонное окно, из которого тут же показалась взъерошенная голова поварихи. Друзья спешно сделали вид, что невозмутимо прогуливаются среди лимонных деревьев. — Он мой принц, — ответил Кевин так, словно это было чем-то само собой разумеющимся. — Он твой друг, — поправил его Эндрю, хмурясь. — И какая разница? — с искренним недоумением спросил Кевин, заряжая рогатку. Попасть бы в ту почти поспевшую сливу… — Какой же ты странный, — вздохнул Эндрю, присоединяясь к его попыткам подвергнуть съедению первый урожай. Кевин не считал себя странным. Да, Аарон был его другом, а еще принцем, а еще омегой, а еще самым умным человеком, которого Кевину доводилось встречать. Можно было составить необъятный список его званий, но все бы они непременно сводились к одному и тому же: Кевин желал, чтобы он был счастлив и здоров. Ему нравилось смешить и забавлять принца, слушать его заумные пересказы и наблюдать, как на лице его расцветает радостная улыбка. Он перенес достаточно страданий, сталкивался с трудностями, с которыми Кевин был только рад помочь. В этом всегда была его цель. Это же самая простая истина в мире.

***

Нил оказался ужасным пронырой. Он умело маскировался под милого и приличного мальчика, хотя все самые хитрые и продуманные шалости часто были именно его авторства. Конечно, он умудрился всех одурачить своими грустными синими глазами и тяжелыми тоскливыми вздохами, когда только приехал к ним, но уже к середине лета Кевину приходилось лезть из кожи вон, чтобы принц не одолел его в схватке на мечах. Из них четверых он был самым мелким, и потому без труда выигрывал все партии в прятках, но при этом самым быстрым и ловким, что обеспечивало ему безоговорочные победы в схватках на мечах. Отец стребовал с Кевина, чтобы они не смели обижать Нила, но он вообще-то и не собирался. Это Эндрю и его уязвленная гордость без конца жаждали отмщения за ужасную первую встречу, после которой кронпринц выглядел так, словно ему в страшном сне привиделся жуткий кошмар. Кевин с ним соглашался, потому что так было положено, хотя считал, что Эндрю слегка перегибает со своими упреками. Да, манеры у Нила были отвратительные, хотя Кевин не мог взять в толк, почему Эндрю так цепляется к ним, если он сам разбалован по самое не хочу. И передние зубы у него действительно слегка выпирали, но его это совсем не портило. Он был даже по-своему красивым, но в том смысле, что напоминал Кевину о кручах волн, находивших на берег во время пока еще не шторма, но порывистого, озорного ветра, заставляющего дышать глубоко и ловить лицом соленые брызги. В любом случае, дразнить его кроликом вот так сразу было не очень-то уместно. А еще Эндрю наконец-то за целую вечность потрудился выкладываться на полную на тренировках и вдруг стал прямо-таки изобретателем по части новых игр и любых занятий, сулящих выставить его в наиболее удачном свете. Так что нечего ему было за что-то там корить Кевина. Все видели, как он неотрывно пялится на заморского принца, и слышали, как он без продыху о нем треплется. Кевин не мог припомнить, когда в последний раз Эндрю был чем-то так увлечен, чтобы потрудиться пролезть в дальнее крыло кухни и свистнуть оттуда гнилых морковок. Он намеревался ответить на непростительное оскорбление — как-то раз в своих покоях принц отыскал гигантского паука. Визга было столько, что Кевин всерьез подумал, что кого-то убивают. С приездом Нила в королевстве начали закатывать куда больше празднеств. На каждом приеме теперь стены украшали не только гобеленами дома Миньярдов, но и голубыми флагами, расписанными морскими созданиями, и знаменами с изображением серебряных звезд и изогнутого полумесяца. Больше всего Кевину нравились турниры, на которых отважные рыцари прославляли свое доброе имя и демонстрировали все свои умения. Порой от желания выскочить на арену Кевина удерживала только преданность долгу: нельзя было оставлять принцев без присмотра. Взрослые, конечно, на что-то годятся, с этим не поспоришь, но никто из них не понимал, по каким признакам улавливать наступление скверного настроения, когда следует заметить глупый выпад или поправить подушку на чужом кресле. Это бремя лежало исключительно на плечах Кевина. Хоть он и клялся Эндрю в том, что терпеть не может Нила по подобию своего будущего короля, тот был отличным мальчишкой. Близнецов не увлекали обсуждения оружий и стрел, а с Нилом всегда можно было поболтать и про то, и про другое, а вдобавок узнать много нового о кораблях и парусах. Как-то раз Кевин даже взял из библиотеки книгу о мореходстве. В-общем-то Нил Кевину нравился. Обычно. Но так уж вышло, что приезд его совпал с отрезком времени, когда Аарон вдруг решил, что изводить Кевина опасными провокациями — это небывалое развлечение. Кевин не понимал, за что ему такое наказание — он прислушивался к Аарону и все свои «повадки курицы-наседки» старался делать незаметными. Нельзя же было избавиться от них полностью! У Кевина был долг, в конце концов! Просто как-то раз он привычно помог Аарону слезть с дерева, подхватив его за пояс на полпути, но принц вдруг сверкнул мрачным взглядом исподлобья, а затем пробормотал, словно проклятье: — Ну, ты сам напросился. И приступил к жестокой экзекуции. Кевин никогда не считал Аарона склонным к рискованным авантюрам и учинению беспощадных препятствий своим подданным. Но в то лето в него явно что-то вселилось. Может, Нил на самом деле был полудемонёнком, как любил утверждать Эндрю, и под его пагубное влияние угодил Аарон, с которым они проводили всё больше времени вместе. Иначе как еще можно было объяснить внезапно проснувшуюся в принце тягу к приключениям, Кевин не знал. Ответ пришлось бы искать на самом дне моря, но факт оставался неизменным: Аарон принялся со вкусом превращать жизнь Кевина в страшный сон. То ему взбредала в голову идея скатиться с перил лестницы вместо того, чтобы спуститься как нормальный человек, то он намеревался провести состязание, кому из них четверых удастся скорее вывести леди Уокер из себя и оказаться на ковре у королевы за безобразное поведение, то он грезил о том, чтобы взобраться на крышу самой высокой башни замка и поглядеть, где кончается море и начинается Серебряный Залив. Кевин только и успевал, что страховать проворного мальчишку, решившего оставить свой след в самых потаенных уголках замка, которые зачастую включали в себя места, куда Кевин и под лезвие меча бы не сунулся. Но хуже было, когда Аарон и Нил принимались затевать что-то вдвоем, и тогда от их следующей выходки приходилось ждать самых катастрофических последствий. Целью их проделок обычно было насолить Эндрю, но под раздачу часто попадал и Кевин, неотрывно находящийся подле принца. Так он за одно только лето получил парочку укусов от ос, дырку на любимых кожаных штанах, канувший в пропасть ботинок и вывих мизинца на левой ноге. Последнее хоть немного угомонило Аарона. Но он здорово недооценивал Кевина, если полагал, что ему хватит упорства толкнуть будущего рыцаря на нарушение клятвы, которую он пока не дал. Аарон мог сколько угодно морщить свое обворожительное личико, грозно хмуриться и досадовать на назойливость Кевина, он не собирался сдаваться. И стойко сносил вечные придирки вроде «ну почему ты сидишь здесь со мной в ложе, а не защищаешь мою честь на поле боя», «какой же из тебя рыцарь, если ты не можешь на одну ночь проводить нас с Нилом в город», «ах, сир Кевин, гроза разбойников и летучих мышей, хватит так пучить глаза, я не собираюсь бросаться из окна». Даже если бы собирался, Кевин бы его поймал. Но свешиваться вот так вниз головой с балкона… Кевин полчаса провел под чужим окном, пока Аарону не надоела его кислая мина и он не решил придумать пытку поинтереснее. Кевин только к зиме понял, что основной целью этого гнусного подстрекательства было вовсе не их разобщение. Аарон пытался стереть границу, которую Кевин до сих пор опасался переступать. Той, что между ним и Эндрю, уже и след простыл. На удивление это сработало. Кевин так сердился на принца за опрометчивость и очевидные подначки, что совсем перестал с ним деликатничать. Их дружба укрепилась, к тому же без Нила Аарону снова приходилось уделять больше внимания им с Эндрю. Следующим летом всё повторилось, но Аарон уже не так активно спешил сломать себе шею, теперь они с Нилом взращивали в себе убеждение в том, что альфы — полные олухи и водиться с ними себе дороже. К концу сезона у них развязалась настоящая война. Кевин послушно помогал Эндрю планировать вылазки в тыл врага, запасался гнилыми помидорами, энергично кивал головой, когда его возмущенный до глубины души товарищ по оружию укорял омег в бесчестии. Но в конце дня непременно оказывался у дверей чужих покоев с корзиной летнего урожая и новой книгой подмышкой. Если ему везло и Аарон был один, принц любезно затаскивал его к себе в спальню и они до самой ночи читали, а если — нет, Кевину позволяли остаться до заката. Иногда даже Эндрю бросал военные планирования и был не прочь сыграть парочку партий в карты.

***

Каждое лето теперь так или иначе повторяло предыдущее — как и остальные сезоны. Они вместе учились, тренировались, росли и, как оказалось позже, менялись. Кевин осознал это в год, когда ему стукнуло пятнадцать — тем летом Эндрю и Нил так вывели Бетси из себя, что она потребовала от них идеального поведения до конца сезона, а иначе… Кевину было жутко представлять. Эндрю мерил комнату гневными шагами, пока пересказывал, как они с Нилом угодили в фонтан и огребли от Бетси, словно неразумные дети. Кевину в тот день тоже досталось: королеве-регентше пришлось вылавливать их с Аароном из пруда, покрытого тиной, под хор лягушачьего кваканья. В тот год на охоте пришлось разыграть целое представление, чтобы убедить подданных, что принцы не всерьез собираются перегрызть друг другу глотки каждый раз, когда сталкиваются взглядами. Поцелуй получился вполне сносным, а благодарность Нила за добычу почти искренней. И еще Кевин впервые напился, выдув бутылку южного вина, отдающего трепкой сладостью на языке. Иначе казалось, что собственные мысли доведут его до полного сумасшествия. На самом деле он подозревал у себя безумие еще с зимы. Или это началось раньше? Он всегда был так помешан на Аароне, что точных сроков упомнить было невозможно. В осень, когда близнецам стукнуло пятнадцать, они ездили в город на ярмарку. От обилия ярких цветов и дурманящих запахов у Кевина шла кругом голова. Повсюду мелькали стойки с диковинными лакомствами и ароматными напитками, кружевными тканями и изящными сапожками, сверкающими драгоценностями и утонченным столовым серебром. Купцы вопили на всю площадь, расписывая в красках достоинства своего товара и предлагали каждому потенциальному покупателю примерить, попробовать или просто подержать в руках изделия, поражающие своим великолепием. Но охотнее всего Кевин проводил время у фасадов с оружием — его пленил блеск наточенных лезвий и пушистых стрел, выполненных из той же стальной черноты, на какой возвышались базальтовые горы Скалистого Удела. Кевин увлекся разглядыванием клинка, на рукояти которого ослепительно сиял гелиодор. Казалось, в камне плавает жидкий мёд. Когда Кевин поднес лезвие на свет, подставляя под солнце, он переливался золотым озером, источающим перламутровый блеск, что не уступал мерцающему светилу в небе. Кевин отдал за клинок почти все свои сбережения, которых и так было не шибко много, но всё равно казалось, что такая красота была достойна большего и досталась ему почти задаром. Когда он вернулся к Эндрю и отцу, те толкались возле стойки с восточным вином. Аарона с ними не было. — Он пошел за украшениями, — ответил Эндрю, морщась от кислого содержимого кубка. Ему вечно хотелось, чтобы вино было больше похоже на жидкую карамель. — С ним сир Гордон. Кевин отправился к участку площади, усеянной драгоценным сиянием, но сколько бы ни силился он отыскать среди ювелирного блеска разукрашенные золотом волосы, Аарона и след простыл. Сначала Кевин подумал, что он насмотрелся на украшения и избрал своей следующей остановкой книжную витрину, но и там принца не нашлось. Стойки с тканями и целебными настойками тоже оказались пусты. Ужас поднимался к горлу тошнотворным комом, заставляющим в бешеной панике шарить глазами по площади, когда Кевин наткнулся взглядом на сира Гордона, остановившегося у входа в узкий переулок. — Принц пожелал войти, — проворчал рыцарь, явно недовольный чужим самовольством. Кевин тут же устремился следом, в грязный проем, который едва не сшиб его с ног своим зловоньем. Он сделал несколько растерянных шагов вглубь переулка, а затем ускорился, услышав голос Аарона за очередным углом. Принц нашелся на низкой лавке у старого покосившегося дома, по бокам от него сидели дети. Казалось, кто-то обронил драгоценную сережку в убогую лужу — Аарон был облачен в атласный аметистовый камзол и кафтан из тонкой кожи с алмазными застежками, на пальцах его сияли кольца, с шеи свешивался изумрудный кулон. На фоне него неприглядная обстановка закоулка казалась самой темной и грязной дырой в мире. Трое ребятишек, окруживших принца, внимательно слушали его и послушно позволяли наносить на руки мазь из таинственной склянки. Подойдя ближе, Кевин уловил травянистый запах целебных микстур. — А, вот и мой верный рыцарь, — заявил Аарон, поднимая на него лучистый взгляд. — Он всюду меня находит. Дети стушевались в присутствии Кевина, и не сложно было догадаться почему: он полыхал злобой, готовый отчитать принца за то, что тот в очередной раз запропастился неизвестно куда, никого не предупредив. Но это было несправедливое обвинение: сир Гордон знал, где Аарон, это только Кевин остался в дураках, а произнести вслух, что отсутствие принца рядом порой ощущается как отказ всех органов чувств и даже дыхания разом, он никак не мог себе позволить. — У тебя новые друзья, — заметил Кевин, стараясь вернуть если не дружелюбный, то хотя бы спокойный вид. — Как видишь. Тебе бы они тоже не помешали, — Аарон закончил с последней девочкой, а затем достал из сумки на плече коробку, по эмблеме на которой Кевин догадался о ее сладком содержании. — Вот, лопайте. Дети застенчиво поблагодарили его и скрылись за поворотом тихо, словно мышки. Это был не первый раз. Иногда Кевину казалось, что Аарона без мала раздирает на части желание всучить каждому посмевшему кашлянуть в его присутствии по склянке лекарственной настойки, уложить несчастного на диван и пичкать его снадобьями до тех пор, пока он не вскачет на ноги новым человеком. Кевин был последним, кто имел права корить его за подобное. Он уже понял, что потребность спасать каждого встречного они делили на двоих. — Опасно вот так бросать всех и… — все-таки сварливо начал Кевин, наблюдая, как Аарон сгребает остатки своих покупок в сумку. — Боги, только не снова, — огрызнулся принц, но заметив его сердитый и бледный вид, смягчился. — Ты опять волнуешься по пустякам. Хватит думать, что опасности подстерегают на каждом шагу. Это всего лишь крестьянские дети. Я увидел, как они прячутся на площади, пачкая столбы кровью. Щелочь разъела им руки. Нужно приказать, чтобы ее разбавляли. — Аарон направился к выходу из переулка, и Кевин привычно потопал следом. — К тому же я знаю, что пока ты рядом, мне даже пустяковая царапина не грозит, — Аарон подхватил его под локоть, прижимаясь ближе, и подарил лукавую улыбку, от которой под ребрами у Кевина что-то вздрогнуло с такой силой, что колени едва не подкосились. — Прекратите паясничать, мой принц. Разумеется, это ведь так забавно — заставлять его носиться по площади словно умалишенного. И очень потешно вот так внезапно хватать его за руки, прижиматься вплотную и повисать на его шее, обволакивая ароматом свежих персиков и пряных луговых трав, а потом наблюдать, как оторопелого Кевина с ног до головы обдает алым жаром. И жутко уморительно уговаривать его остаться в своих покоях после отбоя, зная, что Эндрю будет косо смотреть на них утром, а потом строить из себя святую невинность, когда няня Маккензи заведет очередной разговор про альф, омег, течки и прочие гадости, при упоминании которых Кевин обычно хотел притвориться глухонемым. До колик в животе смешно во время балов и приёмов шептать на ухо Кевину вещи, о которых вполне можно сказать вслух, и хлопать белесыми ресницами из-под шелковистой челки, усыпанной крошечными рубинами, зная, что последние полгода Кевин сам не свой, потому что полночи ему не спится, а затем он просыпается едва не в полдень. А еще меч в его руках ощущается чем-то чужеродным, а ноги — либо негнущимися палками, либо вибрирующим желе. Кевин чувствовал себя одной из подопытных жаб, загнанных в клетку под чужой суд. На нем проверяли действенность горячих касаний, губ в дюйме от щеки, умопомрачительного запаха, путающегося в одежде и волосах. Сможет ли он выдержать всю ночь без сна, мучимый воспоминаниями о том, как Аарон потребовал его в свои покои, приказывая Кевину взять в руки листок и перо, пока сам бултыхается в пенистой ванне, закидывая гибкие ноги на бортик? Хватит ли у Кевина благородства не воображать на месте случайных героев, о которых вещают в похабных рассказах его друзья, лицо принца, даже если фантазии интересуются мнением Кевина в последнюю очередь? Наберется ли он смелости и ответит отказом на просьбу расстегнуть чужую тунику, застежки которой выходят на узкую бледную спину, усеянную родинками словно причудливыми созвездиями? Из них двоих Аарон был куда умнее, но все ответы заранее знал почему-то Кевин. Ни одна книга по истории, ни одно наставление отца и назидательная речь няни Маккензи не могла подготовить Кевина к испытаниям, которые учинит ему собственная выдержка. И он никогда не думал, что сломается так легко, как той зимой. Они играли на поляне, укрытой белоснежными сугробами. Вокруг резвилась куча народа: слуги, придворные, их дети, гости короны. На опушке возвели ледяные фигуры и горки, а на пруду неподалеку залили каток. До именин Кевина оставалось пару недель, и ему не терпелось узнать, какие подарки преподнесут ему родные и друзья. От мыслей об этом настроение у него всегда подлетало до седьмого неба. Наверное, поэтому он даже привычные заигрывания от Аарона воспринимал как безобидные шутки. Какая наивность — к этому моменту он уже должен был осознать, как опасно было вестись на поводу принца. Они катались с горки, когда у него остановилось сердце. Аарон отлетел в сторону с накатанной дорожки с визжащим смехом, потому что Сэт Гордон без конца его щекотал. Кевин, ждущий своей очереди на вершине горки, даже не стал тратить время на ругань и спуск по лестнице, а сразу спрыгнул в сугроб у подножия возвышения. Аарон плюхнулся неподалеку, угодив в снег почти по шею, а когда Кевин его вызволил, раскрасневшееся лицо, растерянно поглазев по сторонам, чарующе заулыбалось. — Знаю-знаю, — нараспев протянул Аарон, как только Кевин раскрыл рот, — я ужасный растяпа и ты думал, что тебя сейчас хватит удар. Нельзя катиться с горки вдвоем, это опасно и может закончиться сломанной шеей. Мне повезло, что я остался в живых, пережив столь ужасающее событие. — Это не шутки, — хмуро буркнул Кевин, помогая ему подняться и отряхивая обтянутые плотным бархатом плечи от снега. Аарон насмешливо хмыкнул, но остался на месте, позволяя вертеть себя из стороны в сторону и смахивать снежинки с мехового воротника у лица. — У тебя кровь, — вдруг испуганно вскинулся Кевин, замечая, как на чужой щеке выступает алая капля. Рана была неглубокая, но он хорошо запомнил, какой урон может нанести зараза, попавшая через нее в кровь. Аарон нахмурился и утер испачканную щеку рукой в шерстяной перчатке. — Просто царапина. Хватит паниковать. — Больно? — Кевину не хотелось уходить с поляны и оставлять всеобщее веселье позади, да и рана действительно казалась ничтожной — уж точно меньше, чем тот порез, с которым Кевин явился в библиотеку в детстве, — но пренебрегать нуждами принца было никак нельзя. Аарон ответил не сразу. Следовало просто отвести его к Эбби, понял Кевин, когда чужие глаза заблестели хитрым озорством. — Да, жутко больно. Еще минута, и я перестану чувствовать свое лицо, — принц напустил на себя встревоженный вид и стиснул щеки ладонями. — Немедленно сделай что-нибудь, ты же рыцарь, защитник всех слабых и обездоленных. — Ты издеваешься, — недовольно догадался Кевин и уже собирался лезть обратно на горку, но принц обхватил его за запястье и требовательно дернул обратно. — Я ужасно страдаю, — надрывно провыл Аарон, закидывая руки Кевину на шею и почти повисая на нём. Пришлось схватить его за талию, чтобы не угодить обратно в снег, на этот раз вдвоем. Кевин испуганно заозирался по сторонам, но поблизости не было никого, кто мог бы обвинить или спасти его — они с Аароном почти полностью скрывались за безлюдной снежной завесой. — Придется тебе меня поцеловать, чтобы унять мои муки. Сердце у Кевина под ребрами замерло на целую вечность, а затем вдруг заколотилось с таким грохотом, словно кто-то в голове отбивал на барабанах военную дробь. Оно билось не только в груди — оно стучало в коленях, сотрясало судорогами живот, подскакивало к горлу и оглушительно тарабанило по вискам. Совесть и непреодолимая тяга активно перекидывались в карты, споря, кто решит сразить его первым. Сыграли в ничью. Сразили оба. — Хватит дурачиться, — вяло воспротивился он, пытаясь собрать мысли в кучу и найти смелости, чтобы разомкнуть руки. Аарон упрямо прижался ближе и уткнулся носом в его подбородок. Перед глазами у Кевина всё превратилось в одно гигантское белое нечто, будто снег заполонил даже небо и отблески цвета, прячущиеся в любимом образе. — Твоему принцу больно, поцелуй меня, — настаивал Аарон, бормоча сладкий шепот в его губы. Кевину было всего пятнадцать. Он не сражался ни в одном настоящем бое, его не допускали на турниры, он не пробовал женщин и омег, даже вино ему разрешалось пить лишь по большим праздникам. Он не умел сопротивляться влечению настолько сильному, тяге столь неистовой, желанию, от которого праведным огнем вспыхивала кровь. Он наклонился и осторожно коснулся губами теплой щеки в месте почти незаметной царапины. — И всё? — растерянно протянул Аарон, словно у него в голове шумело столь же звонко, сколь у Кевина. — Мы больше не можем, — Кевин с усилием расцепил руки и сделал шаг назад, заставляя Аарона оторопело споткнуться на ровном месте, утратив опору. — Это неприлично. — А мне плевать. Кевин не сомневался. Через две недели Аарон преподнес ему дорогой кожаный ремень, отделанный драгоценными камнями. В центре блистал зеленый изумруд, по бокам были продеты шлевки для нескольких видов оружия сразу. — Как у меня, — добавил Аарон, с гордостью демонстрируя Кевину браслет, сверкающий зеленым блеском, почти идентичным его собственным глазам. Первым делом Кевин вдел в ремень кинжал с гелиодором. Золото красиво сочеталось с изумрудом, вот только какое отношение столь ценный камень имел к безродному Кевину? Сколько бы уникальных побрякушек не навешал на него Аарон, его истинной сущности это не изменит. И не стоил Кевин таких усилий. Аарон играл с ним. И мог себе это позволить. Но у Кевина не было права на игру, он увяз слишком глубоко и чувствовал, как грязь в его крови несется по жилам, пропитывая греховным ядом даже кончики пальцев. Луна за луной, сезон за сезоном, во время которых Аарон тешил свое самолюбие искусными соблазнениями, Кевин варился в порочных мыслях и желаниях, истощая себя. Поэтому да, он здорово напился в тот летний день. Потому что был в полном ужасе.