Проигрыш безымянных

~ Кевин Дэй~

      План Стюарта звучит безумно, но Кевин соглашается в нем участвовать. Желание отомстить семье Морияма за смерть своей матери, за то, что Ваймаку, Жану, Натаниэлю и самому Кевину пришлось участвовать в Играх, перекрывает логику и здравый смысл. После ухода Хэтфорда из его палаты Кевин остается один на один с отцом, который смотрит на него, ожидая решения.       — Я в деле, — уверенно, глядя прямо в глаза своему отцу произносит Кевин.       — Тебе надо восстановиться, прежде чем лезть в эту войну, — Ваймак тяжело вздыхает, но Кевин видит: отец уважает его решение и не пытается его оспорить.       — Я справлюсь. Врачи сказали, что через несколько дней можно будет попробовать ходить. Вдобавок, для начала мне нужно лишь рассказать, что... что происходило в семье Морияма.       — А ты готов? Даже мне ты не рассказывал всего, — озабоченно замечает Ваймак, садясь на край койки. Кевин замирает, воспоминания отбрасывают его на несколько лет назад. Туда, где было темно и страшно, где он был по другую сторону Игр. Его заставляли помогать создавать арены, он был среди тех, кто не давал зрителям заскучать. Даже если это не было его желанием, он виноват в смерти многих трибутов, и ему придется рассказать об этом всему миру. Скорее всего его возненавидят за это, но обязательно будут и те, кто учтет и то, что у него не было выбора. По крайней мере, ему очень хочется в это верить.       — Это неважно. Я сделаю все, что могу, — наконец отвечает Кевин и получает в ответ одобрительный кивок.       — Хорошо. Но в любой момент ты можешь отказаться, если почувствуешь, что это слишком. Никто не осудит тебя за это. Кевин поджимает губы. Он себе не простит, если отступит.

~ Жан Моро ~

      — Как ловко у тебя получается! — с мягкой улыбкой произносит Дэн, обращаясь к Элоди, сосредоточенно перевязывающей руку менторке Пятого дистрикта.       — Так не в первый раз же. Жан такой неуклюжий, постоянно неудачно падает, я на нем тренировалась, — смеется Элоди, не отвлекаясь от работы. Жан ловит на себе сочувственный взгляд Эбби и отворачивается. Конечно она понимает, что дело далеко не в неуклюжести Жана.       Дэн и Эбби доставили сюда только сейчас, наутро спустя двое суток после проведения операции на арене. Им везет меньше, чем Жану: миротворцы перехватили их машину около Одиннадцатого. Сбежать вышло лишь им двоим. Дэн пострадала сильнее Эбби: осколки стекла пронзили ее руку в нескольких местах, из-за чего она потеряла много крови. Но несмотря на это она выглядит довольно бодрой, готовой сражаться дальше.       Жан наблюдает за работой своей младшей сестры. За все это время им даже не удалось толком поговорить: Стюарт отправил девочку помогать врачам. Малышку загрузили так, что Жан даже не сразу узнал, что она тоже в Тринадцатом. Совесть грызет его изнутри: он практически не вспоминал об Элоди все это время, беспокоясь лишь за Джереми. Когда, наконец, она заканчивает с перевязкой Дэн, обе менторки уходят из больничного крыла, оставляя Элоди и Жана наедине.       — Ну, привет, — устало выдыхает девочка, опираясь головой о шкафчик с лекарствами.       — Как ты?       — Устала. Как Джереми?       — В порядке.       Слова заканчиваются. Жан во все глаза смотрит на свою сестру, осознавая жуткую вещь. За эти недели, что они не виделись, она как будто повзрослела на несколько лет. Он злится на себя, что не позаботился о ней еще до Жатвы. Как будто он смирился, что потеряет ее. Или верил в чудо? Сейчас это уже было неважно.       — Я рада, что вы оба в порядке, — тихо произносит Элоди, нарушая гнетущую тишину.       Жан не знает, что ей ответить, поэтому встает и подходит к сестре. Он опускается на койку рядом с ней, крепко прижимает ее к себе. Обнимал ли он ее когда-нибудь? Кажется, нет.       Жан чувствует, как Элоди замерла, явно удивленная действиями брата, но секунду спустя с нежностью отвечает на его объятия.       — Прости меня. Я отвратительный брат, но я обязательно исправлюсь, — шепотом бормочет Жан, гладя Элоди по спине. Он сдерживается, чтобы не расплакаться при сестре, и ему это удается. В отличие от Элоди, которая слабо всхлипывает, отстраняясь от него.       — В качестве извинений, — она в очередной раз всхлипывает, но на лице проскальзывает улыбка, — ты побудешь моей моделью. Сделаю тебе прическу, идет?       Жан неловко мнется, но отказать ей не может и кивает, садясь на пол. Элоди достает все необходимое за несколько минут и с довольным лицом принимается за свои эксперименты над волосами Жана.       — Они сильно отросли, — замечает Элоди, перебирая кудрявые прядки, разбирая спутавшиеся волосы.       — Ну, последний раз я стригся ещё до… — Жан запинается, не желая сейчас даже упоминать Игры. — Давно в общем. Хочешь, можешь сама…       — Не-не, тебе так мило. Только убрать колтуны надо и уложить во что-то более-менее приемлемое, — перебивает его Элоди и, взяв в руку старую расческу, в которой не хватает половины зубьев, принимается прочесывать волосы брата.       От слов Элоди в груди разливается какое-то странное тепло воспоминаний, а в памяти всплывает образ Элисон, частенько говорившей и ему, и Нилу с Джереми об их ужасных прическах.       “Надеюсь, с ней все в порядке” — проносится в голове Жана, но зудящее беспокойство за девушку поселяется где-то в глубине его души.       Надо узнать, что с ней. Почему… Почему она все еще не здесь. Она обещала ему, что вернется живой.       — Готово! — звонкий голос Элоди вытаскивает Жана из омута переживаний и он глядит в принесенное зеркальце, осматривая свою новую прическу. Элоди лишь расчесала его волосы (а это и было ой как непросто) и заколола передние прядки серыми заколками, до этого покоящимися на ее голове.       — Вау! — Жан произносит это чуть наигранно, но ему на самом деле нравится. Рассмотрев свое отражение со всех сторон, он с хитрой улыбкой спрашивает: — Думаешь, Джереми оценит?       — Вот иди и проверь, — Элоди как будто светится от удовольствия, наслаждаясь такой реакцией. И Жан счастлив наблюдать ее искренний детский восторг. Он поднимается, вновь обнимает Элоди и на прощание чмокает ее в макушку.       — Потом расскажешь, что Джереми сказал! И его приводи тоже, сделаю из него красотку! — смеясь прощается Элоди. Жан уходит от нее с теплящейся в груди радостью. Улыбка не спадает с его губ практически всю дорогу до блока Мэри. Он стучит трижды, после чего дверь плавно отъезжает в сторону. Жан мнется секунду другую, после чего заходит в блок. На глаза тут же бросается одежда Нила, аккуратной стопкой покоящаяся на его кровати. И этот взгляд не ускользает от внимания Мэри и вместо приветствия она произносит:       — Стюарт сказал сдать его вещи, чтобы выдать их новобранцам.       — Но… — Жан тяжело вздыхает, понимая, что его слова ничего не поменяют, и говорит не то, что хотел изначально: — Мне жаль. Я… Я могу что-то сделать для тебя?       Мэри невесело усмехается, окидывая Жана взглядом с ног до головы, а после неожиданно произносит: — Постарайся дожить до конца всего этого. Ты, Джереми, Элоди. Не хочу, чтобы жертва Нила оказалась напрасной.       В горле Жана встает ком, который не дает сделать нормальный вдох. Он судорожно ищет опору, хватается руками за железное изголовье кровати Нила, стараясь удержать равновесие.       — Неужели… Неужели мы даже не попытаемся его спасти? — хриплым голосом выдавливает из себя Жан.       — Стюарт отказался этим заниматься. Сказал, что слишком большие риски ради одного человека, который не представляет особой ценности для революции, — безразличным тоном цитирует Мэри, не глядя на Жана. А он так и продолжает стоять, хватаясь за опору, не чувствуя в ногах достаточно сил, чтобы не упасть.       Как же она, наверное, ненавидит нас. Меня и Джереми. Это ведь из-за нас, из-за нас Нил оказался на арене, защищая до самого конца.       — Может, мы сможем найти добровольцев? Я… — неуверенно предлагает Жан, но Мэри его перебивает.       — Спасибо, Жан. Но я не могу рисковать вашими жизнями. И я не виню тебя или кого-то из трибутов в том, что случилось с Нилом. В этом только вина Капитолия и… — Мэри замолкает, бросая взгляд на дверь и заканчивает: — И моего брата, который всегда ненавидел его.       — Что!? — ошарашенно выдыхает Жан, во все глаза глядя на Мэри.       — Ты же пришел не за тем, чтобы выслушивать мои проблемы, так ведь? Что ты хотел? — Мэри меняет тему и Жан сдается, не желая давить на и так измотанную переживаниями женщину.       — Элисон… Она в порядке? — задает вопрос Жан и замечает, как Мэри поджимает губы.       Нет-нет-нет. Только не она. Только не еще один человек, пострадавший спасая Жана.       — Она не выходит на связь. Скорее всего ее раскрыли и убили.       Жан чувствует, как пол уходит из под ног, мир шатается и покрывается черными пятнами. От падения его удерживают сильные руки Мэри, внезапно оказавшейся рядом. Она кричит, но Жан не слышит ее из-за непрекращающегося звона в ушах. А перед глазами остается лишь улыбающееся лицо Элисон, говорящей одну маленькую ложь.       Они не узнают.

~ Натаниэль Веснински ~

      Димаччио помогает Натану вытащить сопротивляющегося Натаниэля из камеры. Он пытается лягаться, вырываться из их сильных рук, но весь его пыл остывает после грубо брошенной фразы:       — Еще хоть раз дернешься — я вернусь за девчонкой.       И Натаниэль сдается, позволяя себя тащить. Страх за себя он бы еще мог подавить, но мысли о том, что может случиться с Элисон, окажись она в руках его отца, откинуть не получается никак. Натан на это лишь с силой хватается за волосы сына, разворачивая его лицом к себе, и брезгливо произносит:       — Ты самое большое разочарование в моей жизни.       Дальнейший путь проходит в тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Натаниэля, едва сдерживающего крик от боли, захватывающей все его тело. Наконец, они добираются до места и Димаччио оставляет отца и сына наедине.       Натаниэль оказывается в этом подвале не впервые. До побега Натан нередко брал его с собой на проведение “допросов”, которые были больше похожи на пытки. Вот только сейчас роли меняются и в Натаниэль оказывается на месте всех прошлых жертв. Единственное, что греет его душу — Элисон не здесь.       Холодный металл наручников обхватывает его запястья, а руки задирают вверх, к потолку. Натаниэль поднимает голову, чтобы осмотреться, но тут же получает мощный удар под колено, из-за чего его ноги сгибаются и он падает на пол громко вскрикивая. Он чувствует как от рывка вниз тянет плечи и спину, но он не может согнуться чтобы облегчить боль: руки все еще прикованы к свисающим с потолка цепям.       Натан обходит его по кругу, как будто выбирая, с чего начать, а затем останавливается напротив сына. Его грубые пальцы обхватывают щеки Натаниэля, крепко сжимая их, из-за чего шрам расходится, прожигая его лицо болью.       — Пока ты нужен Ичиро живым, но лишь вопрос времени, когда я с тобой разберусь.       — Иди нахуй, — шипит Натаниэль сквозь зубы. Кажется, инстинкт самосохранения окончательно покинул это тело, но ему так не хочется ощущать себя совершенно беззащитным перед отцом, что он выбирает огрызаться. За что тут же прилетает расплата: кулак Натана врезается в его солнечное сплетение с такой силой, что не будь Натаниэль прикован, его бы отбросило к стене.       — Не забывайся, с кем ты говоришь.       Натан отходит к дальней стенке и Натаниэль получает время на короткую передышку. Он знает, что дальше будет только хуже. Он прекрасно помнит, где хранится оружие в этом месте.       — Ты говорил, что твоя мать мертва. Расскажи мне, как это вышло? — Натан садится на стул напротив сына, задумчиво вращая нож в руках.       Натаниэль не понимает, почему этот вопрос ему задают уже, кажется, в тысячный раз. Ему не хочется вновь повторять свои же слова, но выбора у него сейчас совершенно нет. Он утыкается взглядом в пол, начинает говорить, но стоит ему только начать, как кулак отца врезается в его подбородок, из-за чего голова запрокидывается вверх, а подвал начинает вращаться с неимоверной скоростью.       — Смотри на меня, когда я к тебе обращаюсь, уебок.       Натаниэль стискивает зубы и с трудом поднимает взгляд на отца. Шею и спину тут же пронзает боль, но он терпит, не желая показывать слабости. Он собирается с силами и продолжает говорить:       — Ее убили около Второго. Миротворцы нагнали ее и застрелили, а я бежал в Одиннадцатый.       — Ты думаешь, что я поверю в этот бред? — без единой эмоции спрашивает Натан и Натаниэль не знает, что ему на это сказать. Все его силы уходят на то, чтобы удерживать голову в нужном положении. — Это правда, — дрожащим голосом произносит Натаниэль. В этот раз удар приходит по раненому бедру и Натаниэль не сдерживает крика, роняет голову себе на грудь, и пытается просто дышать.       — Хорошо, я тебе объясню, что не так с твоей историей, но сначала… — ноги Натана резко оказываются в поле зрения Натаниэля, а после запястья прожигает знакомая жгучая боль.       — Забыл добавить маленькую деталь. Мне, конечно, больше нравятся мои методы, но и это — тоже сойдет, — он трясет колбой с ярко-оранжевым раствором перед лицом Натаниэля и тот отстраняется на максимальное расстояние от нее.       “Он смазал наручники этой дрянью. Чем больше дергаюсь — тем больнее будет” — мысль, до ужаса четкая в размытом сознании Натаниэля, вынуждает замереть и вновь поднять голову на отца, который вновь вальяжно раскидывается на своем месте, с раздражением глядя на сына.       — Ты серьезно думаешь, что ее бы просто убили? Ты еще и тупой, Натаниэль. Ей помогли сбежать из Второго за день до того, как случилась Жатва. Расскажешь, что было потом, и на сегодня я закончу.       И Натаниэль понимает — отец прав. Ей бы не дали умереть, не выпытав абсолютно все. Она слишком ценный человек, чтобы просто застрелить ее в лесу. И от этого осознания к горлу подкатывает ком, а сердце пропускает несколько ударов. Натаниэль совершил столько глупых поступков, поглощенный скорбью, что их просто не счесть. Слезы подступают к глазам, но он смаргивает их, не желая показывать свою слабость отцу:       — Я не знал, клянусь.       Натан не отрываясь смотрит на сына, а потом резко замахивается и бросает нож. Натаниэль дергается, в попытке уклониться, и ему это удается — лезвие лишь слегка касается его плеча. Но на рывок уходит слишком много сил и Натаниэль безвольно виснет на цепях, из-за чего браслеты наручников впиваются в его запястья, оставляя порезы, которые тут же начинают гореть огнем.       Сознание Натаниэля как будто отключается и он больше не видит ни темных стен подвала, ни разъяренного отца. Он вспоминает мамино лицо, на котором редко можно было увидеть улыбку. Ее голос, чуть хриплый от частого курения, но все равно родной. Он размышляет о том, что думай он головой, а не захватившими его в тот момент эмоциями, он бы дошел до Тринадцатого и ему бы не пришлось проживать все это. Но что-то внутри кричит, что он все равно пошел бы в Одиннадцатый, понимая, что Элоди точно выберут. А значит сожалеть не о чем.       Он поднимает уставший взгляд на отца. Смотрит долго, надеясь прожечь в нем дыру. А затем губы Натаниэля растягиваются в улыбке и он начинает смеятся. Удары начинают сыпаться на него один за другим, но истеричный смех продолжает рваться из его грудной клетки, превращаясь в хрип. Кажется, ему было больно слишком долго, и его разум окончательно вышел из строя. Он продолжает смеяться, когда его руки высвобождают из наручников. Когда его тело безвольной тушкой оседает на пол. Когда его тащат назад в камеру. Только когда толстая игла шприца входит ему в шею, а внутрь вливается что-то леденяще-холодное, смех затихает.       Сознание возвращается к нему ненадолго и он чувствует, как заботливые руки перебирают его волосы, и тихонько произносит:       — Мама?       Но вместо ответа раздается тихий всхлип, который точно не может принадлежать его матери.