Проигрыш безымянных

~ Кевин Дэй ~

      — Здесь, здесь и здесь есть лазы, про которые миротворцы не в курсе, — Тея указывает на три парящих точки на голограмме Второго дистрикта. — По крайней мере до Игр и бунтов так было.       Кевин внимательно следит за ее докладом, стараясь лишний раз не двигать раненой ногой, но та, как назло, жутко чешется, вызывая волну раздражения. Заживление, как ему кажется, идет невероятно медленно, и хоть он уже может стоять и даже недолго ходить, все равно большую часть времени проходит лежа или в инвалидном кресле. И это до жути раздражает Кевина, привыкшего во всем полагаться на себя. И если у Жана был Натаниэль, а у Натаниэля — Элисон, то Кевин привык всегда выживать в одиночку, и даже после самых тяжелых избиений на тренировках с Рико он сам справлялся с этой болью. А после того единственного раза, когда он позволил себе обратиться за помощью к Жану, тот оказался на арене.       Арена… Кевин невольно возвращается к воспоминаниям о Лайле, с которой он решился заключить союз, а потом не смог ее спасти. Под столом он сжимает пальцы так, что они белеют, а ногти больно впиваются в ладони. В попытке отвлечься Кевин переводит внимание на Тею и ловит на себе ее уставший взгляд. Под ее глазами залегли глубокие тени: последствия бессонных ночей, полных кошмаров и воспоминаний об Играх.       — Спасибо, Теодора, — голос Хэтфорда выводит Кевина из раздумий, пока Тея осторожно опускается на стул рядом с бывшим союзником. Вскользь взглянув на нее, Кевин едва слышно замечает:       — Плохо выглядишь.       — Ты себя-то хоть видел? — язвительно хмыкает Тея, не удостаивая Кевина и взглядом. Он закатывает глаза и объясняет свои слова:       — Я не про это. Тебе надо поспать…       Но Тея тут же его перебивает, заявляя:       — Слушай Стюарта и не отвлекай меня. Не тебе лезть в самое пекло, а мне. Поэтому, будь добр, завали ебало и дай мне все запомнить.       Кевин знает Тею мало, но даже ему понятно, что за грубостью девушка прячет страх от предстоящей вылазки. Стюарт собрал небольшой отряд из добровольцев, чтобы доставить партию патронов и медикаментов во Второй дистрикт, который пострадал больше всего во время последних бунтов. Конечно, не считая стертого с лица земли Двенадцатого. И эта вылазка кажется и Кевину, и самой Тее, да и почти всем ее участникам слишком рискованной, но Хэтфорд считает, что этот риск вполне оправдан.       Тем временем Стюарт заканчивает посвящать всех собравшихся в детали плана. Конечно, Кевин не участвует в этой вылазке, но Хэтфорд настоял на его присутствии, как будто своими действиями желая показать важность Кевина для их дела.       — План хуйня, — неожиданно раздается голос Эндрю, в котором отчетливо слышатся совсем не скрываемые нотки презрения. — Я уверен, что после бунтов всю границу Второго перепроверили и не один раз. Я не пойду туда без какой-либо информации.       “А за Нилом ты полез в самое пекло, не думая о том, что это самоубийство”, — думает Кевин, глядя на скучающего Эндрю. Правда, стоит учесть, что в эту операцию его втянули не по его желанию. Хэтфорд потерял Эрика и Каталину, которые продолжали шпионить для Сопротивления даже после того, как Голодные Игры сорвались из-за вмешательства Тринадцатого. А потому он вынудил Эндрю присоединиться к ним в качестве своеобразного наказание, как бы говоря: "Раз ты хочешь воевать, то будешь воевать там, где скажу я".       — Наши разведчики проверят все и к моменту начала операции вы будете в курсе о всех слабых точках. И об опасных, разумеется, тоже, — сухо отвечает Стюарт, даже не взглянув на Эндрю.       Кевин видит, как Эндрю хочет что-то сказать, но резко поджимает губы и медленно втягивает в себя воздух, как будто прилагая огромные усилия, чтобы не наброситься на главу Сопротивления.       — Если ни у кого больше нет вопросов, то на этом все. Возвращайтесь к своим обязанностям, — громко объявляет Стюарт, а затем обращается уже к Кевину и Тее: — Вы двое, останьтесь.       Проходит несколько минут, пока все участники операции уходят. И Кевин выдыхает с облегчением. После его рассказа о своей роли в создании Игр он часто ловит на себе взгляды, полные отвращения, что неудивительно: многие участники Сопротивления потеряли близких или друзей на Голодных Играх. Его речь была скорее направлена на Капитолийцев, чтобы вызвать в них сомнения на счёт правящей семьи, но вот те, кто родились в дистриктах лишь получили еще один повод ненавидеть его.       — Кевин, ты будешь помогать управлять всей операцией отсюда вместе со мной, — произносит Стюарт и, дождавшись кивка от Кевина, обращается уже к Теодоре: — Ты возглавишь ваш отряд. Тебе надо будет передать вот это Роксане.       Стюарт протягивает ей кейс, в котором Кевин замечает пробирку с ярко-оранжевой жидкостью. Кто-то упоминал, что это разработка Капитолия, которой пытали Нила и Элисон, но Кевин не вникал в это, не желая лишний раз думать о том, что этим двоим пришлось пережить.       — От их исследований зависит многое, возможно нам удастся использовать эту дрянь в своих целях, — объясняет он Теодоре. Его слова вызывают невольную дрожь у Кевина. Использовать в своих целях? Как оружие против врагов или?.. Но и эти мысли он отметает.       — Я поняла, сделаю. Могу задать вопрос? — решительно произносит Тея.       — Спрашивай.       — Зачем вы заставили Эндрю участвовать в этом? Он мягко говоря не в себе после Игр и после… — Тея запинается, но быстро берет себя в руки. — И после их вылазки за Нилом. Он может сорвать весь план.       — У нас не так много хороших бойцов, а Эндрю, несмотря на свой характер, отлично подходит для этой операции. И, поверь мне, у него весомая мотивация быть полезным, — твердым голосом говорит Стюарт.       — Я бы не была так уверена, — замечает Тея, но по ее голосу слышно, что она сдается.       — Вот и проверишь. Если он будет подвергать успех операции опасности, можешь устранить его.       Эти жестокие слова Стюарта как будто прожигают Кевина насквозь и он с ужасом глядит на него. А что если и от него избавятся точно также, когда у них выйдет одолеть Мориям? Просто убьют, чтобы он уж точно не претендовал на власть.       — Я знаю, о чем вы оба сейчас думаете, но иногда надо пресекать бунты на корню. Эндрю неплохо обращается с оружием и хорош в рукопашном бою, но этого недостаточно. Ему плевать на наши цели, он не готов положить на это свою жизнь, в отличие от всех тех, кто вызвался сюда добровольно. Он здесь лишь потому, что здесь его семья. Я уверен, что будь он один, он бы ушел, не задумываясь.                     Кевин понимает, что Стюарт прав. И пусть никто не знает Эндрю достаточно хорошо, эти слова звучат правдиво. Стюарт говорит что-то еще, но Кевин его уже не слушает. Утопая в смутных размышлениях, он чувствует, как его кресло пришло в движение, и вздрагивает. Тея увозит его прочь отсюда, возвращая в больничное крыло. Как только дверь закрывается за ними, он осторожно оборачивается на девушку. По ее лицу невозможно понять, о чем она думает, и он нерешительно задает вопрос:       — Ты в порядке?       И тут же прикусывает язык, понимая, что спросил несусветную глупость: никто здесь не в порядке. Но Тея, видимо оценив его попытку, вымученно улыбается и отвечает:       — Бывало и хуже.       Кевин уже успел выяснить, что Тея примкнула к Сопротивлению практически год назад, после того, как на Играх убили ее близкого друга. И с того момента заслужила доверие от Стюарта, но вместе с тем ей все чаще и чаще приходилось рисковать собой, а в итоге — оказаться на арене.       — Как тебе удается оставаться такой спокойной? — глухо спрашивает Кевин, отворачиваясь от девушки, не давая ей заметить страх на своем лице. Конечно, ему хотелось, чтобы Тринадцатому удалось одержать верх. Но он прекрасно понимает, что стоит его ранам зажить, как и его отправят в бой, а это — равносильно тому, чтобы вернуться на арену. И он не готов признаться этой сильной девушке в том, что его пугает это.       — А кто сказал, что я спокойна? Эндрю прав: это больше похоже на самоубийство и прыжок в неизвестность, а Стюарт хочет, чтобы я вела людей на гибель. Я в ужасе, Кевин, — неожиданно произносит Тея, вынуждая его обернуться и взглянуть на девушку широко распахнутыми глазами.       — Я в ужасе, но я продолжаю бороться.

~ Мэри Веснински ~

      В холодной камере карцера раздражающе мерцает тусклый свет, вызывая у Мэри четкое ощущение, что ее хотят свести с ума. Она не знает, сколько здесь находится, лишь надеется что эти трое суток не будут тянуться вечность.       Мэри смутно помнит прибытие в Тринадцатый: она пришла в себя всего за несколько минут до того, как они оказались в лифте, стремительно опускающемся в подземный гараж. Сознание остается смутным, но Аарон, пришедший в себя раньше остальных, вкратце пересказывает ей события прошедших часов. И от его слов Мэри испытывает смешанные эмоции. С одной стороны им удалось выжить. С другой — Стюарт пожертвовал двумя людьми, чтобы вытащить их. И Мэри понимает, что он ей это не простит. Она помнит его угрозы запереть ее, за то, что она действует необдуманно, и, кажется, сейчас самое время для него воплотить эти угрозы в реальность.       Свои последние минуты на свободе она решает провести с сыном. Мэри касается рыжих волос Нила, потемневших от запекшейся крови и грязи, и с несвойственной ей нежностью проводит по ним. Кажется, она не видела его натуральный цвет уже почти год: как только они сбежали из Капитолия, Нил перекрасил их, чтобы походить на отца не так сильно. Его спина покрыта глубокими, кровоточащими шрамами и Мэри с ужасом думает о том, что это сделал ее собственный муж. Она прекрасно знает о его жестокости, но как можно настолько ненавидеть собственного ребенка, она понять не могла никогда.       “Боже, сколько же ты пережил?” — тихая мысль вызывает волну жалости и Мэри подавляет рвущийся наружу всхлип. Она уже слышит приближающиеся шаги солдат Сопротивления и понимает, что времени у нее осталось совсем мало. Мэри мельком бросает взгляд на Эндрю, лежащего без сознания рядом с ее сыном.       — Надеюсь, что я не ошибаюсь на твой счет. Пожалуйста, будь с ним рядом, пока меня не будет, — тихонько произносит женщина, глядя на еще одного измученного ребенка. Аарон сидит вдали от них, устало сверля взглядом пространство перед собой. Мэри не успевает к нему обратиться: двери машины распахиваются и в них упираются дула автоматов.       Дальше… Дальше были ругань Хэтфорда, обвинения и быстрая дорога до карцера. Нахождение здесь как будто создает вакуум, отсекая весь внешний мир. Здесь нет ни Сопротивления, ни Капитолия, а только ее собственные мысли.       Мэри много думает о Ниле. Ей не сообщают, что с ее сыном, и ей остается лишь надеяться, что с ним все в порядке. Часто в памяти всплывают шрамы по всему его телу и Мэри громко рыдает, даже боясь представить, какую боль ему причинил собственный отец. Мысленно она вновь и вновь возвращается к вылазке, в которой они все чуть не оказались пойманными, и только благодаря Хэтфорду и Эрику смогли вернуться. Мэри думает об Элисон, так глупо оказавшейся в плену, хоть она и прекрасно понимает, почему девушка поступила именно так. Нил дорог им обеим и ради него они действуют решительно, но не задумываясь о последствиях.       Мэри думает о том, что будет теперь. Она сделала то, что хотела: вытащила Нила. Но теперь в голове образовалась пустота: ей больше не хотелось быть частью Сопротивления. Несомненно, ей хочется, чтобы Голодные Игры перестали существовать, а Мориямы получили по заслугам за все то, что натворили. Но теперь, когда она дважды чуть не потеряла Нила, ей больше не хочется геройствовать. И не хочется, чтобы геройствовал ее сын, но зная его... Как только он придет в себя, он ринется в бой. Но вместе с этим, Мэри страшно от того, что Стюарт может сделать с Нилом, пока она здесь. Подстроить его смерть совсем несложно: он и так на грани.       Мэри хочется кричать от безысходности и она не сдерживается. Женщина с силой бьет кулаком об стену, не ощущая как разбиваются костяшки, и кричит от этой боли. Она бьется в истерике, выпуская наружу все накопленные эмоции, слабея с каждой секундой.       Неожиданно двери ее камеры распахиваются, а в лицо бьет яркий ослепляющий свет. Она прикрывает глаза рукой и видит сквозь пальцы силуэт, в котором узнает своего брата.       — Трое суток прошли. Я хочу видеть тебя в строю как можно скорее, — сухо произносит Стюарт и сразу же выходит из камеры, оставляя дверь распахнутой. И Мэри из последних сил бредет к выходу с одной единственной мыслью:       «Надо увидеть Нила».

~ Джереми Нокс ~

      Стеклянные безжизненные глаза смотрят прямо в душу, не давая Джереми возможности отвернуться, обездвиживая, обезоруживая. У Мэтта, стоящего прямо перед ним, распорот живот, из которого вываливаются темно-бордовые кишки. Он смотрит на Джереми широко распахнутыми глазами, в которых проскальзывает обида:       — Почему ты не спас меня?       Слова попадают прямо в свою цель, в клубок вины скрутившийся где-то в душе Джереми, и он задыхается, принимая правоту Мэтта.       — Прости, пожалуйста, прости! Я не смог, я… Мне так жаль.       А Мэтт… Его накрывает безудержным смехом, от которого по спине Джереми бегут мурашки. Это безумие длится как будто вечность, а когда Мэтт наконец замолкает, его злой взгляд впивается прямо в лицо Джереми.       — О, тебе жаль? Ты выжил, блять. Ты продолжишь жить, будешь рядом с человеком, которого любишь. А я не увижу Дэн, никогда. Ты не дал мне и шанса, хотя мог бы!       И тогда Джереми резко распахивает глаза, садясь на своей койке. Он пытается вдохнуть, но не может. Он хочет закричать, но голос застревает в горле, вырывая только хрип. Перед глазами все еще стоит лицо Мэтта. Но не то, что изуродовал его кошмар, а то, что он видел за несколько мгновений до выстрела пушки. Потухшее, бледное.       Джереми вздрагивает, чувствуя осторожное прикосновение к своему плечу, и оглядывается, ловя на себе взгляд обеспокоенных глаз Жана.       — Кошмар приснился?       Джереми кивает и смотрит на свои руки, вновь и вновь прокручивая мгновения перед смертью Мэтта. Кажется, он физически ощущает липкую холодную кожу бывшего союзника под собственными пальцами. Джереми слышит судорожный вздох, которым явно пытаются замаскировать всхлип, а после наигранно бодрым голосом Жан произносит:       — Хочешь рассказать, что тебе снилось?       — Мэтт, — это единственное, что ему удается выдавить, прежде чем глаза застилают слезы. В воздухе висит тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Джереми. И она давит, душит, терзает его душу, обволакивая ее страшными воспоминаниями.       — Что бы ты не видел, что бы он тебе не говорил, не слушай. Это… Это тяжело, но ты действительно сделал все, что мог. Ты мне веришь? — тихо произносит Жан, беря ладонь Джереми в свои руки.       И Джереми очень хочет верить ему, хочет обмануться этим успокаивающим голосом. Но Жан — живой пример, что арена, все то, что на ней было, с тобой до конца. И если раньше Джереми успокаивал Жана, после очередного кошмара, в котором его навещали погибшие трибуты, то сейчас это делает уже Жан. И в груди Джереми что-то зажимает от осознания: теперь он не сможет быть для своего любимого человека поддержкой, защищающей его от призраков прошлого. Теперь ему самому нужна помощь и он не может просить ее у Жана.       "Да я даже быть рядом с ним не имею права. Я не заслужил это. Из-за меня погибли люди, а я выжил и..." — Джереми задыхается от этих мыслей, и чувствуя осторожные прикосновения Жана к своей коже, понимает, что ему физически больно от них. Его теплые нежные пальцы обжигают, как будто подтверждая: он не достоин всего этого.       — Я буду с тобой, каким бы ужасным человеком ты себя сейчас не считал, — тихо заверяет его Жан, крепче прижимая к себе, но потом сдавленным голосом добавляя: — Конечно, если ты сам этого захочешь.       Джереми чувствует какую-то невысказанную вину в его словах, но он слишком вымотан, чтобы спросить о чувствах самого Жана, и от этого ему становится еще более мерзко от самого себя. Джереми чувствует, как теплые губы Жана касаются его лба, а руки нежно гладят его по спине, и он больше не в силах сдерживаться плачет навзрыд, уткнувшись лицом в плечо Жана.