кинктобер'2025: желанный грех

— Ну как не стыдно, Глеб? — цокает наигранно серьёзно Серафим, распахивая дверь и заходя в комнату. — Разве я разрешал? — С-серафим… ты… — заикается Глеб, вздрагивая на кровати и отрывая от себя руки. — Ты… я… не… — Я уже понял, что ты не, — усмехается Серафим, вставая напротив кровати. — На колени. Глеб вспыхивает красным от стыда, опуская взгляд, но послушно слезает с кровати и встаёт на колени у ног Серафима. Он нарушил прямой приказ, значит должен быть наказан, и он это знает. Знает и сжимает руки в кулаки от напряжения и предвкушения, сглатываю шумно и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Значит так тебе не терпелось, что ты решил ослушаться моих приказов? — спрашивает Серафим, глядя на понурую макушку перед собой. — Я… — Тш-ш, никто не разрешал тебе говорить. Глеб затыкается, лишь вздрагивает и глубоко вдыхает, но жар внизу живота разгорается с новой силой, а член, лишенный внимания, заинтересованно крепнет, выделяя смазку. — Ну что ж, раз ты так хочешь… — Серафим вплетается в кудряшки и тянет, заставляя поднять голову и взгляд. — Можешь кончить, но без рук, — говорит таким тоном, что Глеб не сдерживает стона, понимая, в чем заключается наказание. Серафим выставляет вперед ногу и оценивающе смотрит своими потемневшими, но очень довольными глазами на ярко-алого Глеба, что моргает, виляя взглядом то к его лицу, то к ноге. — Ты меня понял? Кивни, — командует Серафим, и Глеб мелко кивает, всхлипывая. — Тогда начинай. Глеб ждёт, пока Серафим уберет руку с его волос, сжимает свои ладони на коленях, но покорно, под прошивающим сверху взглядом двигается вперёд, чтобы прижаться животом к ноге Серафима, зажимая её между своих колен и жалостливо всхлипнуть, замирая. — Ну? — торопит его Серафим. Глеб бы в другой ситуации начал бухтеть, но сейчас он может лишь сглотнуть и потереться об него, жмурясь от сжигающего изнутри стыда. — Старайся, если очень хочешь. Глеб кивает, покусывая свои губы, и слегка активнее двигается, приподнимаясь и опускаясь на свои колени. Возбуждение жжет глаза, выжимает из них слезы, скручивается в тугую пружину в животе, смывая все разумные мысли. Он чувствует себя собакой, трущейся об ногу хозяина, и эти грязные мысли опаляют сознание, приближая разрядку и без движений. Слабые, заглушенные стоны опадают с закусанных губ все чаще, Глеб не контролирует то, что начинает двигаться резче и ритмичнее в попытке добиться своего, но в этот момент его хватают за волосы и болезненно оттягивают в сторону, не позволяя закончить. Глеб жалостно стонет, чувствуя, как близко он был, а Серафим довольно дёргает его за кудряшки, наклоняется и целует, крепко держа за затылок. Его язык привычно, по-хозяйски проникает между губ, ласкает небо и ловит стоны плывущего Глеба. — Скажи мне, что ты сделал не так и за что я тебя наказываю, — приказывает Серафим, выпрямляясь и скользя языком по своим припухшим, влажным губам. Глеб тяжело дышит, сжимая руки на своих коленях, поднимает красное лицо и мокрые глаза, чтобы дрожащим, срывающимся голосом ответить: — За то… за то, что я нарушил приказ и коснулся себя без разрешения. — Верно, — кивает Серафим, убирая ладонь. — Можешь закончить, малыш. Глеб послушно возвращается туда, откуда его грубо выдернули, неловко прижимается и тяжело вздыхает, вновь начиная двигаться вверх-вниз. Влажный, чувствительный член трётся об ногу Серафима, на что тот довольно хмыкает, наблюдая сверху-вниз. Глеб слишком хорошо ощущает его горячий, тяжелый взгляд, сглатывает и движется резче, желая быстрее закончить эту пытку. Разрядка приближается стремительно, слишком долго откладываемая, слишком сильно распаленная стыдом и унижением, возбуждение сжимается в животе, готовое выплеснуться наружу. — Можно мне… пожалуйста? — отчаянно вопрошает Глеб, приподнимая голову и не прекращая двигаться. — Да, малыш, ты можешь. Глеб сжимает в руках крепкое бедро Серафима, жмурит глаза и отпускает себя, изливаясь тугой струёй. Капли летят на пол, пачкают Серафима и живот Глеба, а последний слабо дрожит, прижимаясь к серафимовой ноге. — Все хорошо, малыш, — утешает Серафим, уже севший на пол и притянувший Глеба в объятия, — ты справился, хороший мальчик, я тобой горжусь.