клуб драмы

Первый снег в том году выпал катастрофически рано – в начале сентября в жизни Хёнджина появился Кристофер Бан. Удивительно, что впервые они встретились не в актовом зале на собрании в честь нового, сто шестьдесят четвёртого, осеннего семестра, не за обеденными столиками в полдень и даже не в общей гостиной библиотечного корпуса. Кристофер, или Чан для "клуба великолепных корейцев", или Чанни для стен спальни Хёнджина, заступил за границу Хёнджиновой жизни в самый странный для судьбоносной встречи момент – прохрустел красными листьями вдоль блёклой брусчатки и исчез за массивной дверью директорского домика, впиваясь в лоб ядом диадемы Медеи. Легко, запутываясь в голове собранными в пучок пепельными волосами, длинным тёмно-коричневым пальто и глубокими мягкими ямочками от улыбки, без предупреждений и сигналов тревоги о том, что собирается проглотить Хёнджинову юность до капельки стёкшей по губе слюны. Призрак на пути поиска цветущего папоротника – Хёнджин не заметил, как за чужим обманчиво тёплым голосом подошёл к обрыву. Мягкого взгляда из-под паучьих ресниц, брошенного Кристофером у дубовой скамьи на ходу, было достаточно, чтобы Хёнджин запомнил нового студента от заселения до громкого стука чужих каблуков о каменный пол около их столика. Со своим крошечным чемоданом с цикличными эмблемами бренда, обесцвеченными до абсолютной чистоты прядями волос, лаконичной серебряной цепочкой, болтающейся на жилистом запястье, сжимающим ручку сумки, Кристофер подходил колледжу Белой Лилии настолько, что выделялся из неё слишком вычурным пятном. Так бывает на старых иконах, когда все, кроме святых, становятся фоновым тёмно-коричневым шумом без лиц. Хёнджин часто наблюдал за студентами с дубовой скамьи, пряча пытливый взгляд за книгой, чтобы захотеть до кого-то дотянуться. Прикоснуться, узнав всю гниль переспевшего плода, и развеять возвышенный образ богатого студента из частного колледжа искусств. К Кристоферу прикасаться было страшно. Чан изжевывал плёнку в кассете и исцарапал виниловый диск всего за пару бездушных дней, когда раз за разом появлялся перед закрытыми глазами Хёнджина, который, вообще-то, обещал себе ни с кем не связываться в этом году. Но обмануть интерес оказалось сложнее, когда выжженный под веками силуэт не исчез ни вечером в библиотеке, ни ночью между потолком и впившимся в него бессонными глазами, ни в обед, когда Чан сидел прямо напротив Хёнджина, перемалывая зубами шпинат из салата. — Так, значит, тебя поселили с Чанбином? — привычка Джисона говорить с набитыми щеками умиляла только первые несколько месяцев, пока не начала отвращать до скрежета зубов. В безликом форменном пиджаке, с пожелтевшими лепестками некогда белой магнолии на галстуке, но с выделяющимся массивным чокером Vivienne Westwood Джисон напоминает академическое разочарование, догнавшее Хёнджина к середине первого семестра. Ещё в августе, когда два года назад они оказались в одной комнате, Джисон напоминал образ из масляных мазков, выбравшийся из картины лишь для того, чтобы поговорить с Хёнджином. Позже, когда его белые манжеты на рукавах стали тускнеть из-за постоянной носки, а цветастые пиджаки разлетелись по всей мебели комнаты, он стал похожим на безумство с полотен Эгона Шиле. Слишком эмоциональное безумство, чтобы перестать нравиться Хёнджину, но всё же довольно кривым, чтобы быть частью величия Белой Лилии. Но, если ему всё же думалось иногда, что их стол вполне бы мог быть похожим на утонченное «Чаепитие в саду», то Джисон навсегда остался бы в нём случайной кофейной каплей на холсте. Парень тычет в Чана обратной стороной вилки, пока тот вежливо высыпает кивки и улыбку на стол, пока дырявит ямочками подтаявшие вмятины в наполняющемся желудке Хёнджина. — М, с Бином весело жить, у него целая коллекция журналов для взрослых, — Джисон ловит пинок по голени, а Хёнджин абсолютно рассыпается, осознавая, как сильно он влип, если Кристофер каждый день будет садиться на против него. Интерес с первого взгляда – роскошь для тех, кто не тащит меж позвонков расписанный до минуты день. Абсурд бытия без счастья и горя. В колледже искусств Белой Лилии осенний семестр всегда начинался поэтично красиво: клёны у главного входа рано жухли, осыпаясь красно-жёлтым непереваренным пеплом прямо на дорожки, закручивали крошечные вихри по серым кирпичам брусчатки и исчезали в ещё зелёной стриженной траве. Серые тучи ласкали металлические пики крыш почти каждый вечер, разливаясь короткими косыми дождями. В тот день, день собрания в полукруглом актовом зале с зеленеющими от времени каменными колоннами и аутентичными деревянными скамьями, на удивление светило солнце. Лучи били по окнам, колотили цветные витражные стёклышки и спадали на тёмный твид пиджаков и цветные галстуки. Погода Англии радовала студентов, выбравшихся к фонтану, чтобы обсудить пролетевшие каникулы, и собравшихся на газоне, чтобы сделать несколько зарисовок перед занятиями. Хёнджин же безбожно жертвовал этой ценной благодатью, чтобы задержаться на обеде в столовой и узнать о новеньком всё, что он ещё не выпытал у Джисона с ушами по всему кампусу. — Питер, какого чёрта? — Чанбин пинает не так сильно, чтобы было больно настолько, насколько жалуется Джисон. — Я говорю о тебе только самое интересное! — агония отпускает за рекордные десять секунд, и парень вновь принимается за утиную ножку. — Вы и так с одного факультета, он ещё успеет понять, какой ты можешь быть нудный. Кристофер Бан составляется для Хёнджина по изогнутым кусочкам пазла, заполняя вырезанными полукругами одних деталей пропуски в других. Даже если иногда эти кусочки сами составлены из математических уравнений и химических реакций. Ведь всё, из чего сплетается его личность, сквозит пробелами для собственных додумок. Так, например, Кристофер носит жёлтый галстук с эмблемой белой магнолии, но не так, как это делают Джисон с Чанбином или прочие студенты с факультета теории музыки и композиции – его верхние пуговицы всегда расстёгнуты, а узел приспущен до уровня груди, обнажая кадык и фарфорово-светлую кожу в самом нежном месте. Может, ему жарко даже в каменных стенах учебного корпуса? Или он из тёплого полушария, поэтому теперь в постоянной асфиксии от влажного холодного воздуха Англии? Джисон говорил, что о фамилии Бан ничего не слышала даже его бабушка, знающая в Англии весь свет богатых кругов, – может, Кристофер вынужденно переехал, раз пришёл к ним в колледж только на втором году обучения? И эта липкая паутина запутывает Хёнджина всё сильнее с последующей новой неизвестной переменной, делая петельку на шее каждый раз, когда Кристофер смотрит прямо на него. — Чанбин дал мне запасной галстук, потому что я не успел забрать свой из ателье, — Кристофер, как оказалось, расправляется с обедом быстрее всех шестерых за столом. — Он вечно макает свой в суп, так что у него их минимум три, — Феликс мило улыбается, откусывая дольку яблока, пока Чанбин хмурит брови ему в ответ. Мягко, как приторный клубничный джем – Хёнджин ненавидит клубнику. — Эй, а его ты никогда не бьёшь, — Питер снова выпрямляется, обиженно постукивая ложкой по столу, но забывает про весь негатив сразу же, как работница кухни приносит на их стол тыквенный пирог. — Потому что он болтает только по делу, — Скай приспускает очки на кончик носа, чтобы оглядеть Джисона и бегло перехватить его кусок пирога, на что парень лишь смиренно выдыхает. Одноэтажная столовая с панорамными окнами быстро заполняется ароматом корицы и сладкой тыквы. Стук металла о фарфор отзывался в ушах даже на каникулах, когда большинство студентов разъезжались ближе к побережьям или большим городам. Хёнджин любит лондонское лето, любит провожать разлившуюся вдоль холмов речку за кампусом и любит разрисовывать акварельные альбомы озером у общежития и лазурным небом, пробивающимся из-под вечного свинца туч лишь в июле. Но всё равно скучал по ощущению шума, гулу со всех сторон и серо-золотому виду из панорамных окон с собранными синими шторами. Так что теперь, пока весь кампус смешивается красочными пятнами разноцветных галстуков, он наслаждается чувством покинутого одиночества. Комфортная толпа, в которой можно раствориться. Что-то с полотен Франца Марка, где Хёнджин теряется силуэтом хмурого лица за яркими выходными галстуками Хан Джисона. — К слову, — оранжевые подтёки тыквенного сиропа изящно размазываются по всем тарелкам, и целый стол из шести человек уже переходит к пустому чаю, когда Кристофер без капли смущения плавно втекает в их диалог. — Спасибо, что пригласили за стол. Он зачем-то прикладывает ладонь к груди, еле заметно кивая остальным. Отражение в очках Ская балуется озадаченностью четырёх лиц, а его руки сами спускаются к шее и поправляют и без того аккуратную петлю красного галстука с выбеленным ландышем. Светлая оправа из мёртвого металла сверкает живыми бликами, вновь съезжая по ровному носу, отвлекая Чана на незатейливые движения – Скай всегда умел пользоваться маленькими вуальными тонкостями, чтобы воровать внимание с одних вещей и уместно размещать его на полках с другими. — Перестань, — он первым подаёт голос в ответ, не сжираемый обострённым чувством собственной важности. — Ты всё равно пришёл с Чанбином. Это должно было смутить студента – Хёнджин хорошо знает, что и для чего делает его друг, слышал не один раз, как и когда тот говорит, чтобы понимать, что случайные люди за их столом не задерживаются. — Вы создаёте впечатление какого-то закрытого сообщества, — но Кристофер парадоксально не теряется, всматриваясь прямиком в замёрзшие еще в глубоком детстве глаза. — Поэтому мне польстило то, как легко мне можно было сесть рядом. Чан поражает Хёнджина до спёртого дыхания, до украденных вдохов и резких выдохов. — Ты прав, мы просто «клуб великолепных корейцев», — первым ведётся Джисон, сложный для большинства прочих студентов, но определённо самый простой для так легко растопившего его Кристофера, который лишь с улыбкой наблюдает за важно сложенными на груди руками. — Ну, потому что мы этнические корейцы. — О, правда? — Чан укладывает подбородок поверх мраморно светлых кистей, рассматривая затуманенное летним отдыхом лицо напротив. — Если ты не заметил… — Джисон собирает пальцами салфетку, а Чанбин прыскает смехом прямо в чай. Очевидно, пронизанный иронией воздух укалывает всех, кроме дышащего жабрами Джисона. — Мы обычно зовём друг друга корейскими именами, так что… — парень оттряхивает кисть, тут же протягивая её через весь стол. — Хан Питер Джисон. — Бан Кристофер Чан, — скульптурная бледная ладонь сминает смуглую кожу пальцев. — Чанбин, я так понимаю, не носит английское имя? — Мои родители против того, чтобы преподавательский состав колледжа не выделял меня из толпы, а принадлежность к роду – отличный повод быть на слуху. — Чанбин заканчивает с чаем раньше всех, гремя от скуки серебряной ложкой в белоснежной кружке. Его тёмные кудри вьются, струясь ниже ушей и почти доставая до плеч. Парень редко отрывается от посуды и редко останавливает обед ради бесполезной болтовни, хотя может рассказать больше, чем они пережили все вместе взятые – особенно после кружки тёплого эля в их любимом “God’s menu” в Кенсал Грин. Это у него от сестры, которая рассказывала о семейном рекламном бизнесе, любимых помадах, Гюставе Флобере, французских кафе и прочих важных пустяках так, что преподавательский состав до сих пор упоминает её, часто роняя на Чанбина приторную тень с ароматом Chloe. — Я не люблю своё корейское имя, поэтому просто Феликс, — короткие пальцы с бледными веснушками зарываются в светлую стрижку и прочёсывают спутанные пряди. Феликс слишком похож на шёлк – и переливами лоска в розовато-белой макушке, и на ощупь под пальцами. Припухшие ещё щёки, взрывающиеся карамельками во рту веснушки, мягкая кожа у острых ключиц, блекло-красные губы, нежное «Ёнбок» с кончика языка Чанбина за закрытой дверью – всё это наполнено жизнью и лёгкостью настолько, что итальянский сатин разливается по комнате, когда в неё заходит Феликс. Светящийся мальчик под куполом тёмных каменных арок. И, кажется, лишь Хёнджин замечает, как много людей способны ослепнуть, если продолжают так долго смотреть на свет. Он знает, что на них всех смотрят так же. Любуются солнечными лучами и ловят ссыпающийся с них блеск. Этого достаточно, чтобы не задирать голову и не всматриваться напрямую. Божественный свет слепит, всовывает под веки безликие пятна, вшивает в ресницы пайетки и теперь невозможно различить нимф и грызущих оленя собак. Феликс шумно сдвигает тарелку с расчленённым кусочком пирога по столу и со всей цыплячьей грацией подгибает худые ноги, чтобы подтянуть белые гольфы с ослабшими резинками. — Ким Сынмин, — добавляет к скрипу фарфора по дереву. — И лучше это, чем пресловутое Скай. — Значит, — заключает Кристофер, принимаясь оставлять пастелевые взгляды на каждом за столом по очереди, — Сынмин, Чанбин, Феликс, Джисон и… Чан останавливает раскрытую ладонь поперёк стола. Аккуратно, не пересекая границу допустимого, укладывает в сантиметрах от сложенных в замок длинных узловатых пальцев. И величественно ждёт. — Хван Сэмюэль Хёнджин, — внезапно опускается к самому плечу, побуждая сильнее сжать короткий карандаш. Белая Лилия теряет свежесть мимолётного лета слишком быстро и внезапно, точно так же, как короткое яркое детство прерывается для грязновато-статной юности. Листья высаженных клёнов спускаются вдоль влажного воздуха прямо на застоявшуюся в фонтане дождевую воду. Камень, когда-то идеально белый, теперь блекнет и зеленеет, покрываясь налётом мха. Его не включали ни разу за всё то время, пока Хёнджин учится здесь – он никогда не видел, чтобы в кувшине застывшей навеки Нереиды была хоть капля воды. Редеющие заросли живой изгороди тёмными ветвями ограждают собравшихся покурить студентов от стен главного здания. Смесь горелого табака и запаха озона в воздухе пробирается в ноздри, сжигая мысли и порождая вдохновение. Хёнджин спокойно отключает голову, раскидываясь на свободной скамейке, чтобы сделать пару набросков в небольшом акварельном альбоме с переплетённой обложкой. Он успевает привыкнуть к шуму ветра, путающего остатки листьев в кустах, трепетной беседе ворон в кронах деревьев, умиротворяющему обсуждению программы концертного сезона ребят из оркестра, раздражающему трёпу о летнем отпуске на другом континенте с соседней скамьи, так что когда его собственное имя касается края его уха, он практически вздрагивает от неожиданности. — Прошу, просто Хёнджин, — на удивление, ему быстро удаётся запомнить голос Кристофера, чтобы различать его среди другого белого шума. — Хорошо, просто Хёнджин, — Кристофер снова улыбается слишком мягко для своего холодного образа. Мало кому здесь удаётся выглядеть дорого. Все в Белой Лилии, где за стоимость одного семестра обучения можно было бы взять подержанное авто, носят бренды, но по-настоящему дорого выглядят лишь единицы. Бан Кристофер Чан из их числа. Хёнджина пробирает несвойственный трепет, когда мягкий тёмно-бежевый свитер касается его коричневого бомбера. Даже сквозь слои ткани он ощущает тепло широких плеч. Чан по-детски вытягивает ноги и колени в идеально чёрных вельветовых брюках практически касаются Хёнджиновых, на контрасте балуясь с его синими джинсами. Словно две чёрные дыры, внезапно столкнувшиеся на дубовой скамейке. — Могу посмотреть на то, что ты рисуешь? — альбом Хёнджина лежит прямо на коленях, открывая страницы на всеобщее обозрение, но Кристофер всё равно вежливо уточняет, не опуская к наброскам взгляд. Его улыбка ребёнка и взгляд старца путают все карты на покерном столе в грудной клетке. — Обычные скетчи, — отвечает Хёнджин, проводя замерзающими пальцами по бумаге с синими линиями. — Ничего особенного, просто тренируюсь перед началом занятий. Ноготь проходится по обезличенным синим фигурам в форменных костюмах, сидящих на синем камне фонтана, сбивающихся в кучи под синим деревом и уткнувшихся в синие книги на других скамьях. Кристофер останавливает время, пристально рассматривая приоткрывающиеся под чужими пальцами силуэты. — Почему именно синий? — всё же сбивает спесь нависшей над ними тишины. — Если видишь что-то синим, то рисуй это синим, — Хёнджин поднимает взгляд, вылавливая ответный. — Не так важно, небо это, озеро, трава или лица. — Даже оранжевый рассвет? — Чан не отстаёт и, кажется, за мгновение становится ещё ближе. — Да. — Даже чужие карие глаза? — Даже они, — Хёнджин смело разглядывает светлое лицо с едва ли заметной тенью усталости, впервые так позволительно изучая морщинки в уголках глаз, бледно-голубые синяки под нижними веками и фарфоровые изгибы от лёгкой улыбки. — А губы? — Кристофер ворует внимание с самого же себя, опускает его в общую стопку и вытаскивает именно ту карту, на которую Хёнджин обязан обратить внимание – лёгкий фокус, но теперь перед глазами лишь пухлые алые губы. — Каким цветом ты видишь мои губы, Хван Сэмюэль Хёнджин? Где-то справа огромные ножницы щёлкают лезвиями, срезая чересчур разросшийся по кирпичу плющ. — Ты ведь специально меня искал? — Хёнджин оставляет за собой только догадливую улыбку, вновь обращаясь к зарисовке сидящих на фонтане студентов. — Чанбин попросил узнать, не хочешь ли ты сходить с нами в “God’s menu”, – хмыкает Кристофер. — Что бы это ни значило. Грифель карандаша стачивается о плотную бумагу, пока Хёнджин заполняет штриховкой пустой угол. Чан спокойно ждёт, уверенный, что разглядывает чужое лицо и изящные кисти рук за работой довольно незаметно. Вдруг альбом захлопывается и ускоренно сбегает в объятия одной ладони, пугая Кристофера до мурашек на шее и терпкости подгнивающих листьев, свербящей в носу. — Тогда мне нужно оставить блокнот и переодеться, — Хёнджин поднимается, разминая застоявшуюся кровь в конечностях, и Чан тут же встаёт за ним, оттряхивая и так идеальный свитер. — Ты можешь сходить со мной. Всё ещё слишком удивительный для этого места, Кристофер источает запах тернового куста. Слегка проглядишь, и ветви спутаются с его волосами, переплетутся в круги и вопьются шипами в высокий лоб. Его идеально белые волосы рассыпаются по основанию шеи, окружают выглядывающие из-под свитера ключицы пушистыми тенями и прорезают шрамы для будущих крыльев где-то сзади. Он слишком хорошо знает, как не разрушить сказку, как сохранить ореол света холодной лампы за своей спиной, поэтому не произносит лишнего – достаточно лёгкого кивка, чтобы Хёнджин начал двигаться в сторону выхода из сада. Они не говорят ни слова до тех пор, пока тёмные петли ворот общежитий не оказываются перед их лицами. Здесь гораздо шумнее, чем в саду, но меньше пахнет сигаретами и сыростью. Три двухэтажных кирпичных здания, с крошечной пристройкой третьего этажа на одном из них, расступаются для брусчатки прямых дорожек. Тёмные ветви плюща бережно обнимают первые этажи, забираясь в кости фундамента, а разбросанные по территории фонари стучатся в окна с деревянными рамами. Играющие в теннис студенты суетятся в траве, мешая закату заливать газон. Облепившие входные арки, как муравьи сахарным пятна от джема, девушки и юноши в блестящих украшениях и длинных пальто скорбят по ушедшему лету, сминают сигаретные пачки или смиренно ждут такси до центра Лондона, встречая пятничный вечер. Некоторые просачиваются сквозь высокие дверные проёмы, огибают неспешных Хёнджина и Чана, шелестя массивными пакетами с бренчащими внутри дорогими бутылками. Коридор, заполненный отзвуками скрипок, шорохами кассетных магнитофонов, шлепками ладоней по стенам и многоголосием вокалов, наконец провожает их до комнаты в самом его конце. Из общего окна сквозит сентябрьской прохладой и закатным теплом. Тусклые оранжевые лучи сползают по деревянному подоконнику, цепляются за оконные ручки, ласкают выкрашенные батареи и струятся к самому полу, где две пары тёмных ботинок застревают у входной двери. Потёртая позолоченная краска ручки щекочет ладони, пока её заочный механизм покорно пропускает парней внутрь. Комната Хёнджина, тёмная, с задёрнутыми шторами, сдвинутыми у стены кроватями, цветастыми коврами с коротким ворсом, напоминает Чану кабинет его дедушки. В каждой стоящей на полу книге есть свой порядок, странная карта сокровищ, где в зарытом сундуке ключ к самому Хёнджину. Красные и зелёные подушки хаотично валяются вдоль стены, составляя на покрывале созвездие Пса. Стопка книг на полу, из которой Кристофер знает катастрофически мало названий. Крошечная башня в углу стола, где поверх Гомеровской «Одиссеи» и «Ада» Данте аккуратно стоит «Тайная история» Донны Тартт. Зашторенное окно заставлено холстами – пустыми, заполненными красками, заброшенными пустотой вместо нарисованных лиц. На столе изящно покоятся несколько сигаретных пачек и кружка, пропитанная кофейными разводами. Разложенные поперёк стола учебники по живописи, натянутая вдоль стены леска с прикрепленными к ней фотографиями – на некоторых Чан узнаёт озеро за старым общежитием, поля, которые видел из окна отцовской машины по пути сюда, гипсовые статуи, живущие в холле главного здания, и лепнину на арках столовой. «В этом всём столько Хёнджина», думает Кристофер, хотя понятия не имеет, кто такой Хёнджин. — У меня редко бывают гости, — хозяин комнаты неспешно подбирает разложенную на ковре книгу по анатомии, чтобы поместить её поверх других на настенной полке. — Здесь насыщенно, — единственное слово, верно приходящее Чану в голову. — Хм, — коротко, совсем на кончике выдоха. — Интересная концепция восприятия бардака. — Интересно называть эталонную комнату целеустремлённого студента бардаком. В помещении всё ещё темно – закатный свет сочится сквозь щели в шторах, подсвечивая прямые линии челюсти Чана. Его ресницы медленно опускаются, впитывая каждое движение Хёнджина, путая того в тенях их тел. Пространство искривляется, размазывается по периферии, как бывает, когда долго смотришь на одну деталь огромной картины. Чан кажется то запредельно далеко, то непростительно близко, поэтому Хёнджину трудно понять, в какой именно момент между ними осталось пространство только для вытянутой кисти руки с зажатой в ней водолазкой. — Я переоденусь в ванной, — длинные пальцы скользят по стене, цепляются за шероховатость обоев и закатных полос, пока не находят выключатель. — Не пугайся, я сделал абажур из красного пергамента. Комната мгновенно затапливается алым свечением. Белая краска на стенах становится розовой, зелёные подушки отпечатываются тёмными пятнами, точно от сломанной печатной машинки, а силуэты на незаконченных картинах размазываются слабым пунктиром. Теперь Кристофер понимает, почему Хёнджин видит всё синим. Кисть с водолазкой скользит в сантиметре от плеча и застревает в текстурном дереве дверного косяка. — Хёнджин? — время перестаёт быть ощутимым – номера на циферблате исчезают со своих мест, цифры перемешиваются друг с другом, а стрелки бесконечно раскручиваются, пытаясь указать на заливающий сознание красный. — Да? — голос ближе, совсем за спиной, Хёнджин специально прижимает свои звуки к чужому телу, чтобы заставить повернуться под эффектом гипноза. — Какого цвета мои губы? Кристофер всё же разворачивается, оставляя смазанным не только время, но и пространство. Все предметы на периферии зрения становятся чёрными пятнами. Для Хёнджина есть только нечто настолько великолепное, как Чан, купающийся в алом оттенке его лампы. Божественное свечение, преследующее Кристофера с первой секунды знакомства, окрашивается в кровавый цвет, созданный руками Хёнджина. — Красные, — Хёнджин оказывается рядом, но Чан всё ещё недосягаем. Достаточно для того, чтобы остановиться. — Розовые, когда ты улыбаешься. С багровыми вмятинами и тёмно-синими тенями. Кроваво-алые и блестящие, если слишком долго на них смотреть. Дверь ванной хлопает, когда Хёнджин отделяет своё бешеное сердцебиение от спокойного Кристофера, вылепленного среди комнаты. Стоит им только открыть дверь, как тихое пространство внутреннего дворика заполняется смесью мёртвой музыки из старого автомата, громкими спорами и звоном барной посуды. "God’s menu" оказывается заполненным студентами до самых лестничных перил. Узкий коридорчик с пятью ступеньками опускает в ритм толпы с головой, позволяет нырнуть и раствориться в незнакомых лицах. Джисон первый извивается между шумными компаниями, как золотая рыбка сквозь косяки карасей, и занимает свободный круглый столик у окна. — Божественное меню? — Чан усмехается, приподнимая тонкую барную карту с липковатой поверхности стола. Хёнджин не может прекратить его разглядывать – это просто напросто противоречит законам магнетизма. Так изящно вписывающийся в окружение статных колонн Белой Лилии, в рамки опущенного стекла чёрного 'форда' его отца и, пожалуй, в любой уголок дворцовых комнат, он парадоксально органично выглядит в окружении витражного окна с тёмными металлическими рамами. Особенно когда жёлтый свет навесных ламп стекает по его лицу и усаживается на широкие плечи сложенных в замок рук. — Боги делают людей еще дурнее, — заключает Сынмин, отбирая единственное меню. — Так смотришь, будто хоть раз собираешься заказать что-то кроме этой мерзкой пасты с сосисками, — Джисоновы пальцы проскальзывают по листу, задерживаются на кисти Сынмина, пока тот не передаёт барную карту добровольно. — А тебе для вишнёвого сидра нужно ещё раз прочитать название, чтобы не облажаться с заказом? — Это был Ницше, — дополняет Феликс, когда очередь перечитывать знакомые буквы доходит до него. — Le génie c'est l'ésprit, qui sait son terme, — Чанбин придвигается к плечу Феликса, заглядывая в меню, так близко, что от дыхания его слов медленно шевелятся светлые пряди. — Чего? — Джисон пару раз моргает в пустоту и ёрзает на стуле, переводя взгляд с забитого пространства на сосредоточенное лицо друга. — Меньше выёбывайтесь, говорю, — Чанбин даже не смотрит в ответ, лишь сильнее раздувает ноздри, шумно вдыхая. Хёнджин не замечает, как очередь листа со скудной кухней и целым разнообразием цветастых коктейлей доходит до него. — Может, возьмём бутылку виски на всех? — Это хорошая идея, — Чан совсем близко, вот-вот коснётся губами виска, рассматривая меню в руках сгорбленного Хёнджина. Там, где соприкасаются их плечи, под кожей начинает зудеть. Точно десяток маленьких настырных ежей роют хитрые норы слепого желания. Кристофер дышит рядом с ухом, шепчет что-то, что в таком шуме Хёнджин не способен расслышать. Ему приходится только игнорировать, надеясь, что знание далось бы ему тяжелее, чем наигранная глухота. — Не знал, что Чанбин знает французский, — Чан снова меняет траекторию разговора, прерывая бессмысленный спор Джисона и Сынмина о запечённой картошке. К этому моменту Чанбин уже приносит им огромную тарелку закусок с бара. Между костяшками его ухоженных пальцев помещается три кружки пряного тёплого эля, выплёскивающегося за края прямо на пол, покрывая истоптанную древесину липкой белой пеной. — Он ходит в клуб французского языка, — незатейливо отвечает Хёнджин, утаскивая с общего блюда брускетту с вялеными томатами. Зелень ссыпается на стол, падая около манжет кремовой рубашки с рюшами. Кристофер смотрит так пристально, будто свежая кинза вырисовывает короткую гамму на нотном стане стыка узора на скатерти. — Тебе нравятся европейские языки? — кивает он уже Чанбину, стараясь незаметно и органично для захламлённого движениями пространства выхватить салфетку с подставки и убрать ей мусор у предплечий Хёнджина. — Выбирал из оставшегося, — Чанбин спокойно жмёт плечами, подпихивая стакан с каким-то коктейлем под веснушчатый нос Феликса. — Оставшегося? Зал бара заполняется музыкой из колонок всё сильнее, как бывает, когда фоновый шум становится почти незаметным. Человеку свойственно терпеть и привыкать – Хёнджин морщится от мысли об этом, но всё же ловит себя на том, что ненавязчивый блюз становится громче. Сахарная вата из двенадцатитактового соития духовых инструментов тает на языке, стоит Хёнджину только раскрыть губы. Поэтому он лишь запивает приторную сладость элем за чей-то счёт и теряется между строк общей беседы. Это не скрежет скрипок от богатых студентов исполнительного факультета, не туман из бессмысленного стука клавиш от стипендиатов с факультета теории музыки. Это нечто, выворачивающее из горла комочки и выкрадывающего Хёнджина из кампуса прогнивших плодов и острозубых собак, точно Питер Пэн. — Ему не нравились остальные клубы, — Джисон снова набивает полные щёки, прежде чем начать пережёвывать говядину с тостами. — Он просто не хотел оказаться в одном с тобой, — Сынмин выкрадывает его стакан, отпивая большой глоток. Пена оседает на его верхней губе, и он точно об этом знает – видимый трофей воровства. Парень лишь небрежно возвращает спустившиеся очки обратно на переносицу и улыбается одним уголком рта, явно получая за своё злодеяние пинок под столом. — Вполне возможно, — усмехается Чанбин, возвращая стакан из лап Сынмина обратно Джисону. — Тебе, кстати, тоже стоит вступить в клуб, — Феликс тянется к Чану через весь стол, чуть ли не сбивая грудной клеткой бутылку виски с центра стола. Громкая музыка, пьяный смех и звон стекла вокруг них смешиваются и клубятся тусклым дурно пахнущим дымом, как в заводской зоне через лес от Белой Лилии. — Я уже в «клубе великолепных корейцев», зачем мне больше? — Кристофер вновь убирает чужое пятно, только в этот раз мишенью становится капля соуса со свитера Феликса – тот на это лишь отмахивается, очевидно, не намереваясь надевать его во второй раз. — Не парься. Хёнджин считает, что Кристофер настолько же сексуален в своей педантичности, насколько и пугающе очарователен. — Да брось, его название серьёзно использует только Джисон, — усмехается Чанбин, принимаясь за стейк сразу же, как официант появляется перед их столиком с заказом. — Не относись к этому поверхностно, — по Джисону тяжело понять, когда он серьёзен в шутку, а когда эта шутка имеет процент правды, даже если в этот момент он слизывает брусничный соус с пальцев. — Все хотят быть такими же невероятными, как мы. — Нет, если честно, тебе стоит выбрать себе внеучебную деятельность, — Сынмин недовольно морщится, рассматривая обсасывающего фаланги Джисона, и запивает очередную травму глотком уже из своего стакана. — Так уж тут заведено, если не хочешь проводить большую часть времени в одиночестве и без интересов. — Почему я не могу увлекаться только учёбой? — Чановы брови очаровательно съезжают к переносице. — Или общаться только с вами? Над столом повисает тишина. Образная, конечно, потому что все в это время активно шумят, занимаясь своими делами. Феликс копошится в полной миске салата, перебираясь с листа на лист, точно божья коровка или какой-то разноцветный клоп, незаметно для остальных перекидывая кусочки курицы в тарелку Чанбина. Тот только прикрывает ладонью рот, чтобы сказать Феликсу маленький секрет, вызывающий у двоих улыбку. Питер забирается в блюдо Сынмина руками, отнимая половинку маленького томата, за что незамедлительно получает чистым концом ложки в лоб. Тарелочная потасовка разрастается в настоящую драку едой, пока остальные за столом просто наслаждаются зрелищем разлетающихся кусков поджаренного хлеба, чайных ложек и комков салфеток. К концу Сынмину приходится остановиться, чтобы отдышаться, и это грозит ему отпитым пивом из его стакана. Джисон оставляет жирный след от губ на самом краю, и Скай проходится по пятну пальцами, больше размазывая, чем действительно стирая. — Мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем можем быть. — Самостоятельно слетает с Хёнджиновых губ, стоит ему ненадолго выбраться из омута блюза. — Гамлет? — Кристофер будто заносит руку с дротиком, не зная, что попадёт точно в максимум очков – Хёнджин кратко улыбается, добавляя строчки в мысленной молитве обожания. — Не все корейцы колледжа вступают в наш клуб, — заключает Джисон с важным видом, смахивая салатные листы с плеч пиджака. — Как и наш клуб не впускает всех корейцев колледжа. Иногда отвращение можно ощутить на кончиках пальцев – оно на ощупь точно раздавленная переспелая слива, размякшая корка хлеба, начинающая дурно пахнуть. Порой это крошечные металлические занозы, распространяющиеся по капиллярам беспокойством – не больно, всего лишь немного неприятно. Для Хёнджина отвращение ощущается древесными линиями на круглом столе в “God’s menu”, где кучка детей в шкуре взрослых с финансовой капельницей от своих родителей, распространяющих евро вместо любви, пытаются сделать вид, что они действительно чего-то стоят. — Тогда я польщён, что смог пройти ваш строгий отбор, — Чан шутливо склоняет голову. Феликс вынимает из подставки чистую ложку, хватается за её широкую сторону, забавляясь на секунду со своего перевёрнутого отражения, а затем в один миг сменяет маску на утончённо-рыцарскую серьёзность. Ручка ложки касается сначала правого плеча Кристофера, затем приминает свитер на его левом плече, а потом и вовсе теряется в выжженных прядях макушки. Сквозь общий смех Чан вновь благодарит Феликса за посвящение и отнимает ложку, передавая её засмотревшемуся на собранный хвост Хёнджину. — Нас могло бы быть больше, — продолжает диалог Сынмин. Его глаза перестают хорошо ловить фокус – это замечают все, кто-то пододвигает ему чистый стакан. — Оставь прошлое в прошлом, — Джисон придвигается к другу ближе, цепляя его плечо за своё и придерживая стакан, пока Сынмин пытается налить в него воду из графина. — Это правда не такая важная история, чтобы ей делиться, — Чанбина практически не слышно за возросшим в громкости студенческим шумом. — Мы одно время общались с Ли Минхо, — Хёнджин разрешает себе оказаться над ухом Кристофера, укладывая подбородок на его плечо. Он не настолько пьян, чтобы не контролировать поступки и путать карты в собственных играх, но он выпил достаточно, чтобы теперь спихнуть желание близости на алкоголь. — Симпатичный парень, который вечно ходит с Нинни и Инни. — Кажется, ты поселил в голове Чана ещё больше вопросов, — веснушки Феликса рассыпаются по столу от смеха. В голове Кристофера целый рой – Хёнджин слышит это, как если бы засунул улей в рот. Он вибрирует и вгрызается в кости ароматом миндального мыла, когда Чан прижимается щекой к Хёнджиновому лбу. Целые полчища жужжащих размышлений перелетают из одной головы в другую, кусают за губы собственными зубами парней и оставляют парализованными, пока время не разведёт их в пространстве друг от друга. — Нинни и Инни, — Сэм не теряет надежды продолжить, даже если чужой дорогой парфюм давит на кадык и низ живота. — Нина и Чонин Ян. Не близнецы, погодки. Чонин ждал, когда сестра окончит школу, чтобы поступить вместе с ней. Минхо встречается с Ниной ещё со старших классов, учился вместе с Чонином после переезда семейства Ян в Лондон. — Вот из-за них Минхо и покинул нас, — Джисон показательно смахивает слезу со скул указательным пальцем, а затем медленно возвращает руку на предплечье побледневшего и притихшего Сынмина. — Не вводи в заблуждение, — Феликс откровенно смеётся с разметавших по лицу Сынмина очкам. — Не надо было совать в задницу Минхо свой ч… — Я понял, — Кристофер вздрагивает, передавая волну лицу Хёнджина, выбивая из него разочарованный стон, а затем тут же пристраивается обратно, прижимая подбородком чужие волосы к макушке. — Понял, что они придерживаются собственного ритма. Мысли из головы Чана жалят Хёнджина в покрасневшие от жара щёки. Пальцы аккуратно вяжут петли в воздухе, сжимая расстояние до коленей Кристофера в жалкую гармошку, а затем мягко падают, поглаживая выпирающие кости и впадины. Приятная ткань дорогих брюк так дёшево сминается под подушечками пальцев – Хёнджин нащупывает складки и создаёт новые заломы. Впивается сильнее, оставляя на коже под вельветом белые пятна от нажимов. Отпечатки Хёнджина, знаки, что он поднялся сюда и коснулся той же земли, на которой когда-то лежали Адам и Ева. — Хёнджин, — собственное имя прорезает воздух над столом и заставляет отпрянуть от теплеющего бока Кристофера. — А ты разве не дружил с Чонином? — Они же поссорились через полгода общения, — шикает Джисон так внезапно вклинившемуся в диалог Чанбину. — Произошло что-то плохое? — Чан выглядит обеспокоенным, хотя люди никогда не начинали беспокоиться о Хёнджине. Тем более после жалкой недели знакомства. — Не поделили сестру, наверное, — хмыкает очнувшийся Сынмин. — Или её парня. Хёнджин встретил их на диванчиках в библиотеке – шесть студентов в лоснящихся новых пиджаках и идеально завязанных галстуках сидели практически друг на друге в мебельной тесноте. Узость костюмов их не сковывала, а будто сильнее развязывала конечности, позволяла плыть по коридорам Белой Лилии, как по полотну из Лувра. Феликс, сидящий на спинке дивана, точно Ирида с картины Герена, заметил его первым – звонко рассмеялся, расплескал солнечное золото по ладоням, сверкнул созвездиями летних веснушек и протянул ему ладонь. Хёнджину лишь оставалось гадать, как, сидя на скамье в галерее перед огромным произведением искусства, ему вдруг посчастливилось оказаться меж волокон его полотна. Прикасаться к картине – значит лишать её ценности. Пачкать липкими пальцами аккуратные масляные мазки и размазывать улыбки ангелов в оскалы волков. Хёнджин не знал этого тогда, когда послушал своего нового и слишком аккуратного соседа Джисона и пришёл в библиотеку к назначенному времени. Зато отлично знает сейчас, когда Джисон больше не его сосед, смех Феликса начал раздражать, а от бесконечных Bvlgari и Jean Paul Gaultier свербит в носу до зелёного оттенка тошноты на лице.

***

Актовый зал Белой Лилии обладает тем, что родители Хёнджина называют суеверием и магией – невероятной силой притяжения, намагниченными полями, в этом Хёнджин уверен сейчас и будет уверен ещё десятки лет после выпуска. Бордовые занавески, пахнущие пылью и остатками порошка, изящный чёрный рояль, похожий на неприметную кляксу среди размазанных строк, скрипящее под ногами дерево сцены. Если душа способна раздробиться, раскрошится на фрагменты, как яичная скорлупа, Хёнджин уверен, что большая их часть притянется именно к этому месту. К этим ароматам. К призрачным глазам, поглощающим свет Хёнджина в день его первой премьеры. — У бурных чувств неистовый конец, он совпадает с мнимой их победой, — Хёнджин скучал по звучанию собственного эха в этих стенах. Даже алые шторы и коричневые набитые кресла не поглощают его – только пружинят, отбивая к сцене и целясь Сэму прямиком в висок. Будь он даже за тысячу миль от Белой Лилии, его реплики нащупают его в темноте и выдернут к свету, возвращая на сцену. Он повторяет вновь и вновь, растягивает буквы патокой, вымазывается в них, точно впервые дорвавшись, а затем отпускает к залу. К непоколебимому взгляду профессора Коста, которая по обыкновению сдвигает очки в тонкой оправе к кончику острого носа. — Сэмюэль, зажёвываете конец предложений, — её хриплый, но громкий голос, переживший не одно поколение студентов, бьёт под рёбра. — Ромео, пока твой брат Лоренцо вещает, не выпадай из образа и не качайся на пятках, будь добр. У Филлипы Коста ласковые замечания и оглушительные хлопки в ладоши, провоцирующие начать сцену заново. — У бурных чувств неистовый конец, он совпадает с мнимой их победой, — слова Хёнджина вьются и спадают к рядам мягких кресел, оседая на бархатистой ткани, где тихий шелест страниц вклинивается между реплик. Джисон листает старые тетради, пробегаясь пальцами по выпуклым буквам. Его ноги переплетены и подогнуты, ботинок задевает подошвой ручку кресла. И он совсем не ожидает нового тела, падающего по правую сторону от него. — Ты тоже ходишь в театральный клуб? — Кристофер начинает громко, но, заметив, как его речь резонирует с тишиной в зале, понижает предложение до шёпота. — Клуб драмы, — поправляет Джисон. — Смотри, при Хёнджине не обзови его театральным. Парень немного нагибает голову, точно рассматривая лицо Чана впервые, готовясь обнаружить на нём нечто новое, необычное. Не такое. А затем коротко кивает в знак приветствия и, видимо, ничего не найдя в складках бровей, отворачивается к тетради. — Здесь просто спокойно. Я всегда прихожу на репетиции к Хёнджину, если в библиотеке шумно, — Джисон не смотрит в ответ, только пробегается взглядом по одним и тем же строкам. — Разрывом слиты порох и огонь, так сладок мед, что, наконец, и гадок, — Хёнджин выглядит на сцене так, будто без его силуэта это место пустовало, точно вырезанный кусок фрески. Кристофер разглядывает сосредоточенное лицо, всматривается в изящные движения кистей, маневры длинных пальцев, собранных в соцветие тонкой астры. В длинные ноги, вытянувшиеся вдоль бутафорских колонн. Тени, сползающие с люстры, едва задевают его лицо – ласкают места под скулами и целуют в родинку под глазами, подчеркивая то, как Хёнджину идёт сцена. Как сцене идёт Хёнджин. — Я хожу в клуб дебатов вместе с Сынмином, — Питер наконец сдаётся, слишком победно захлопывая тетрадь так громко, как только способны шуметь тонкие страницы. — Ему для поступления в университет надо. — Вы живёте в одной спальне и ходите в один клуб? — Кристофер всматривается в карий цвет радужки, замутнённый чем-то потаённым, трагично-меланхоличным. Скрытым даже для самого Джисона, терпеливо выдерживающего пристальный взгляд. — Избыток вкуса отбивает вкус, — Хёнджин взрывается на сцене хлопками карамели, пощипывая язык. — А ты пришёл сюда, чтобы посмотреть на Хёнджина? — Джисон выстреливает прямиком в яблоко, трясущееся на голове. Глупо было бы предположить, что Чан интересуется театром – уж точно не в тот момент, когда отбор новичков на сезон давно завершён. Поэтому он абсолютно не удивляется этому вопросу, но всё равно теряет равновесие, поскальзываясь на чужой прямоте. Джисон смотрит в упор, а Кристофер думает, что только что из кувшина с фруктами достал змею вместо винограда. — Может, — плечи взмывают вверх, к белоснежной укладке, и Чан отворачивается к сцене, не желая продолжать переворачивать и без того раскрытые карты. — Разве это плохо? — Ни в коем случае, — Джисон почти перебивает, подтягивая колени к груди, чтобы удобнее усесться напротив профиля нового друга. — Просто... Хёнджин слегка специфичный. — Что ты имеешь в виду? — это заставляет Чана обернуться, прилипая пальцами к нижней губе, измотанной от лёгкого волнения. — Не будь ни расточителем, ни скрягой: лишь в чувстве меры истинное благо, — Хёнджин громко смещается с одной части сцены в другую, скрывая глаза в новой нарисовавшейся от шторы тени. — У него в голове собственный театр, — Джисон снижает тон, будто бы ругающийся с другими актёрами Хёнджин может их услышать. — И мне за два года так и не удалось выяснить, как играть в нём по верному сценарию. Шестерёнки в голове прокручиваются со скрипом, а внезапная вспышка недовольства заглушает их попытки встать на свои места. — Ты так говоришь, потому что совсем ничего о нём не смог узнать? — Джисон округляет глаза, и Чан моментально жалеет о том, что захотел ему нагрубить. — Больше меня его знает лишь Инни, — студент жмёт плечами и снова берётся за тетрадь, постукивая по колену аккорды с воображаемой фортепианной клавиатуры. — Но не думаю, что он с тобой об этом хотя бы заговорит. Поверь, я пытался. — У бурных чувств неистовый конец, он совпадает с мнимой их победой, — вновь повторяет Хёнджин, окружённый стенами своей комнаты. Кровать принимает его тело таким, какое оно есть: всасывает без остатка до срастания пружин с костями, пока Хёнджин лежит, раскинув руки по сторонам, и целится глазами в потолок. Алый свет от лампы рисует на выбеленном небе то же, что и под закрытыми веками. Хёнджин дышит вместе с биением последних сентябрьский листьев, стучит сердцем вместе с обнажёнными ветвями, задевающими соседское стекло. Растворяется со строками на губах и бликует красными переливами, как отдельное от пространства существо. Скрипки в конце коридора наконец смолкают – это случается всегда ближе к десяти вечера. Из размеренной ночи Сэма выдергивает только стук в дверь. Кристофер оказывается на пороге октябрьским снегом, ему не хватает лишь двух часов до полуночи, когда тридцатое сентября раскрошится, перерождаясь в первое число. Хёнджин немного удивляется, проскальзывая взглядом по фигуре – белая рубашка, выправленная из брюк, ослабленные под горлом пуговицы и прикрытая салфеткой тарелка в ладонях. И этой интриги достаточно, чтобы он впустил Чана внутрь, прикрывая за ним дверь. — Мы с Чанбином ходили в ресторанчик и взяли немного тыквенного пирога с собой, — Чан перешагивает с одной ноги на другую, оставаясь на месте, и это почему-то вызывает на губах Хёнджина улыбку. — Ты пришёл показать мне пирог? — Хёнджину невероятно забавно с того, что они выглядят почти одинаково – Кристофер топчется у шкафа в дорогой атласной рубашке, уставший и измождённый долгим вечером, пока сам Хёнджин прикрывает белым хлопком распахнутой пижамной кофты места с оголившейся кожей. — Нет, пришёл предложить выпить чай с пирогом, — Чан кивает на тарелку, а затем движется вглубь бордовой комнаты, оставляя посуду на углу стола. Сэм мягко улыбается в пол, пока застёгивает пропущенные пуговицы, а затем вылетает в коридор. Прохлада общей кухни вытрезвляет, шум холодильника возвращает мир обратно на его хрустальную ось. Его больше не укачивает, когда он перебирает хлам в ящиках в поисках чьего-то чая. Осознание стучит по лбу вместе со свистом чайника на плите, когда Хёнджин понимает, что Чан в его комнате, в его руках, сам пришёл под дверь его спальни. И это что-то такое незначительное, но до трепета особенное, что мотыльки рвутся изнутри, словно в грудной клетке наступила вечная темнота, а Кристофер – последняя яркая лампочка. Поэтому Хёнджин рвётся к источнику света вслед за бабочками, возвращаясь в комнату с двумя неизвестными кружками украденного чая. Чан сидит на краю кровати, разглядывая его картины с трепетом и уважением. Не пробирается глубже, чем поверхность, не ищет что-то осмысленное в Хёнджиновом беспорядке. Только касается дозволенного и терпеливо ждёт, вскакивая сразу же, как Сэм подходит ближе, чтобы перехватить кипяток и поставить на стол. Ветер шатает старые оконные рамы, скрипит стеклом и шумит ворохом опавших листьев. Кристофер тихо хихикает сквозь разговоры, озаряя солнечным лучом алые тона включённой лампы. Его смех на вкус как сахарная пудра, а улыбка цвета тыквенной начинки. Хёнджин аккуратно собирает крошки теста пальцем, складывая их в свободную ладонь, пока Чан рассказывает про длинную дорогу до колледжа, сестру, сбежавшую из католической школы, и брата, собирающего радио в собственной мастерской рядом с их гаражом. Стрелки успевают коснуться двенадцати, когда его тёплые и широкие ладони забирают кисти Хёнджина в свои, чтобы пересыпать мусор. И тогда часы намертво замирают, прилипая к этой полуночи на сладость, льющуюся из Хёнджиновой груди. — О чём ты мечтаешь? — Чан не смотрит, только аккуратно отнимает остатки крошек, приставшие к вспотевшей коже рук. — Мечта – слишком сильное слово для человеческих желаний, — Хёнджин наблюдает за чужими движениями, боясь сделать лишний вдох и растворить образ Чана кругами на воде. — Мечтать о чём-то недосягаемом глупо, а хотеть чего-то досягаемого несёт риски того, что эта мечта исполнится и заберёт с собой смысл стремлений и жизни. — Хм, хорошо, — ямочки дырявят щёки и желудок. — Тогда чего ты хочешь так сильно, чтобы почти назвать это мечтой? Чан заканчивает разбираться с мусором и смотрит прямо в лицо, обрисовывая контуры разреза глаз, родинок на лице, прямого носа и выпуклых губ. Наверное, чтобы позже повторить их по памяти. — О пластинке Патти Смит с автографом, — заключает Хёнджин со всей серьёзностью. — Так почему не купишь? — произносит Чан практически на одном выдохе, будто боясь рассмеяться простоте чужих стремлений в лицо. — Для чего мне пластинка без проигрывателя? — стул громко скрипит, царапая половины пола ножками. Хёнджин приподнимается, собираясь отнести кружки обратно на кухню, когда чувствует, что его тянут за рукав. Кристофер выглядит практически жалобно, смотря снизу вверх, как покинутый бог. — А о чём ты мечтаешь? — срывается с губ вместе с украденным вдохом – Чан встаёт следом, оказываясь непростительно близко. — Поцеловать тебя, — бесповоротно заключает мужчина. Соприкосновение носов вызывает взрыв сверхновой где-то наверху – Хёнджин готов поспорить, что слышит это собственными ушами. Там, где бешено стучит кровь. Где слышно только пульсацию артерий и шум бьющихся по диафрагме крыльев. Кто-то из них рискует, и куш срывают оба. Хёнджину кажется, что он ставит абсолютно всё на проигрышную ячейку, когда позволяет их губам соприкоснуться. Но барабан уже раскручивается, шарик казино становится единственным патроном, и он стреляет, прижимая Чана к себе за плечи. Кристофер целует аккуратно, едва проскальзывая кончиком языка по нижней губе, чтобы втянуть её. Его кожа мягкая, гладкая и упругая – Хёнджин уверен, что целуется с мраморной статуей. Но он открывает глаза на секунду, и перед ним не Давид, а Чан, привстающий на носках, чтобы уничтожить разницу в росте. Это очаровывает до того момента, пока его руки не замирают на талии, сжимая мышцы и сдавливая кожу. Хёнджин сдавленно выдыхает, а Кристофер пожирает этот выдох, мягко меняя их губы местами, втягивая теперь верхнюю. Однажды, ещё на втором семестре, соседка по этажу предложила Хёнджину скрученную в бумагу траву. Всего одного вдоха хватило, чтобы потерять ощущение пола под стопами и захотеть расплакаться от переизбытка всего на свете на той вечеринке. Сейчас он чувствует себя так, будто скурил десяток таких разом – его тело покорно растекается в Чановых ладонях, а колени подкашиваются, стоит парню вновь пройтись вдоль нижней языком. Хёнджин становится первым в двух вещах: в том, чтобы углубить поцелуй, аккуратно размыкая губы кончиком языка, и в том, чтобы тут же отпихнуть Чана дальше от себя, разрешая разогревшемуся воздуху спокойно гулять между их лицами. — Мы не должны пересекать черту, — выходит менее уверенно, чем предполагалось, потому что пальцы Кристофера слишком правильно лежат на его рёбрах. И это в корне дестабилизирующая его вселенную ситуация. Кристофер идеальный. Ангельский фарфор и мрамор Микеланджело. Сын своего богатого отца, неотъемлемая и самая подходящая часть элиты колледжа Белой Лилии. Выточенный из света Морфей, купающийся в золоте сошедшей Ириды. Хёнджин не может находиться под его пальцами – кто угодно, кроме него. — К чёрту любые границы, Хёнджин, — его пухлые губы обжигают ямку ключиц, освобождённых от ворота рубашки. — Я не хочу думать о том, что может помешать мне быть рядом с тобой. Это действует хуже пробки от шампанского, отлетающей в голову. Чан прижимается сильнее, припадает губами к шее, но не торопится, будто ожидая разрешения. И получает его в достаточной мере, когда длинные Хёнджиновы пальцы зарываются в его светлые волосы, рассыпая пряди по плечам. Сэм стаскивает резинку, ослабляя хвост, и надевает на своё запястье в качестве приза за победу, пока мягкие губы целуют его сонную артерию. У них время всего мира, но они стараются выпить его на скорость. Кристофер рисует поцелуями карту созвездий на теле и прикусывает обнажившееся плечо до аккуратного синяка. Хёнджин распутывает одну пуговицу за другой, расчищает путь для ладоней, тут же безропотно разжигая пожары на чужой коже. Едва надавливая, проводит кончиками пальцев вдоль напряжённого живота, а затем останавливается на талии, сжимая покрывающие тело мурашки со всей силы. Пока Чан судорожно дышит в основание шеи, Хёнджин освобождает одну руку, чтобы поднять его лицо за подбородок и вновь впиться в губы. Уже сильнее, свободнее, со всем скрывавшимся за приличием наслаждением. Длинные пальцы касаются груди, сжимают мышцы и Хёнджин рассыпается лишь от одной мысли о том, что Чан – не мрамор, он сделан из плоти и крови. Той, которая вскипает, когда именно Хёнджин касается его нежных мест. Теперь можно всё – изучать пальцами манящие плечи, распахивать рубашку, чтобы, выкрадывая перерывы в поцелуях, прикладываться губами к светлой коже. Кристофер, такой податливый и мягкий, выгибается навстречу, позволяет делать с собой что угодно, как доверчивая глина в руках неопытного скульптора. Поэтому Хёнджину льстит, когда требуется всего один толчок, чтобы Кристофер оказался на кровати. Удерживая торс на предплечьях, раздвигая бёдра, не заморачиваясь о том, что атлас рубашки разметался по сторонам, открывая всю багровеющую от прикосновений кожу. Красные огни лампы сводят с ума, окрашивая светлые ткани в кроваво-розовые оттенки и наливая взгляд Чана вишнёвой нуждой. Он смотрит снизу вверх, раздувает ноздри, пытаясь восстановить дыхание, закусывает распухшую от поцелуев нижнюю губу и сводит Хёнджина с ума. Отнимает сознание, скручивает пространство алой комнаты в тугие спирали, балуется с остатками терпения и лишает последнего сгустка самообладания. Хёнджин оказывается сверху за считанные секунды, седлая бёдра в светлых брюках. Вновь изучает руками мышцы, будто никогда так и не сможет вызубрить их на память, пробирается через шею к волосам и с силой сжимает пряди. Чан лишь слегка морщится, поддаваясь его рукам. Такой готовый для Хёнджина, такой красивый и небесный, безбожно разбивающий колени у чужого алтаря. Податливый и мягкий, идущий по любым тропам, по которым только захочет провести Сэм. — Знаешь правила трёх цветов? Зелёный, жёлтый и... — Хёнджин не успевает договорить, потому что Чан слишком позорно и нуждающись тянется за поцелуем. — Планируешь меня связать или отшлёпать? — шепчет в подбородок, заставляя кончики ушей загореться. — А ты хочешь, чтобы я тебя связал? — Хёнджин еле отрывается, сдерживая парня за щёки ладонями. Кристофер смотрит прямо и улыбается. В его зрачках тьма, наполненная отражением затерявшихся звёзд. Маленькие всплески игривости и большие пожары поедающего его ожидания. Вместо ответа он отдаляется, пряча руки на другой половине кровати, чтобы нащупать форменный синий галстук. В этот раз тонкие спички поджигают огоньки в глазах Хёнджина. Он толкает Чана на спину и туже затягивает узел на мощных предплечьях над его головой, оставляя эмблему белого жасмина впиваться в запястья. — Закрой глаза и не смей открывать до тех пор, пока я тебя об этом не попрошу, Чанни, — прозвище рождается самостоятельно, вылупляясь из куколки где-то в основании горла. Кристофер кивает и сжимает веки, получая поцелуй в награду. А затем ещё один – на нижней челюсти, у адамового яблока, на напряжённых жилах шеи, вдоль учащённо вздымающейся груди. Хёнджин притормаживает у рёбер, проводя меж нижних языком, а затем вновь возвращается к животу. Тот непроизвольно втягивается, Чан напрягает мышцы от стимуляции и, вероятно, боится взорваться. Хёнджин улыбается – Чан этого не увидит. Он пластается перед ним вверх животом, обездвиженный, послушно лишившийся зрения ради него. Отдающийся под каждое прикосновение, бьющийся хрупким сердцем в изящных Хёнджиновых ладонях. Стеклянная бабочка в сачке, покорно ожидающая своей судьбы. — Если откроешь глаза, я тут же исчезну, — Хёнджин диктует правила, отстраняясь, и Кристофер несколько раз кивает. С метками Хёнджина на груди он выглядит ещё невозможнее – испорченное произведение искусства. Расписанная мелками фреска, тронутая испачканными пальцами художника. Парень откровенно любуется: бесполезной рубашкой, разметавшейся по кровати, распахнутой к потолку грудной клеткой, сокращающимися от холода широкими мышцами, натянутыми вдоль пресса. Хёнджин слегка медлит, чтобы отпечатать Кристофера на плёнке воспоминаний, а затем медленно опускается на колени, упираясь ладонями в чужие бёдра. Половицы мгновенно скрипят и остужают разгорячённое тело. Где-то в коридоре шумят студенты и виниловый проигрыватель повторяет одну и ту же песню. Длинные пальцы касаются молнии на ширинке и стаскивают белые брюки с бельём, заставляя Кристофера облегчённо вздохнуть. Но лишь до момента, пока Хёнджин не проведет языком вдоль бёдер. Ноздри раздуваются, выхватывая больше душного воздуха, перемешавшего пот с тыквенным пирогом. Чан ещё несколько раз внезапно гулко выдыхает, когда Хёнджин то кружит кончиком языка по коже, то впивается зубами в мышцы. Красная подсветка бьёт по прикрытым векам, окрашивая звёзды перед глазами во все кровавые оттенки. Он чувствует, как клыки вдавливают кожу, как багровеют лопнувшие под ней капилляры. Как Хёнджин судорожно выдыхает, наслаждаясь процессом, и стирает слюни от очередного укуса ладонями. Чан не видит – ощущает тяжёлый взгляд Хёнджина на своём члене. Почти предугадывает, когда влажная ладонь касается выпирающих вен перед тем, как полностью обхватить. Хёнджин дразнит головку языком, разглядывая, как дёргаются связанные запястья Чана. Слизывает солоноватую смазку, погружает в теплоту рта, а затем обдувает холодным дыханием, заставляя Кристофера ёрзать и жаждать большего. Он позволяет бёдрам коснуться его, слегка сжимая плечи, а затем погружает член глубже в рот. От медленного движения живот Чана сокращается, из пульсирующего горла рвутся тихие высокие вздохи, точно из игрушки-пищалки. Хёнджин двигается, пока головка не упрётся в горло, и сглатывает, вызывая первый стон Кристофера. Неожиданный, хаотичный, непредсказуемый Хёнджин заставляет его сдаваться, ожидая финала с неизвестной развязкой. Это сводит с ума, кружит бедную голову, в которой мысли о том, чтобы взглянуть вниз пугают сильнее, чем возбуждают. Ему остаётся лишь фантазировать, как тёмные пряди липнут к Хёнджиновому лбу, как его щёки краснеют и раздуваются, когда головка упирается в бок, как слюна размазывается и капает на кулак, которым он двигает в ритм. Как коленнопреклонно стоит тот, перед которым Чану самому хочется встать на колени. Правила рассыпаются по красным лучам лампы, когда Кристофер всё же открывает глаза. Неосознанно, всего лишь смаргивает туман удовольствия, заглатывая исчезнувший куда-то воздух, как рыба, ищущая остатки воды на суше. Только белый потолок и их тени, сливающиеся воедино. Трафареты, перемежающиеся на одном холсте. И Кристоферу достаточно этого, чтобы смириться с тем, что он задохнётся здесь и сейчас. — Ты умница, Чанни, — Хёнджин выпускает член изо рта, размазывает слюну вдоль и продолжает стимуляцию. Балуется, меняя темп, чтобы наблюдать, как напрягаются Чановы бёдра, а кадык дёргается всё чаще, не успевая провожать слюну, которой истекает пересохший рот. Короткие когти готовы вывернуть плоть, разорвать её до костей. Хёнджин обращается в чудовище, в голодную одичавшую собаку, дорвавшуюся до дичи. Он скребёт по коже, распускает краснеющие дорожки отметок и думает о том, что они будут там, прячущиеся под штанинами строгих брюк, когда Чан вернётся на занятия или вновь сядет обедать с их друзьями. Галстук, который стягивает его запястья лепестками подснежника, Хёнджин разгладит и наденет снова. И Кристофер будет цепляться за него взглядом, корчась от воспоминаний, взрывающих живот. Одной этой мысли достаточно, чтобы Хёнджин потерял последние красные ленты, связывающие его по рукам. Кристофер чувствует, как собственный покинутый член касается живота, пачкая живот. Кровать по бокам от его тела прогибается, Хёнджиновы колени задевают его бёдра, а обнажённая кожа ластится о тазовые косточки. Липкие влажные ладони снова падают на чувствительную грудь. Что-то тёплое приближается к лицу и Чану еле удаётся различить в этой смеси ощущений чужое пряное дыхание. Длинные пальцы переползают выше, сгоняют стаи мурашек от сосков вверх по плечам, поднимаются по напряжённым предплечьям и вместе с подушечками и короткими ногтями путаются в стяжке галстука. Хёнджин ласкает его затёкшие запястья, будто напоминая Чану о том, в каком он ослабленном положении, а затем целует. Мягко, как не целовал даже в первый раз, едва касается губ. Мажет кончиком языка, оставляя призрачные ощущения, и селит в голову Чана мысли о том, что этого момента может и не существовать. Он не видит – ему приходится доверять ушам, которые улавливают шорохи одежды, шёпот смятого постельного, влажные звуки от губ и их тел. Ему приходится доверять коже, царапины на которой начинают жечь. Верить остающимся вмятинам от сжимающих его мышцы пальцев, будто Хёнджин существует, будто он здесь, исполняет все тайные желания, спрятанные даже от самого себя в тёмных чуланах. Высвобождает маленького зверя и позволяет ему играть вместе со своим. Хёнджин упирается ладонями в грудь и двигает бёдрами. Он не менее твёрдый и влажный, чем сам Чан. Касается своим членом его, взрывая законы вселенной вместе с зарождением чёрных дыр. Кристофер уверен, что вот-вот потеряет сознание, покинет эту спальню прежде, чем фантазия с Хёнджином растворится. Но Хёнджин движется ещё раз, их вены соприкасаются и сплетаются в общую сеть. Их общий кровоток кипит и бушует, заставляет аорты пульсировать, а сердца работать на износ. — Можешь открыть глаза, — еле успевает произнести Хёнджин, срываясь на судорожный выдох, порождённый новым толчком. Чану страшно. Он где-то слышал, что божественные образы являются только во снах и, если быть слишком наглым и смотреть прямо на них, растворяются в пространстве. Ему бы ослепнуть, чтобы оставить Хёнджина навсегда рядом с собой. Но, если их расставанию всё же суждено случиться, то лучше бы до тех пор, пока Кристофер не привяжет себя к обнажённому телу цепями. Поэтому он открывает глаза. Хёнджин не исчезает – смотрит сверху вниз, как и обычно, но что-то в этом взгляде надламывается и навсегда меняется. Его розовые губы поблёскивают от влаги в тусклом свете. Тёмные волосы, скрутившиеся в волны и завитки, разложены по плечам. Он всё ещё прекрасен, представленный перед Чаном абсолютно нагим телом. Со стекающим потом, с искажённым в удовольствии лицом, прикасающийся к его светлой коже мёдом собственной. Размазывающийся по его бёдрам, как карамель по горячим губам. Движения становятся быстрее. Возбуждение, зажатое между животами, изнывает от скорой разрядки. И этого всего становится незримо много: бесподобный Хёнджин, плавно двигающийся вдоль тела и рвано выдыхающий его имя, длинные пальцы, заползающие в волосы и впивающиеся в мышцы, звуки тел и вожделения, стон кроватных пружин, заземляющий обратно, пылающие под чужим галстуком запястья. Чан просто позволяет себе утонуть, отдаваясь этому чувству и вновь закрывая глаза до ярких цветных взрывов. Он ещё помнит, как Хёнджин падает рядом, прилипая кожей к коже, как ночной холод ласкает их тела, как нагревается то место на груди, где лежит чужая голова. А затем просыпается в абсолютном одиночестве вместе с рассветом.

***

В Белой Лилии можно отлично потеряться, если захотеть. Спрятаться так, чтобы никто не нашёл, пока не решишь быть найденным сам. Смешаться с толпой в одинаковых пиджаках, растворится в книжных полках дубовой библиотеки, исчезнуть в языках пламени камина в столовой, застрять между колоннами, становясь очередной гипсовой скульптурой в холле. Кристофер ищет Хёнджина в толпе незнакомых лиц, по лабиринтам обнажённых кустов, в отражении застывшей в фонтане воды — ни намёка на то, что Сэмюэль Хван был чем-то большим, чем тенью образа из воспалённого разума. Хёнджин практически не появляется в собственной комнате, отдаваясь репетициям в актовом зале и групповой живописи в амфитеатре сада. Он становится похожим на старое письмо с выцвевшими чернилами и поблёкшей от течения времени – Чан забывает, кому оно было адресовано и для чего он вообще выхватил его из почтового ящика. Потому что если Хёнджин хочет стать незаметным, он растворится в толпе, как если бы мантия-невидимка существовала и принадлежала лишь ему. Кристофер впивается в него взглядом на общих обедах, присаживается рядом в God’s menu в пятницу, но тут же теряет, как песок, сочащийся сквозь пальцы. Хёнджин неуловим, если захочет, – очередная роль, с которой он отлично справляется. Середина лондонского октября выходит удивительно тёплой. Прогретый летним солнцем воздух обволакивает замёрзшие деревья, утешает болтливых птиц и приятно касается кожи. Тучи, заслоняющие небо каждый день, и холодный северный ветер, забирающийся в распахнутые полы пальто, напоминают о приближении скорой зимы. Кристофер глубже кутается в лёгкий кофейный шарф из мягкого шёлка, проклиная долгий путь от общежитий до библиотеки. В главном зале тепло и тихо, только треск древесины в огне камина перебивает шелест страниц и редкий шёпот немногочисленных студентов, разложившихся за длинным читательским рядом составленных вместе столов. Чан огибает стулья, поскрипывая половицами под массивной платформой кожаных ботинок, и проносится за полками со словарями. Поворачивает ещё пару раз, минует зал с художественной литературой и наконец оказывается перед диванчиками, на которых растянулись его друзья. — Не могу, у меня тренировка по бейсболу сегодня, — Сынмин пытается вчитываться в строки, даже разговаривая с неугомонным Джисоном. В своих металлических очках с крупными линзами, в клетчатом жилете поверх выглаженной рубашки, растворившись в подушках кресла у окна, он теряет собственный возраст. Человек без времени, изучивший целую вечность, просто поддаётся течению событий, мягко впитывая книжные буквы. — Ну, Сынмин-а, капитанам можно иногда прогуливать, — Феликс, обычно шепчущий низким тоном, звучит так высоко, когда что-то выпрашивает. Его светлые волосы, распушившиеся от сухого воздуха среди книг, прирастают к спинке дивана. Яркий кремовый свитер согревает худощавое тело, а собрание тускнеющих от осени веснушек озаряет комнату светом. Он хмурит брови, вытягивает ноги, купаясь в солнечных лучах, бьющих стёкла высоких библиотечных стёкол, и накручивает пряди на фаланги пальцев. — Зачем тебе вообще быть на каждой? — Чанбин окольцовывает щиколотки Феликса, чтобы закинуть на свои бёдра. Его короткие пальцы играются с бледной кожей под задравшимися штанинами и цепляются за резинку белых носков, чтобы подтянуть их повыше. Чанбин похож на греческого бога, на Посейдона в человеческом облике, баюкающего на руках Амфитриту с россыпью веснушек. — А как же его возьмут в Лигу Плюща без умения играть в бейсбол, — Джисон дует губы и скрещивает ноги, пытаясь удержаться на подлокотнике кресла и не ударить при этом Сынмина. Чану очень нравится Джисон – грань забавы и серьёзности, ядро, в котором сплетаются бесконечные шутки, сгустки неразобранных чувств и потаённый гений. Чану в целом нравится "клуб великолепных корейцев" со всей вакханалией, что происходит внутри её ненадёжных стен. Кристофер ненавидит сближаться, не любит становится частью, боясь однажды разочаровать своим уходом, но редкие встречи в их компании раскрашивают жизнь в тоскливой осенней Белой Лилии. — Тебе обязательно ненавидеть Штаты при каждом их упоминании? — Сынмин впервые отрывается от книги, приспуская очки на кончик носа, чтобы толстые стёкла не мешали прострелить лицо Джисона взглядом. — Дай-ка подумать, — студент наигранно постукивает пальцем по подбородку несколько бесконечно долгих секунд. — Да? О, да. — Чан пришёл, — Феликс встречает со всем присущим ему теплом, размахивая ладонью из стороны в сторону. — Раздевайся, у Джисона виски в термосе. Кристофер вежливо кивает, придерживая распахнутое пальто, и несколько раз отмахивается от налетевшего с предложениями Феликса, будто от цветочной пчелы. Он оглядывает зал библиотеки ещё раз: цепляется за разложенные по столу книги, тонет в подушках пустого кресла, запинается о стулья, путается в раздвинутых тёмно-зелёных шторах. А затем неспешно движется по арабскому ковру, чтобы присесть за самый близкий к ним стол. Костяшки его кистей ещё розовые от холодного уличного ветра, а пальцы сжимают снятый с шеи шарф. — Не видели Хёнджина? — Чан старается быть неназойлтвым, но довольно упрямым – он и так достаточно ждал. Ждал, что Хёнджин скажет ему хоть слово о той ночи, оправдается за то, что сбежал из собственной комнаты, оставляя вторую половину кровати остывать. Захочет ещё хоть раз поговорить, снизойти к Чану, нагнуться со своей высоты. Сокрушит мысли о том, что был лишь происками воображения в одинокой голове, занятой больше нотными станами, чем другими людьми. Но Хёнджин – исключение, которое нельзя забыть. Нельзя просто размазать по холсту памяти, а затем снять слой и выбросить. Хёнджин – его романтизированный ходячий бог, нуждающийся в своём последователе. — Он разве не на репетиции? — Чанбин копошится в складках дивана, чтобы нащупать в них термос. — Ага, у них в конце октября всегда постановки, — Феликс дожидается, когда термос освободится, а затем перенимает его из Чанбиновых рук, делая глоток. — А потом ещё просмотр по портретной живописи в начале декабря, так что его трудно поймать. — Я видел Нину в соседнем зале пять минут назад, — Сынмин откладывает книгу на свободный подлокотник, чтобы стать следующим в эстафете виски. — Значит, их репетиция на сегодня окончена, а он, думаю, занимается в комнате. Джисон провожает взглядом чужой кадык, когда Сынмин делает несколько крупных глотков. Чан не уверен, что в библиотеке можно пить. — Спасибо, — Кристофер готов подняться, но его тут же ловят за рукав. — Он сейчас играет Макбета, — Джисон прерывается, чтобы сделать глоток из термоса, завершая эту порочную цепь, но не отпускает руку с чужого пальто. — Разве не Лоренцо в "Ромео и Джульетте"? — Чан сводит брови к переносице, озадаченно разглядывая усмехающегося Джисона. — Лоренцо он играет в театре, — его напускная улыбка насквозь изрешетена предостережениями. — А я совсем не про театр говорю. Чан стучит настойчиво, сбивая костяшки о помятую в течение десятилетий древесину. В детстве он часто занимался под натиском заботливого взгляда матери, изнуряя фортепианные клавиши и маленькие струны молоточками, припрятанными внутри инструмента. Его хвалили и ругали, отрывали от чтения в оранжерее и выгоняли из зала с инструментом, усаживали лицом в нотные книги и отнимали их, разрывая, чтобы Рахманинов больше не звучал в стенах дома. Чан повзрослел и научился относиться к себе точно так же – избивал руки о клавиши до синяков, наигрывал гаммы по ночам и делал первые наброски своих сонат в домике для летнего отдыха. Он понял, как правильно, научился идти от начала к самому финишу. И, пока «у бурных чувств неистовый конец», он будет стремиться к Хёнджину, выстукивая мотивы марша о дверь его комнаты. Хёнджин открывает быстро, слишком мягкий в своей пижаме и разморенный вечерним сном, чтобы реагировать словесно. Поэтому Чан просачивается внутрь мимо его растерянного силуэта, нащупывая в темноте выключатель. Время здесь всегда течёт иначе, то гибко проскальзывая сквозь пальцы, оставляя после себя лишь отброшенный хвост, то останавливается, прилипая к мраку зашторенных окон. Редкие разливы заката, хрупкие лучи восхода и свет от лампы в алом бумажном абажуре – всё, за что можно ухватиться. Кристофер нажимает на кнопку, позволяя нежному свечению облизать стены с книжными полками и заваленный стол. Теперь Чан понимает, почему Хёнджин пишет наброски синим. Всё печальное в красном свете становится глубже, заметнее, понятнее. Оставляет след вместо еле заметной тайны. Он осознаёт это, вновь изучая комнату, будто в первый раз – мягкий ковёр, примятые подушки, книжные стопки, незаконченные полотна. Всё то, что составляет целую картину, то, где каждый спрятанный предмет находится на своём месте. И ни одного пустого угла, как и в самом Хёнджине – он забит вещами, составлен из металлических и стеклянных мелочей, он собран из деталей и кусочков. Полностью и без прорех. Это то, что по-настоящему восхищает Чана, в комнате которого так много пустых полок и обнажённых для пыли углов. Потому что в его стенах так много места для Хёнджиновых мелочей, разбросанных кисточек, цветочных горшков и сложенных кепок, пока в комнате Хёнджина нет места для пустых углов Чана. Взгляд облизывает стены, поглощает мебель и возвращается к сонному и припухшему лицу с немым вопросом на приоткрытых губах. Хёнджин не смотрит в глаза, опуская их вниз, туда, где в чужих руках прячется тяжёлый портфель. Кристофер отворачивается к столу, чтобы сдвинуть книжные стопки в сторону, нарушая естественный порядок, и устанавливает приметное нечто прямо по центру – заклёпки расходятся в стороны, крышка приоткрывает завесу тайны, позволяя Хёнджину заглянуть через плечо парня и обнаружить сложенный виниловый проигрыватель. — Я почти им не пользуюсь, у меня есть пластинки только с оркестровыми симфониями, — лапка с тонкой иглой точно потягивается, когда узловатые пальцы высвобождают её из заточения. — Мне больше нравятся кассеты. Хёнджин осоловело моргает, пока сознание медленно кружится за пределами головы, лишь нашёптывая отголоски решений. Чан оборачивается и вынимает странный квадратный свёрток из подмышки, чтобы протянуть его новому владельцу. — Откроешь? — их пальцы слегка соприкасаются, передавая подарок, и кажется, будто в этот момент моргает свет. — Я все выходные провёл в центре Лондона, исследуя каждый магазин, но в итоге нашёл её в лавке недалеко от Найтсбриджа. Слова Чана скрываются за шорохом бумаги. Хёнджин небрежно срывает перевязанную узлами ленту, распускает хрустящую бумажную обёртку, наполняя комнату ароматом новых вещей, и наконец выуживает из упаковки пластинку. Кристофер ни разу в жизни не видел, чтобы огоньки в уставших глазах вспыхивали так ярко. — Я поверить не могу, — парень крутит между длинными пальцами пластинку с гордым названием «Easter» и менее кричащим автографом где-то в углу картонного чехла. Чан вежливо перенимает вещь, оставляя чужие ладони в опустении, и немного возится, чтобы наконец установить виниловую пластинку, цепляя её за центральную ось. Шуршание, тихий белый шум и первые аккорды наполняют бесконечное пространство четырёх стен. Хёнджин молниеносно перехватывает опущенную лапку, отчитывает до третьего трека и вновь опускает иглу, скользящую по дорожке. Кристоферу нравится – партия клавишных, низкий голос и улыбка пританцовывающего Хёнджина, смотрящего за круговым движением винила. На основание иглы, на пустые стены, на забитые полки, выбирая место подарку – куда угодно, но не на Чана. — Любишь эту песню? — его голос растворяется в музыке, примешиваясь в общий ритм комнаты. — Слушали с мамой когда-то, — жмёт плечами и принимается переставлять книги, расчищая пространство. — Это хорошие воспоминания. Строки сменяют друг друга, оставляя послевкусие однозначных смыслов, и Кристофер вслушивается в каждую, рассматривая медитативно движущиеся длинные пальцы. Он достаточно долго ждал – время, взбивающее липкое молчание до зыбкой пены, втягивало решимость, подменяя горьким неведением. Он достаточно долго ждёт, когда Хёнджин отстанет от собственных вещей, обратит на него каплю внимания, разрешит посмотреть в тёмные зрачки глубоких глаз и смешаться с собственным отражением в них. И он готов ждать столько, сколько нужно, если Хёнджин позволит ему просто быть рядом, как молящийся теист у алтаря ждёт божественного провидения. Но не сегодня. Не в день, когда буквы путаются в голове, перерождаясь в колющие язык слова. — Что происходит? — выходит довольно жалко. — Всё как всегда, — пожимает плечами Сэм, наконец оборачиваясь. — А что происходит? Осадок горечью оседает в горле с каждым выдыхаемым предложением. — Ты сбежал от меня в то утро, — половицы поскрипывают под подошвой тапок, когда Чан совершает аккуратную попытку приблизиться. — Оставил в своей же кровати, а затем не сказал ни слова, будто всё, что мы делали друг с другом было сном. — Я был занят, Чанни, — его глаза не бегают, смотрят прямо в лицо. Всё ещё такое прекрасное фарфоровое лицо с фантомами влюбляющих ямочек и разливающейся карамелью карих глаз. — Много учёбы и… Осечка. Голос вздрагивает, стоит Кристоферу невесомо коснуться его щеки. Холодные пальцы обжигают, пускают мурашки по коже, и Хёнджин невольно примыкает к ладони, ластясь о её мягкость. — Обычно я и не задумывался об этом, просто бы отпустил. Дал бы сбежать, как давал другим, но ты нечто другое. — Подушечка большого пальца задевает губы, поглаживает их розовеющий бархат, пока Хёнджин прикрывает веки. — Почему-то ты не оставляешь меня в покое с самого первого дня и это должно быть чертовски забавным, но, на самом деле, сводит с ума. Длинные пальцы накрывают чужие на Хёнджиновой щеке – не похвала, способ оттащить от своей кожи. Даже если под ними остаются остывающие тени тепла и голод тела. — Я предупреждал, что не хочу пересекать черту, — в слюне копится желчь, яд, который должен неминуемо войти с клыками в сонную артерию и разлететься с кровью по телу, и Хёнджин практически готов обратиться. Он старается концентрироваться на шуме студентов за окном, на стуке одинокой ветви по стеклу, на гуляющий ветер в старых полых стенах, чтобы вырвать Чана с корнем. И, по всей видимости, слишком опаздывает, потому что покорно позволяет его пальцам переплестись со своими. Кристофер всё ещё чуть ниже, всё ещё смотрит снизу вверх, но по прежнему ощущается образом с Олимпа, сошедшим в начале осени прямо к ступеням Белой Лилии. Его белые волосы блестят даже в тусклом свете лампы, а глаза впитывают каждое брошенное Хёнджином слово, точно кость беспризорной собаке. — Когда Актеон не нашёл в себе силы, чтобы оторваться от вида небожительниц, купающихся среди леса, когда он хотел стать ближе к чему-то настолько прекрасному, чего нельзя встретить на земле, Диана превратила его в оленя, позволяя погибнуть от зубов его же собственных охотничьих собак. — Боишься, что я загрызу тебя? — усмехается Кристофер, впервые чувствуя прилив несерьёзности. — Нет, я тебя. Чану не по себе от одного его взгляда – настолько, что хочется рассмеяться, списав всё на слишком вычурные шутки. Но он только улыбается, пытаясь растопить что-то холодное под кончиками чужих пальцев, а затем становится ниже в Хёнджиновых глазах. Он невесомо целует чужую грудь, прокладывает губами тропу вниз, пока колени не встретятся с холодным полом, а затем упирается лбом во вздымающийся от учащённых выдохов живот. Хёнджин чувствует, как нагреваются Чановы пальцы, покоящиеся на его пояснице, как отчаянно ладони сжимают тонкую дешёвую ткань, пока сам Чан прикладывается к нему, как к святым мощам. Он обнимает плечами за бёдра, срывается на непростительный поцелуй под пупком и покорно чего-то ждёт, точно под возведённым над головой лезвием огромного топора. Хёнджин не палач – он сам слаб настолько, что не сдерживается, зарываясь пальцами в волосы и поглаживая макушку прижатой к его торсу головы. — Я пытался сбежать, но, кажется, будет лучше, если ты всё же загрызёшь меня, — насмешливый голос вибрирует в мышцы живота, отдаваясь разрядами тока в каждой клетке. Он видит надежду, когда Чан поднимает глаза – она плещется между иглами радужки, блестит живыми огнями и заставляет Хёнджина хотеть посадить такого Кристофера на цепь. Послушного и податливого, как стрекоза в банке или личный бог в кулоне на шее. Пальцы теребят пряди, взрывают тёплый аромат шампуня, цепляются за волосы и массируют кожу головы. Ладони Чана стискивают поясницу, прижимая ближе к своему лицу, ноздри с шумом раздуваются, чтобы впитать запах его тела. — Тогда загрызу. Хёнджин прикрывает глаза, видя сквозь веки лишь красное свечение тусклой лампы, в страхе ожидая момента, когда его главные тайны поменяют их местами и превратят его в озлобленного охотничьего пса.