Дорога в ад

      Пока остальные бандиты сгружали награбленное в телегу, Тобиас молча сидел на бревне, глядя на озеро. Его хорёк, видя, что хозяину не по себе, притащил ему оторванную куриную голову. Юноша не обратил на это внимания. Реведор подошёл к нему и положил руку на плечо:       — Мон шер, женщины не заслуживают того, чтоб так переживать.       — Почему… почему вы дали ей уйти? сдавленно прошептал Тобиас. — Вы ведь знаете, что я хочу её…       Реведор грубо сдавил ему плечо, его голос стал жёстче:       — Хочешь? Я тоже много чего хочу. Тебе было велено: схватить девчонку. Не валить на землю. Не насиловать. Ты знаешь мои правила! Наши правила!       — Вы… обещали…       — Я обещал тебе шанс! Шанс получить то, что ты хочешь, добровольно! Ты мог предложить ей денег, очаровать её, o ciel, она же просто глупая воровка и шлюха! Деньги, лесть, подарки — и она твоя! А ты… ты сам всё испортил. Теперь она не будет тебя даже бояться. Только презирать — ведь она отбилась от тебя.       Тобиас мелко задрожал, спрятал лицо в ладони. Реведор решил, что этого недостаточно. Он наклонился чуть ниже и твёрдо сказал:       — Скажи спасибо, что я не сделал того же, что с братьями Дюпре. Помнишь, как они изнасиловали дочку фермера?       Тобиас задрожал ещё сильнее. Реведор снова сжал его плечо, теперь ласковее:       — Ну, ну, mon cher ami. Ничего ещё не потеряно. Ты знаешь, где её искать. После Форт Блан ты получишь свою долю денег и сможешь купить то, что не смог получить даром. Я знаю таких женщин. Увидев золото, она забудет обо всём. Если не поможет, я расскажу тебе пару способов, как добиться своего. А если и тогда нет… в Сен-Дени можно найти десятки женщин, чище и красивее.       Тобиас всхлипнул и порывисто поцеловал шефу руку:       — Простите, босс… я понял! Я буду слушаться!       Реведор ласково улыбнулся. Помог Тобиасу встать, обнял его за плечи и повёл в лес.       Тем временем Чарльз взобрался в седло чужой лошади, вздрогнул от боли, потянулся к ноге, раненой стрелой несколько часов назад. Пальцы окрасились кровью. Реведор увидел это. Грубо схватил его за руку:       — Ты ранен?! Слезай! Немедленно!       Чарльз еле удержался, чтоб не ударить его. Он слез на землю, ногу просверлила боль. Реведор махнул рукой, и двое бандитов схватили Чарльза и потащили к поваленному дереву, силой усадили на него. Реведор бесцеремонно задрал на нём штанину, содрал сочащуюся кровью повязку. Поднял на Чарльза окаменевшее, бледное до серости лицо. И с размаху ударил по лицу.       Чарльз замер, стиснув зубы. С тех пор, как сбежал от жестокого отца, никому он не позволял ударить его безнаказанно. Никому. А сейчас он терпел. Должен был терпеть.       — Проклятый дурак! Почему молчал?! Стрела могла быть отравлена! Тобиас, мои инструменты!       Осмотрев рану, Реведор успокоился:       — Всё хорошо. Отёка и жара нет, значит, стрела была без яда. Рана быстро затянется. Но учти, Чарльз: больше у тебя нет от меня никаких тайн.       Чарльз молчал. Щека горела огнём. Хотелось потрогать её ладонью, чтоб унять боль, но он сидел неподвижно, опустив руки и глядя поверх головы Реведора на лошадей, которые принадлежали банде Датча, и которых бандиты сейчас согнали вместе, чтобы отвести в Брейтуэйт-Манор. Лошади нервничали, дрожали, мотали головами.       Через несколько минут он ехал в седле, глядя на свои руки, держащие поводья. Он вспоминал, как две недели назад его везли в Белль-Фонтено. Как унизительно было висеть, переброшенным через седло, как подстреленный олень. Как немели скрученные за спиной руки, как солнце жгло согнутую спину, как болела и кружилась голова. Тогда его везли долго и далеко. Но сегодня, когда он ехал сам, когда его руки были свободны, когда ехать было меньше часа, дорога показалась ему стократно длиннее и мучительнее. Он слышал, как впереди горланит песню Лукас, как позади хохочут Клод и остальные бандиты, довольные богатой добычей, опьянённые успехом. И вдруг услышал мягкий, холодный, ненавистный голос:       — Почему ты едешь на чужой лошади? Где Тайма?       — Она погибла в болоте, — сказал Чарльз ничего не выражающим голосом. Реведор на миг замер. Потом наклонился в своём седле, протянул руку и коснулся щеки, по которой недавно ударил, ласково, самыми кончиками пальцев:       — Прости. У Брейтуэйтов в конюшне остались прекраснейшие лошади, ты выберешь любую себе по сердцу.       Чарльз поднял голову, глядя на него с бессильной яростью:       — Мне не нужна новая лошадь. Мне нужны мои друзья, ты обещал отпустить их.       — И отпущу.       — Я не верю тебе.       — Джентльмены не обманывают.       — Меня ты обманул. Я… я был готов сделать то, что ты хочешь. Тогда, в Сен-Дени. Я сам пришёл к тебе…       — Ах, да, тот неловкий поцелуй, — Реведор усмехнулся, недобро, криво. — Чарльз, я понимаю, что ты ненавидишь меня. Я дал тебе достаточно поводов для ненависти. Но, кажется, я не давал ни одного повода считать меня дураком. Ты думал, я не догадался, что это Датч тебя подослал? Думал, я не видел, как он подливает тебе вина, как смотрит на тебя, прежде чем оставить наедине со мной? Он подговорил тебя соблазнить меня и выяснить, что мне нужно. Не отпирайся. Я сразу всё понял, и не собирался поддаваться на провокации. Наговорил тебе грубостей, не отрицаю, но не сердись. И потом… я бы мог согласиться, но это было бы не так интересно. Ведь тогда всё было иначе. Тогда ты был один, но за твоей спиной стоял Морган и вся твоя банда. Тебе было кого защищать и на кого опереться. А теперь ты один, и весь мой. Никто тебя не отнимет у меня. Согласись, это была чудная игра?       Чарльз слушал его, внутренне холодея. Сердце сжималось от осознания, что все страдания и смерти были на его совести. Всё это из-за него.       — Значит, Хозея… Мика… Молли…       — Молодец, ты догадался. Впрочем, я думаю, ты и так меня подозревал. Ты умный. Умнее многих. Ты единственный догадался, что именно я стоял за похищением мальчишки. Даже не представляешь, как зол я был на Брейтуэйтов, что они забрали и девку тоже! Эта Тилли Джексон чуть было не раскусила меня, но мне удалось её унять. А вот с тобой было тяжелее. Ты ведь никогда не верил мне, Чарльз. Но главное, что Датч верил. И Марстон. И даже Морган. Ох, как он будет разгневан, узнав правду, — притворно вздохнул Реведор и добавил со скучающим видом: — Если придёт в себя, конечно.       — Если?.. — хрипло проговорил Чарльз, глядя на него с ужасом, который не мог скрыть.       — Его рана не смертельна. Но крови он потерял много. Я сделал всё, что мог, и теперь остаётся лишь ждать. Впрочем, ты сам всё увидишь. О, мы уже почти рядом! Скоро ты сможешь отдохнуть.       В золотом закатном свете перед ними предстала аллея из могучих дубов, что вела к воротам особняка Брейтуэйтов. Чарльз ехал по этой аллее, как в тумане, его сознание терзалось в агонии. Артур был прав. Датч был прав. Карен была права. И даже Мика — как бы невыносимо ни было это признавать — даже Мика, от которого всегда были проблемы, который всегда искал повод навредить Чарльзу, был прав. Он не должен был лезть в это дело! Он не должен был втягивать в это своих близких! Он должен был послушать, когда другие твердили ему, что главной целью Реведора является именно он, а не отмахиваться, не спорить, не отрицать перед самим собой невыносимую правду!..       Они подъехали к крыльцу особняка. Навстречу поспешно зашагал старик Ромен. Он с тревогой и радостью взглянул на Шарля, и с неприязнью — на Чарльза. Но Чарльз не заметил его взгляда. Он не мог оторвать взгляд от дома.       На крыльце стоял Датч.       Чарльз замер, когда увидел его. Датч был свежевыбрит, одет в чужой, но дорогой и чистый сюртук, в руке держал сигару. Он не был связан. Не был ранен. Он выглядел как гость, а не как пленник. Но глаза… Глаза Датча были пусты. Пусты и безумны одновременно — в них не было ни гнева, ни страха, ни надежды. Только тьма.       — Вот и наш герой, — сказал Датч, когда увидел Чарльза. Голос его звучал ровно, но в нём слышалось что-то похожее на издёвку. — Спаситель невинных. Защитник друзей. Как трогательно.       — Датч! — решив не реагировать на грубость, Чарльз быстро спешился, неловко оперся на раненую ногу, и на миг онемел от боли, но быстро взял себя в руки и зашагал к Датчу: — Он сказал, что подстроил всё это! Это из-за него убили Хозею, Мику, Молли…       — Молчи! Ты всё испортил. Всё, что мы строили. Всё, что я строил. Из-за тебя.       — Датч, я…       — Я сказал, молчи! — Датч шагнул вперёд, но Реведор мягко взял его за локоть.       — Датч, друг мой, не надо. Проигрыш надо воспринимать достойно, — Реведор повернулся к Чарльзу с улыбкой. — Чарльз мог бы тебя научить этому, ведь правда, Чарльз?       Датч посмотрел на телегу, которая вкатилась во двор вслед за всадниками. Это была та самая телега, которую Чарльз чинил несколько дней назад, когда Датч приставал к Мэри-Бет. Но сейчас она была навьючена всем ценным, что бандиты увезли из лагеря. На самом верху был привязан бечёвкой котёл, в котором Пирсон готовил рагу. Начищенный медный бок блестел, отражая последние лучи солнца. Датч побледнел. Реведор небрежным жестом смахнул с его плеча пылинку:       — Не волнуйтесь, партнёр. Ваши люди живы. Я предоставил им временное убежище, пока вы с господами Морганом, Магуайром и Саммерсом не вернётесь к ним. Правда, аренда этого убежища стоит весьма дорого.       Датч молчал. Его смуглые щёки побледнели до серости, лицо напряглось так, что под кожей чётко обозначились кости, и на него было страшно смотреть. Глаза налились кровью, глядя на то, как бандиты со смехом выгружают из телеги узорчатые ковры, удобную походную мебель, фонограф — все те предметы бандитской роскоши, которыми Датч окружал себя в своём шатре. Лукас схватил волосатой рукой несессер с красивым бритвенным набором, и Реведор тут же спустился со ступенек и забрал его:       — Ну-ну, Лукас! Надо же соблюдать приличия! Это личный набор джентльмена. Мсье ван дер Линде, это я оставлю вам.       Наконец из экипажа выгрузили сундук. Реведор открыл его, и на свету тускло заблестели монеты и банкноты — общак Ван дер Линде.       — Ах да, — Реведор взял монетку, подбросил их в воздух. — Мисс Гримшоу сделала мне подарок. На прощание.       Датч побледнел. Чарльз видел, как его пальцы сжались на сигаре, как побелели костяшки. Но Датч смолчал. Только перевёл взгляд на Чарльза, и в этом взгляде была такая ненависть, что Чарльз невольно отшатнулся.       — Эти деньги принадлежат мне, — сказал Датч. Чарльз вспомнил, что собирала деньги вся банда. Штраус, Мика, Артур, Хозея — все они зарабатывали деньги на будущее банды, по-разному, от обмана до откровенного насилия. Раньше Датч говорил, что деньги принадлежат им всем. Но сейчас Датч назвал их своими…       — Сделка обратной силы не имеет. Разве нет? Разве не вы, северяне, всегда гордились тем, что умеете держать слово и вести себя в бизнесе так же хладнокровно, как на войне? — голос Реведора звучал максимально учтиво, но глаза искрились злорадством: он искренне наслаждался происходящим. Датч молчал. Его бледное лицо начало краснеть, неровно, пятнами. И тут Реведор сжалился над ним:       — Впрочем, я очень хорошо понимаю твоё состояние. Сам терпеть не могу, когда подчинённые позволяют себе такое самоуправство. Послушай, Датч: я тебе не враг. Просто признай, что тебе не следовало соваться в мой штат. Я обвёл тебя вокруг пальца, это факт. Ты и твои люди помогли мне и народу Лемойна избавиться от дикарей, которые убивали невинных, и семейства Брейтуэйт, которые спаивали народ и наживались на чужом горе. Это тоже факт. Ты достойный противник, и достойный союзник. И я предлагаю разойтись миром.       — Что именно ты предлагаешь? — хрипло спросил Датч.       — Ещё одно дело. Банк семьи Грей. Они держат за горло весь штат. Половина землевладельцев у них в долгу. Ты поможешь мне в этом деле, заберёшь столько золота, сколько сможешь унести на собственных плечах, и уедешь из Лемойна навсегда. Разумеется, твои люди поедут с тобой. Кроме Чарльза. С ним я заключил отдельную сделку, которая тебя не касается.       Датч посмотрел на Чарльза снова. Это был взгляд, полный презрения и равнодушия. Так смотрят на что-то использованное и больше не нужное. Чарльз не вынес этого взгляда и отвернулся. Лучше бы он погиб. Лучше бы он утонул в болоте, а Тайма выжила.       — Помнится, ты обещал мне долю от сокровищ Форт Блан.       — Ах, Датч, — невинным голосом сказал Реведор, — лечение твоих раненых людей обошлось мне весьма дорого. Твоя доля ушла на покрытие издержек. Впрочем, я всегда могу дать тебе долговую расписку… твой коллега мсье Штраус должен был объяснить тебе, как делаются подобные дела.       Датч понял. Он долго смотрел на Реведора, прежде чем кивнуть. Реведор тут же засиял улыбкой:       — Вот и прекрасно! Будь здесь гостем, Датч, чувствуй себя как дома. И улыбнись, мон шер, нас ждёт праздник! О, а вот и моя прелестнейшая дама…       Из тени, что сгустилась за деревьями позади дома, как раз вышла бледная, взволнованная девушка в голубом платье. Она судорожно прижимала к груди маленькую корзинку. Чарльз увидел её белокурые локоны, красивое лицо и понял: это Пенелопа Брейтуэйт, Артур рассказывал ему о ней.       — Мисс, не волнуйтесь. Эти люди не причинят вам вреда. К тому же у меня для вас подарок, — Реведор шагнул вперёд, в его руке замерцало золотое ожерелье — Чарльз узнал его, Артур подарил его Тилли пару недель назад. Пенелопа не взглянула на ожерелье, она смотрела на Реведора глазами, полными ужаса:       — Моя сестра. Я пришла покормить её и увидела… Она исчезла. Надо её найти. Рядом лес… болота…       — Не стоит так переживать. Ваша сестра в полной безопасности. Я велел увезти её в Сен-Дени.       — В Сен-Дени? Я не понимаю…       — Там есть достойный приют для умалишённых, где ей обеспечат уход.       — Уход?! Мистер Реведор! Я знаю, какие порядки в этом заведении, это тюрьма, камера пыток!..       — А что, сидеть взаперти в каморке посреди леса, и задыхаться в собственных миазмах — это не тюрьма, не пытка? — моментально голос Реведора стал жёстким. — Ваша тётушка замуровала Гертруду заживо, и вы думали, что ваши подачки помогут ей? Вы лишь продлевали её страдания. Только мне хватило духу их прекратить.       Пенелопа вся дрожала. Её глаза наполнились злостью и слезами.       — Вы… ты… чудовище! — она бросила корзинку на землю, оттуда во все стороны разлетелись пышки с сахарной пудрой и красные яблоки. Рыдая, девушка взбежала на крыльцо, пролетела мимо Датча и скрылась в доме. Датч даже не посмотрел ей вслед: он был так зол, что даже не обратил внимание на красивую женщину. А Чарльз почувствовал себя ещё хуже. В другое время он бы попытался как-то помочь, хотя бы поддержать. Но сейчас вина и гнев на самого себя заставили его молчать. Помогал уже людям, и вот чем это закончилось!..       — Пойдём, Чарльз, отведу тебя к твоим друзьям, — бросил Реведор, беря Чарльза под руку. — Убедишься, что они живы. И что я не вру. По крайней мере, теперь.       Маленький флигель возле дома теперь превратился в лазарет. Дверь охраняли двое рейдеров, но они пропустили Чарльза без слов. Реведор остался снаружи.       Внутри было чисто, даже уютно. Пахло травяными настоями и карболкой. На трёх койках лежали Ленни, Шон и Артур.       Ленни лежал на животе, перевязанный, измученный, но с открытыми глазами. Шон, с перевязанной головой и распухшим носом, пытался встать, но крикнул от боли и опустился обратно. Артур лежал без сознания — его грудь мерно вздымалась, лицо было спокойным, почти безмятежным. Кто-то заботливо перевязал его раны, укрыл тонкой простынёй.       — Чарльз! — Ленни попытался подняться, но Чарльз помотал головой.       — Лежи. Как вы?       — Живы, — прохрипел Шон. — Этот ублюдок сам нас лечил. Представляешь? Я ему в лицо плюнуть хотел, но сил не было.       — Где остальные? — спросил Ленни, хватая Чарльза за рукав. — Где женщины? Джон?       В дверях показался Реведор.       — В безопасном месте, — ответил он вместо Чарльза. — Если мистер Смит будет слушаться, через неделю вы к ним вернётесь.       — Слушаться? — Шон скривился. — Ты, чёртов…       Он попытался встать, но Реведор шагнул к нему, занося руку для удара.       — Не надо! — Чарльз бросился между ними, загораживая Шона. — Пожалуйста. Не трогай его. Я буду слушаться.       Реведор замер. Его рука застыла в воздухе. Глаза сузились, но он опустил руку.       — Хорошо, — сказал он. — Для первого раза прощаю. В следующий раз этот ирландский язычок будет короче.       Он вышел, хлопнув дверью.       — Чарльз, ты чокнулся? — прошептал Шон, когда он ушёл. — Зачем ты его защищал? Я бы ему врезал!       — Нет. Если с ним хоть что-то случится, ты умрёшь. И остальные тоже.       — Но почему ты его слушаешься? — Ленни смотрел на него со злостью и непониманием. — Что ему нужно?       — Ничего особенного. Я просто выполню для него кое-какую работу.       Он подошёл к Артуру, сел на край койки, взял его за руку. Ладонь была тёплой. Живой. Пока живой.       — Ты поправишься, — прошептал Чарльз. — Всё будет хорошо. Я сделаю всё, чтобы ты вернулся к своим.       Артур не ответил. Только глазные веки под опущенными посеревшими веками чуть дрогнули, как будто он услышал. Чарльз погладил его руку и встал. Посмотрел на юношей: — Парни. Не спорьте с ним. Не пытайтесь сбежать. Я придумаю, как вас вытащить, но пока что… будьте осторожнее.

***

      Вечером в особняке был пир. Рейдеры Лемойна праздновали победу. В большой столовой было слишком мало места, и столы стояли прямо в саду, под цветущими магнолиями. Датч сидел во главе стола, рядом с Реведором, и пил молча, не поднимая глаз. Рейдеры чокались, кричали тосты, хлопали друг друга по плечам. Сад звенел от смеха и песен.       Чарльз наблюдал за этим, сидя в одиночестве под деревом. Его рана не болела: Реведор дал какую-то мазь, и Чарльз, закрыв глаза на свою злость, использовал её: он знал, что должен быть сильным. На нём была чистая белая рубашка и серые штаны — Реведор приказал вымыться и переодеться, и Чарльз подчинился. Его собственные вещи были безнадёжно испачканы в крови и болотной грязи, и когда слуги их забирали, Чарльз видел отвращение на их тёмных лицах. Чувствуя сильнейшую неловкость, он тихо сказал, что они могут сжечь то, что неполучится отстирать, но попросил оставить зелёную рубашку. Она была дорога ему. Ведь это был подарок Артура.       Когда он разделся, то вытащил из кармана то, что ему отдала Мэри-Бет. Это была тонкая, маленькая книжка в мягкой обложке. Стихи Генри Лонгфелло. Те самые, которые Мэри-Бет читала вслух три дня назад, когда ещё была жива Молли. Сейчас он чувствовал, как эта книжка обжигает ему кожу сквозь карман. Подавленность, горечь, стыд сжимали его грудь ледяным обручем. Он смотрел на веселящихся бандитов, не слыша их криков. Он видел испуганные глаза Эбигейл, слёзы Джека, бледное лицо Мэри-Бет, пепелище дома... И знал – он обменял свою свободу на их жизни.       Шарль Реведор стоял у костра, свет играл на его лице, выхватывая из полумрака точеный профиль. В парчовом жилете и тёмных брюках, подчеркивающих его стройную талию и узкие бёдра, он казался почти хрупким, как дорогая фарфоровая статуэтка, случайно попавшая в притон. Но его плечи разворачивались под тонкой белой рубашкой с уверенностью человека, привыкшего не только отдавать приказы, но и при необходимости брать в руки оружие. Он излучал дерзкую, спокойную, уверенную в себе силу.       — Друзья мои! — его звучный голос с лёгким французским акцентом перекрыл шум, и тот мгновенно стих. — Я хочу поднять тост за нашу общую победу!       Он поднял свой бокал, в котором вместо виски алело вино, и в его движении было столько естественной грации, что бандиты заворожённо смотрели на него, забыв о своём вине. Даже Чарльз не смог отвернуться.       — Но сперва я хочу сказать, — продолжил Реведор, и его взгляд стал проницательнее. — Половину всей этой добычи мы оставляем на святое дело освобождения нашего Юга, — лёгкая, почти незаметная улыбка тронула его губы, — а вторую половину я делю между всеми вами. Поровну.       По толпе прокатился гул. Бандиты переглядывались, не веря своим ушам. После двух набегов добыча была огромной.       — Это не шутка, — Реведор вскинул голову, всем своим видом показывая, как он горд тем, что находится здесь, среди этих людей. — Вы не рабы, вы — мои братья по оружию. Каждый, кто хочет уйти, может уйти. Забирайте деньги и покидайте Лемойн. У вас достаточно, чтобы начать новую жизнь.       Его синие глаза медленно обвели толпу, и Чарльз, сидевший в тени дерева, почувствовал, как от этого взгляда по спине пробегает холодок. Взгляд, казалось, пронизывал каждого, оценивая и взвешивая.       — Но я знаю, — продолжал Реведор, и его голос стал глубже, зазвучал с металлической ноткой, — что многие из вас не хотят уходить. Что вы помните, кто мы и за что боремся. Вы помните, что ваши земли отобрали, ваши дома разорили, ваши семьи унизили...       Он подошёл к Лэдлоу и положил руку ему на плечо. Лэдлоу скривился, но не посмел сбросить её.       — Робби, ты был ребёнком, когда твоего отца убили янки. Ты помнишь, как Грей приказал своим людям убить твоих мать и брата, которые не хотели отдавать свои земли северянам.       Лэдлоу замер, но в его глазу мелькнуло удивление: Реведор помнил его историю.       — А ты, Лукас, — Реведор перевёл взгляд на Лукаса, и тот уже не ухмылялся, а слушал, подавшись вперёд, — твои дед и отец защищали Роудс в рядах ополчения. Когда Шерман взял город, Тэвиш Грей повесил твоих родных на площади, как мародёров.       Лукас скривился в злой усмешке, его пальцы сжались на рукоятке ножа.       — А ты, Клод, — теперь Реведор остановился перед мясником, — твоя сестра была вынуждена пойти прислугой в дом Греев. Ты помнишь, что с ней сделали их охранники. Ты помнишь, что они сделали с тобой, когда ты пришёл требовать справедливости. Никто не наказал её обидчиков, потому что они служат семье Грей.       Клод только кивнул. Его глаза не отрывались от Реведора, и в них горела холодная, расчётливая ненависть. Но не к Реведору — к тем, кто сделал это с его семьёй.       Реведор выпрямился, и его тонкий, стройный силуэт вытянулся над сидящими бандитами. Отблески пламени и свечей, отражаясь в его глазах, создавали впечатление, что в них горит внутренний огонь.       — Я знаю каждого из вас, — сказал он, и его голос стал выше, проникновеннее, в нём звучала та страстная убеждённость, которая могла заворожить и камни. — Я знаю, что вы потеряли и что вы ненавидите. Я не держу вас. Но я предлагаю вам то, что вы не найдёте больше нигде: месть! Деньги! Смысл! Мы — те, кто не сдался! Те, кто не позволил янки и их прихвостням отнять у себя последнее — нашу гордость, нашу южную честь! И мы вернём себе то, что у нас украли!       Среди бандитов прокатился одобрительный рёв, и даже привыкший к речам Датч, стоявший в углу, стиснул зубы с завистью. Реведор выпил своё вино, и остальные последовали за ним. Выждав мгновение, он снова заговорил, но уже тише, медленнее, в его голосе появилась ледяная властность.       — Требую от вас одного: беспрекословного подчинения. Сделаете — будете жить в достатке и славе. Ослушаетесь — умрёте, и никто не вспомнит вашего имени. Выбирайте, джентльмены. Хотите ли вы быть частью нового мира?       Клод первым поднялся на ноги и, приложив руку к груди, громко произнёс:       — Я остаюсь с тобой, босс. Ты даёшь нам то, чего у нас не было.       Остальные задвигались, поднимаясь вслед за ним. Крики одобрения прокатились по залу. Даже Лэдлоу, который явно ненавидел Реведора и завидовал его власти, склонил голову. Ромен, старый слуга, стоящий в дверях, с гордостью смотрел на своего господина. Датч, уже хмельной, смотрел на него со злостью в чёрных глазах. Он видел, как Реведор делает то же, что недавно делал он, и понимал: то, что его пригласили за стол, наливают лучшее вино, означает, что он не пленник — но и не лидер. Больше нет. Пенелопа Брейтуэйт, сидела с застывшим лицом, на котором замерла вымученная, кривая улыбка. Когда Реведор удостоил её взглядом и холодно произнёс: «Твоего любимого Бо Грея не тронут», она просто усмехнулась и отвернулась.       Реведор окинул взглядом толпу, остановился на мгновение на Чарльзе, и в его глазах мелькнула тень — то ли удовлетворения, то ли предвкушения. Но Чарльз не поднял головы. Он просто сидел, глядя в пустоту, думая о том, что у него больше нет ни свободы, ни надежды, ни даже права на выбор.       Когда радостные крики и клятвы стихли, Реведор прошёл мимо бандитов к Чарльзу и протянул ему… маленькую, дорогую губную гармонику, инкрустированную серебром.       — Для тебя тоже есть подарок.       Чарльз взял хрупкий инструмент, подавляя желание сломать его, бросить на землю, раздавить ногой.       — Иди сюда, — сказал Реведор, кивая на складной стул у костра. — Сыграй для нас.       Чарльз не сдвинулся с места. Ему было не до музыки. Глубокая пустота и отвращение ко всему происходящему сжимали горло. Музыка здесь, среди этого хаоса насилия и алчности, казалась кощунством.       — Сыграй, — повторил Реведор, и в голосе его прозвучало железо. — Или, может, нам догнать твоих подруг? Помнится, мисс Джонс неплохо поёт.       Чарльз на миг замер. Потом твёрдым шагом прошёл к костру. Бандиты расступались перед ним, некоторые смотрели на него с насмешкой, некоторые с откровенной враждебностью, но он не замечал этого. Сев на стул, он поднёс к губам и закрыл глаза. Первые ноты прозвучали фальшиво, дрожаще. Он сделал паузу, сглотнул ком в горле. Потом начал снова. Полилась грустная, тягучая мелодия — песня, которую он слышал в детстве, от матери. Без слов, только музыка, но в ней была тоска по дому, по свободе, по всему, что у него отняли.       Рейдеры замолчали. Даже самые пьяные притихли, глядя на него. Чарльз играл — и в музыке он был свободен. Душа улетала вместе с нотами, туда, где не было Реведора, где не было боли, где он был просто человеком, а не пленником.       Когда он закончил, повисла тишина. Потом кто-то крикнул:       — Давай ещё!       — Ещё!       — Сыграй “Дикси”!       — Нет, лучше “Мэриленд”!       — Давай песню про Джека Холла!       Не споря, Чарльз начал играть. Песни Гражданской войны, бандитские, тюремные, народные… Реведор улыбнулся, откинулся на стуле, наблюдая за Чарльзом. Он смотрел на его лицо — спокойное, с закрытыми глазами, на то, как вздрагивают ресницы, как хмурятся брови, как он весь уходит в музыку.       “Вот он, — думал Реведор. — Без защиты. Без маски. Настоящий. Красивый. Мой.”       Чарльз играл снова. И снова. Они заказывали ему песни — весёлые, грустные, пошлые. Он играл всё, не открывая глаз. В какой-то момент на глаза навернулись слёзы — не от жалости к себе, а от бессилия. Он делал это сам. Он выполнял приказы. Он был послушным. И в этом была самое худшее — не тюрьма, не цепи, а когда ты сам наступаешь себе на горло ради тех, кого любишь.       Последняя нота затихла в вечернем воздухе, повисла тишина. Реведор первым нарушил её. Он подошел, взял бутылку вина у ближайшего рейдера и налил полный стакан.       — Браво, — сказал он. — Ты великолепен, Чарльз.       Чарльз открыл глаза. В них не было покорности. Только тоска, усталость и где-то глубоко — искра, которая ещё не погасла.       — Могу я идти? — спросил он.       — Нет, — ответил Реведор. Он протянул стакан Чарльзу. – Отныне ты один из нас. Выпей. Ведь у вас, индейцев, тоже есть такой обычай? Разделить пищу, разделить питье – в знак союза?       Чарльз почувствовал, как волна тошноты подкатывает к горлу. Выпить с этими убийцами? С теми, кто разгромил его дом, убил его друзей? Принять их «союз»? Это было хуже любого удара. Он посмотрел на стакан, потом в глаза Реведору – холодные, требовательные, полные ожидания. Взял стакан и поднёс его к губам. Выпил вино залпом, чувствуя, как огонь разливается по желудку, не согревая, а лишь усиливая горечь и унижение. Он поставил пустой стакан на стол, не отрывая ненавидящего взгляда от Реведора.       Тот улыбнулся – широко, торжествующе. Это был взгляд хищника, видящего, как добыча сама идёт навстречу.       – Отлично, – мягко сказал Реведор. Он повернулся к своим людям. – Вы видите? Чарльз Смит теперь с нами. Он не враг и не пленник. Он один из нас. Никто не смеет ему приказывать, кроме меня.       Чарльз чувствовал на себе взгляд Датча, полный презрения, и у него не хватило духу поднять глаза и посмотреть в ответ.       Шум постепенно стихал. Рейдеры, уставшие от грабежа и выпивки, расходились по своим спальным местам – в дома, где раньше жили охранники Брейтуэйтов, в палатки, прямо у костров. В какой-то момент Чарльз остался совсем один у затухающего костра. Мелькнула шальная мысль: бежать! Забрать Шона и Ленни, на руках вынести Артура, убить охранников без шума, и бежать!.. Но он знал, что это невозможно. Раненые друзья не смогут ни идти, ни ехать.       — Мистер, — послышался тихий голос. Чарльз поднял голову и увидел рядом с собой красивую смуглую девушку. Полукровку, такую же, как он.       — Меня зовут Фала. Я служанка в этом доме. Прошу, пойдёмте со мной. Господин велел привести вас.       Чарльз послушался. Поднимаясь на крыльцо, он оглянулся. Возле деревьев, возле ворот, на краю двора уже застыли тёмные силуэты - даже после гулянки люди Реведора стояли на страже, дисциплина была железной…       Шагая по тёмному коридору, он убеждал себя:       “Это надо сделать. Это пустяк. Я не барышня, чтобы переживать об «утрате чести». Я — мужчина. Что со мной могут сделать хуже того, что делали раньше? Мне лишь надо потерпеть несколько минут. Если я буду касаться его в ответ — это закончится быстро”.       Фала привела его на второй этаж, пропустила в комнату и тихо закрыла дверь, прежде чем уйти. Чарльз остановился у стены, глядя на роскошную комнату, на толстые ковры на полу, на картины на стенах — на что угодно, лишь бы не смотреть на широкую кровать. Реведор расхаживал по комнате, его тень ломалась на стенах. Яркие глаза сверкали в полумраке. Нервный свет лампы скользил по его точёным скулам, высокому лбу, твёрдым тонким губам. Лицо его казалось лицом статуи. Но когда он остановился перед Чарльзом, рассматривая его, это мраморное лицо странно дрогнуло.       – Когда ты в последний раз спал в настоящей кровати? – спросил он, его голос звучал странно отрешенно, без обычной насмешки или угрозы. – Не на земле, не в грязном фургоне... А вот так? – Он кивнул на массивное ложе.       Чарльз молчал. Реведор не двинулся с места. Вместо этого он повернулся к окну, глядя на черные очертания сада.       – Когда-то мой дом... – начал он тихо, почти задумчиво. – ...он был так же прекрасен. Изысканен. Полон света, музыки, смеха. А потом... война. Проклятые янки. Отняли все. Землю, богатство, будущее. Я родился уже после. На руинах, – он резко обернулся, его глаза горели в полумраке. – Моя мать сбивала руки тяжелой работой, чтобы купить нам хлеб. Отец бродил с ружьём по болотам, добывая нам пропитание. Никто не давал ему работы, все боялись Тэвиша Грея. И тогда… мой отец стал помогать Рейдерам Лемойна. Однажды Тэвиш Грей явился к нам. Я видел, как моя мать бросилась на защиту отца, и её застрелили. Как пьяная свора Грея насилует её, уже мёртвую. Молодой Ли Грей тоже был там… он стал шерифом вместо отца десять лет спустя. А в ту ночь он помог своему отцу повесить моего отца.       Чарльз посмотрел на него, и что-то изменилось в его глазах. Реведор увидел этот взгляд, и это придало ему сил. “Понимает. Он меня понимает”.       – Я ненавижу. Ненавижу эту страну, её флаг, её законы, её победителей... – Он сделал шаг к Чарльзу. – Но ведь и ты... ты тоже их ненавидишь, правда, Чарльз? Твой народ... что они с ним сделали? У тебя ведь тоже нет дома. Ничего не осталось.       Слова Реведора, неожиданно лишенные привычной язвительности, пробили броню отчаяния Чарльза. Они нашли отклик в самой глубине его души, в той незаживающей ране, которую он всегда носил с собой. Горькая правда звучала в них. Общая боль. Общая потеря. На миг перед его внутренним взором промелькнули не разгромленный лагерь в Клементс-Пойнт, не измученные лица товарищей, а его настоящая семья, его настоящий дом.       – Да, – вырвалось у Чарльза тихо, хрипло. Он не смотрел на Реведора, его взгляд был устремлен в темноту за окном. – Моё племя истребили. Мою мать... – голос дрогнул, – ...изнасиловали и убили солдаты в синих мундирах. Отец спился с горя, – он сглотнул ком в горле.       Тишина повисла густая, звенящая. Реведор замер, впитывая слова. И вдруг с тихим стоном, не страсти, а отчаяния, он бросился на Чарльза. Крепко обнял, прижал к стене всем телом, его руки с безумной силой сжали плечи, его губы жадно приникли к губам. Чарльз не сопротивлялся. Он устало вздохнул, его губы шевельнулись, и Реведор принял это за ответ. С тихим, нежным вздохом он снова начал целовать Чарльза, не так страстно, очень ласково, чуть касаясь губами уголков рта и шрамов на щеке, гладя ладонями плечи, шею и волосы. Как долго он мечтал поцеловать его снова! Как много раз представлял себе, как это случится! И сейчас он снова и снова прижимался губами к его губам, покусывал их зубами и ласкал языком, и не мог насытиться.       – Ты ведь совсем как я… у нас общие враги, общая боль. Мы не должны враждовать. Почему мы не встретились раньше?! – выкрикнул он, его голос сломался. Он уперся лбом в стену рядом с головой Чарльза, его пальцы все еще впивались в плечи пленника. – …Я ненавижу тебя за то, что ты встретился мне так поздно. Ненавижу за то, что ты встретился мне вообще. И люблю так, как никогда и представить себе не мог. Ты моё проклятие, моя болезнь, от которой нет спасения. Ты моё счастье, моя любовь. Ты сломал меня, Чарльз… Теперь я сломаю тебя. И соберу снова. Ты станешь таким, каким я тебя хочу. Таким, каким должен стать!       Светлые пальцы зарылись в пряди чёрных, как смоль, волос. Они были грубее, чем Реведор представлял, прохладными на ощупь. Он гладил их, бессознательно, почти с нежностью. Правая ладонь легла на широкую грудную клетку, прямо над бешено колотящимся сердцем. Он чувствовал его удары сквозь тонкую ткань – быстрые, сильные, как барабанная дробь страха.       – Твоё сердце говорит за тебя, – прошептал Реведор, его голос дрожал от ненависти к дикарю и к самому себе. Но ненависть тонула в волне безумного желания. Никогда, никогда он не испытывал ничего подобного. Такой жгучей, унизительной, всепоглощающей страсти. Это было падение в бездну, и он летел, не желая останавливаться.       Он расстегнул пуговицу за пуговицей, распахнул полы рубашки и погладил Чарльза по груди. Его ладонь начала медленно двигаться, описывая круги, с легким нажимом. Потом Реведор сжал тонкими пальцами сосок, и Чарльз дёрнулся, потому что это было… не больно. Это было неприятно и приятно. Как щекотка, от которой хочется смеяться и плакать одновременно. Его тело откликнулось – узелок плоти под пальцами Реведора набух, стал твёрдым.       Реведор понял. Уловил реакцию, этот крошечный, непроизвольный отклик. И это стало для него пьянящей победой. Его лицо исказилось гримасой восторга и почти боли.       — Чувствуешь? — прошептал Реведор ему в ухо, продолжая одной рукой тянуть за волосы, другой ласкать грудь. — Твоё тело принадлежит мне. Оно будет реагировать так, как я захочу. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Не сопротивляйся. Это бесполезно.       Чарльз зажмурился. Мир сузился до этой душной комнаты, до запаха кожи Реведора и собственного пота, до невыносимого противоречия между ледяным ужасом и предательским теплом, разливающимся по телу под настойчивыми, знающими прикосновениями врага.       “Артур. Ленни. Шон”, напомнил он себе. Он не имеет права сопротивляться. И когда Реведор снова прижался губами к его губам, Чарльз резко подался вперёд, отвечая на поцелуй. Это было грубый, раздражённый ответ, но Реведор ответил на него жарким стоном. Вдавив Чарльза в стену, он впился в его губы страстно, жадно. Его губы оторвались на мгновение, скользнули по щеке, по чувствительной коже за ухом. Потом он отстранился, отступил назад.       – Помоги мне, – приказал Реведор низким, хриплым от желания голосом. Чарльз подчинился. Его сильные, умелые пальцы расстегнули рубашку Реведора, щёлкнули застёжкой ремня, которая две недели назад так безжалостно полосовала его кожу, и даже не дрогнули при этом. Затем, с той же леденящей покорностью, он позволил Реведору раздевать себя. Чужая рубаха упала на пол, потом штаны.       Реведор сбросил с плеч рубашку, перешагнул через свои брюки, гордо выпрямился, расправляя плечи. Его тело, стройное, гибкое, сияло в свете лампы, как янтарь. Короткие волосы цвета темного золота были слегка влажными у висков. Синие глаза, обычно ледяные, горели теперь темным, почти фиолетовым пламенем необузданной страсти. Он знал, что красив, и не стеснялся этого. Но сейчас он не думал о себе. Затаив дыхание, он смотрел на Чарльза, вспоминая, как впервые увидел его обнаженным. Его кожа, гладкая и темная, как полированное красное дерево, словно впитывала свет и отдавала его бархатистым блеском. Шарль провёл по этой коже ладонью, упиваясь гладкостью и упругостью. Чарльз не сопротивлялся. Короткими, скупыми движениями он прикоснулся к Реведору в ответ, погладил его грудь, талию. Затем молча опустился перед ним на колени.       У Шарля перехватило дыхание. Как долго он этого ждал… как ярко себе представлял… Он был так возбуждён, что его длинный, светлый, с голубоватой нежной венкой вдоль ствола, член почти касался лица Чарльза. Чарльз весь дрожал. Его руки легли Реведору на бёдра, ладони крепко прижались к коже, чтоб скрыть дрожь. Он смотрел на член другого мужчины так, будто это была ядовитая змея. А потом, решившись, потянулся к нему губами.       Реведор остановил его, положив ладонь на затылок:       – Нет.       Чарльз коротко выдохнул, наполовину облегчённо, наполовину раздражённо.       – А что ты хочешь? Задницу тебе вылизать?       Эта нарочитая грубость, эта смешная попытка вывести его из себя, заставили Реведора улыбнуться:       – До этого мы тоже дойдём, но попозже. Сейчас я хочу другого. Ты врёшь, Чарльз. Ты притворяешься. Хочешь поскорее сделать дело, чтоб я оставил тебя в покое, – его рука скользнула по щеке вниз, стиснула твёрдый подбородок мужчины, заставляя поднять голову. – Так не пойдёт. Я не хочу, чтоб ты притворялся. Ты подчинишься мне добровольно… и получишь такое удовольствие, что подчинение станет тебе в радость. Иди в постель.       Чарльз напрягся, в его глазах мелькнул гнев, и Реведор ждал, что он сейчас вырвется, ударит… но глаза снова потухли, и Чарльз молча подошёл к постели, лёг на спину, вытянув руки вдоль тела ладонями вверх. Его грудь нервно вздымалась, гладкая кожа покрылась мурашками, мышцы живота напряглись. Его лицо было напряжённым: он старался не показывать своих чувств. Но взгляд… о, этот взгляд выдавал его с головой. Беспомощность, тоска, страх. Реведор сел рядом, любуясь этим красивым телом, погладил Чарльза по светлой ладони, коснулся незажившей ссадины, потом провёл кончиками пальцев по предплечью.       – Какой ты красивый. Не тело, а мечта древнегреческого скульптура… за исключением вот этой части, – он погладил ладонью член, совсем не возбуждённый, но даже в спокойном состоянии очень большой. – Греки считали большой фаллос символом варварства. Звериного начала в человеке. Но мне в тебе нравится всё. Хочешь узнать, что значит mon bête? Те слова, которыми я тебя называл? Это значит “мой зверь”.       Чарльз молча смотрел в потолок. Он весь был напряжён, как тетива, его живот, руки, даже мышцы лица окаменели от отвращения и страха. Он ждал боли. Он был уверен, что теперь Реведор отыграется за долгое ожидание, за каждое резкое слово, за каждый дерзкий взгляд. Он готовился к тому, что его будут тянуть за волосы, выкручивать за спину руки, кусать до крови, бить по лицу до звона в ушах. Он велел себе не двигаться и терпеть. Но всё оказалось не так, как он ожидал.       Реведор обнимал его, гладил вдоль ключиц, нежно надавливал кончиками пальцев на впадинки под грудными мышцами, чуть-чуть, на грани боли, царапал и покусывал кожу. Чарльз быстро понял, что не испытывает физической боли, а испытывает совсем другое, и от этого его ужас и стыд стали только сильнее. Это было похоже на пытку ремнем, но вывернутую наизнанку. Тогда его мышцы инстинктивно сжимались, пытаясь укрыться от боли. Теперь же, под властью искусных, знающих пальцев, они непроизвольно расслаблялись. Реведор нежно сжимал его грудные мышцы, обводил языком соски, гладил живот, от каждого его касания Чарльз чувствовал, как по его нервам пробегает разряд. Небольшая, но неумолимая волна тепла, мурашки, предательское удовольствие. Его разум кричал «нет», а тело отвечало «да». Когда ладонь Реведора скользнула по его внутренней поверхности бедра, его ноги сами раздвинулись, будто повинуясь неведомому приказу из глубин нервной системы. Он чувствовал, как его бёдра совершают мелкое, почти незаметное движение навстречу прикосновениям, и этот жест был полон такой животной, базовой правды, что сознание Чарльза взвыло от протеста.       — Видишь? — прошептал Реведор, его голос был хриплым от благоговения и торжества. Его губы коснулись шеи Чарльза, и та предательски прогнулась, подставляя уязвимую гортань. — Чувствуешь? Ты весь мой, твоё тело хочет меня, оно знает, кто его господин…       Чарльз лежал на спине, уставившись в потолок, чувствуя, как сердце падает в тёмный колодец стыда и тоски. Отчаянье сжимало горло. Он был в ловушке. Мысли о друзьях заставили его глухо, непроизвольно стонать.       Реведор услышал стон и истолковал его по-своему. Его губы коснулись губ Чарльза мягко, почти нежно, язык скользнул по губам Чарльза, и тот приоткрыл рот, позволяя языку проникнуть внутрь. Реведор тут же овладел его ртом, целуя жадно и умело, касаясь языком языка, облизывая и покусывая губы, и когда оторвался от них, с удовольствием полюбовался тем, как они потемнели и припухли. Погладил их пальцем:       – Молодец. Послушный. Теперь на живот.       Чарльз молча послушался и перевернулся, уткнулся лицом в подушку, которая пахла каким-то тошнотворно сладким мылом. Его мускулистая спина напряглась. Он дрожал. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самого нутра – дрожью отвращения, подавленной ярости и вместе с тем охватившего всё его тело возбуждения.       Реведор стоял на коленях между его ног, нависнув над ним. Его синие глаза, обычно такие холодные, сейчас горели сосредоточенным огнём. Он уже занимался этим с женщинами, и помнил технику, которую опробовал когда-то в одном из самых дорогих борделей Сен-Дени — как растянуть и подготовить мышцы, чтобы минимизировать дискомфорт и усилить ощущения. Он верил, что даже в похоти должен быть порядок и искусство. И он был одержим идеей сделать это идеально. Не просто взять силой, нет. Он хотел, чтобы Чарльз ощутил тот же сладкий яд, ту же мучительную страсть, что сводила с ума его самого.       – Tout va bien, mon coeur… – прошептал он голосом, хриплым от напряжения. Его пальцы, смазанные теплым маслом, скользнули вниз по спине Чарльза, лаская жесткие мускулы ягодиц. Чарльз вздрогнул всем телом, как от удара током. Его кулаки сжали простыню. Он представлял, как его руки смыкаются на этой изящной шее, как трещит кадык под пальцами, как это мраморное лицо чернеет, искажённое мукой. Но следом, как ледяной душ, приходили образы: Артур, Шон, Карен, Мэри-Бет, маленький Джек. “Ради них. Ради их шанса уйти. Я согласился. Я не имею права сорваться”. Он впился зубами в ткань простыни, пытаясь заглушить рык, рвущийся из горла.       Пальцы Реведора стали настойчивее. Один, осторожный, скользнул в запретное место. Чарльз ахнул в подушку, его тело выгнулось в дугу от шока и невыносимого проникновения. Это было грубо, чуждо, унизительно до глубины души. Несмотря на масло, было больно. Реведор чувствовал дикое сопротивление мускулов, сжимавшихся вокруг его пальца. Он бормотал что-то по-французски – ласковые, бессмысленные в этом аду слова. Он добавил второй палец, двигая ими с болезненной медлительностью. Каждое движение отзывалось мучительным спазмом в животе Чарльза. Он задыхался, слёзы гнева и беспомощности жгли глаза. Простыня под его ртом стала влажной от слюны и крови – он прокусил губу.       Реведор продолжал свои движения, и вдруг его палец наткнулся на небольшое, плотное образование. Из чистого, холодного экспериментального интереса он надавил.       Реакция была мгновенной и оглушительной. Тело Чарльза вздрогнуло, как от удара. Из его горла вырвался короткий стон — совсем не тот, что бывал от боли или отвращения. Его спина выгнулась, кожа покрылась мурашками. Член затвердел, а внутренние мышцы напряглись, сжимая палец Шарля. Реведор замер. Его синие глаза расширились от изумления, а затем зажглись азартом. Он снова прикоснулся к бугорку, вспоминая уроки анатомии и понимая, что это — предстательная железа. В учебниках о ней упоминалось лишь в контексте болезней. Никто никогда не говорил о её чувствительности. Он повторил движение, уже целенаправленно, наблюдая, как всё тело Чарльза снова отвечает судорожной волной. Стон повторился, на этот раз более протяжный, полный растерянности, стыда и в тот же время сдавленного удовольствия. Реведор улыбнулся радостной, почти ласковой улыбкой. Он и не мечтал о таком идеальном наглядном пособии. Жадный интерес мешался с нежностью, почти умилением.       – Да, очень хорошо… вот он, твой настоящий голос. Посмотри на меня.       Чарльз лишь крепче прижался к подушке, не желая показывать свои слёзы. Реведор глухо выдохнул, схватил Чарльза за волосы и грубо дёрнул, заставляя оторвать лицо от подушки, повернуть голову.       – Смотри на меня. Когда твой господин приказывает – ты повинуешься.       Чарльз повиновался. В его глазах была боль, смешанная с такой бездонной ненавистью, что Реведор на миг замер. Но сквозь эту ненависть он увидел глубокую растерянность, и это наполнило его жадным восторгом: он побеждает, он всё делает как надо. Он наклонился, его губы грубо прижались к губам Чарльза, ощущая солёный вкус крови и слёз. В этом поцелуе больше не было нежности, лишь жадная потребность.       Реведор ещё раз потянул за волосы, без слов предупреждая не сопротивляться, а потом выпустил их. Его ладонь погладила спину, рёбра, талию, скользнула между телом Чарльза и матрасом, обхватив член. Чарльз вздрогнул и простонал:       – Нет!..       Реведор грубо вкрутил в него уже три пальца, и у Чарльза перехватило дыхание. Нависнув над ним, Реведор сказал спокойно, почти ласково:       – Нет? Ты больше не смеешь говорить мне “нет”, ты дал согласие на всё, что я захочу. И сейчас я хочу этого!       Его пальцы внутри двигались с нарастающей уверенностью. Чарльз зажмурил глаза и попытался отвлечься, но мышцы помимо воли сводило сладкими спазмами – Реведор ласкал его умело и настойчиво.       – Je te veux... – прошептал Реведор с болезненной горячностью. Он убрал пальцы, и Чарльз успел сделать судорожный вдох, надеясь, что кошмар отступит. Но нет. Вместо пальцев в него начали засовывать твёрдый возбуждённый член. Чарльз вскрикнул. Не столько от боли, сколько от ярости. От унижения. От того, что это происходит с ним — с человеком, который всегда защищал слабых, который никогда не позволял себя обидеть безнаказанно.       «Терпи! — кричал внутренний голос. — Ты сильный, ты справишься. Ради друзей. Просто потерпи, это быстро закончится, это всего лишь тело. Он возьмет тело, но не дотянется до того, что внутри!»       Но внутри что-то ломалось. Крошилось, как сухая кора. Потому что он вдруг осознал — он не думал, что такое может случиться с ним. Никогда. Он же Чарльз Смит. Он пережил голод, холод, побои, пули, ножи. Но чтобы это — чтобы его, большого и сильного мужчину, насиловали, а он даже не имел права сопротивляться …       Он снова впился зубами в простыню, его тело выгнулось, пытаясь бежать от невыносимого, но Реведор прижал его сильными бедрами, не давая пошевелиться, и вошёл в него на всю глубину. Потом подался назад, потом снова вперёд. Движения Реведора сначала были неловкими, резкими, причиняющими адскую боль. Он искал ритм. И постепенно, чувствуя, как тело под ним, несмотря на невероятное напряжение, вынужденно подстраивается, он нашел его. Чарльз тихо стонал от каждого толчка, уже не владея собой, и в его стонах слышалась не только боль. От дикого стресса и новых ощущений его разум сдался, уступил перед волной тёмного возбуждения. Реведор чувствовал это и торжествовал. Его руки скользили по тёмной коже спины, сжимали талию, вдавливали пальцы в бёдра. Он шептал, задыхаясь:       – Si bon... Tu es à moi…       Он лёг на бок, потянул Чарльза за собой, заставляя прижаться спиной к его груди, чтоб было удобнее. Опираясь на локоть правой руки, левой он приподнял бедро Чарльза, раздвигая ему ноги, и начал всаживать в него член широкими, ритмичными движениями. Ответом на эти действия были сдавленные, но более громкие стоны – теперь Чарльз не мог заглушить свой голос подушкой. Реведор желал большего… он желал всего. Просунув левую руку под поднятое бедро мужчины, не давая ему свести ноги, он принялся ласкать его член теми же плавными уверенными движениями, которыми брал его. Правой рукой он схватил длинные прохладные волосы и потянул, поворачивая к себе лицо и жадно любуясь его выражением.       Чарльз кусал губы, непроизвольно мотал головой, едва слыша собственные стоны. Боль смешивалась с удовольствием от движения внутри него и от искусной, неумолимой руки, работающей спереди. Это было хуже любой пытки – чувствовать, как его собственная плоть отвечает на действия насильника. Он ненавидел себя. Ненавидел сильнее, чем Реведора.       — Открой глаза, — приказал он, и Чарльз подчинился. — Смотри на меня, когда я беру тебя. Хочу видеть твои глаза, когда ты будешь кончать.       Он уверенно сжал член Чарльза, чувствуя его твёрдость, его пульсирующую готовность, продолжая двигать рукой в такт своим толчкам. И в тот момент, когда он почувствовал, как Чарльз начинает содрогаться, он ускорил движения.       — Кончи для меня, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Кончи, и я позволю тебе отдохнуть.       “Я не хочу этого, – в отчаянии думал Чарльз. – Так нельзя, это неправильно, неправильно…” Но тело его предало. Волна мучительного, стыдного, невыносимого наслаждения накрыла его, и с коротким хриплым стоном он кончил в руку насильника. Его тело выгнулось, сжалось, и Реведор чувствовал, как его собственное тело откликается на этот спазм. Он счастливо вздохнул и жадно поцеловал Чарльза в искусанные, горячие губы. Его движения стали хаотичными, животными. Низкий, протяжный стон вырвался из его груди. Он погрузился в Чарльза в последнем, глубоком толчке, потом резко вынул член и с коротким стоном испустил горячее семя на покрытую шрамами спину, чувствуя, как волна удовольствия прокатывается по нему, оставляя после себя пустоту и одновременно — невероятное, ослепительное счастье.       Чарльз лежал, не дыша, уставившись в темноту, чувствуя пульсирующее напоминание о насилии внутри себя и липкую влажность на животе – свидетельство предательства его собственной плоти. Он никак не реагировал, когда Реведор, тяжело дыша, гладил его, вытирая с кожи влажность краем простыни. Потом Реведор устало опустился на него. Его гибкое, сильное, влажное от пота тело придавило Чарльза к матрасу. Он целовал Чарльза в шею и плечи, прижимаясь к его груди, гладя его волосы.       Тут до него начало доходить. Это смятение, эта бурная реакция… это сопротивление тела…       – Это был твой первый раз? Морган никогда не…       Чарльз не ответил, только сжался, будто пытаясь провалиться сквозь кровать. Гордость и восторг, которые испытал Шарль, были невероятны. Он приподнялся на локтях, бережно обхватил ладонями лицо лежащего под ним мужчины. Чарльз смотрел сквозь него. Реведор привлёк его к себе и поцеловал в губы, жадно, болезненно.       – Мой зверь. Теперь ты действительно только мой.       – Мне нужно на воздух, – ничего не выражающим голосом проговорил Чарльз.       – Конечно, – Реведор снова поцеловал его, прежде чем отползти в сторону. – Иди. И скорее возвращайся.       Он даже не пригрозил, чтоб Чарльз не вздумал убегать. Знал, что он этого не сделает.       Чарльз медленно, с тихим стоном, поднялся на ноги. Ноги дрожали, но держали. Он нашёл свою рубашку, штаны. Одевался быстро, но неуклюже, каждое движение давалось с трудом, будто он заново учился управлять чужим, повреждённым телом. В зеркале над умывальником мелькнуло искажённое лицо с пустыми глазами. Он отвернулся. Смотреть было невыносимо. Не оглянувшись на Реведора, он вышел из комнаты, потом из дома, сам не понимая, как. Ноги несли его прочь от тёплых стен, от запаха мыла, масла и похоти, от всего, что там случилось. Он шёл по саду, мимо спящих кустов, вышел на задний двор, где в луже лунного света стояли старые яблони.       Он остановился у одной, упёрся ладонями в шершавый ствол, прижался лбом к коре. Дерево было тёплым от дневного солнца, пахло листвой и землёй. А внутри Чарльза было мертво, пусто. Только где-то глубоко, на самом дне, пульсировала тупая боль.       Он думал, это будет легче пыток. Он ошибался.       “Артур. Что я скажу Артуру, если он выживет? «Прости, Реведор меня изнасиловал, я сам разделся для него, сам лёг под него, сам согласился на всё, и он меня изнасиловал, и мне это понравилось»? Артур лежит в бреду, страдает, а я…” Он сжал кору так, что она впилась в ладони. Боль отрезвила, но ненадолго.       Почему это произошло? Почему? Почему?! Когда настал тот момент, когда остановить это падение в пропасть стало невозможно? Он снова и снова задавал себе этот вопрос, и казалось ему, будто что-то внутри не пускает его к ответу. Будто ответ скрывается в глубине чёрного торфяного озера, вода которого пугает своей темнотой, и ноги и руки заранее сводит холодом от мысли, что придётся нырнуть — а нырнуть придётся… Наконец Чарльз решился, погрузился мысленно в самые мрачные глубины своей души, в самые сокровенные мысли — и там нашёл ответ.       Вспышка памяти: его мать, красивая, гордая, сильная, с криком вырывается из рук пьяных солдат. Он бросается вперёд, хватается за подол её платья. Солдат отшвыривает его жестоким пинком. Страшная боль в груди. Платье матери рвётся в его руках. Он лежит на земле, плача от боли, а мать тащат в темноту, и её крики затихают в ночи.       Как мечтал он в тот момент, чтоб появился кто-то сильный, храбрый, тот, кто убьёт насильников, кто вернёт маму! Как горячо молился древним богам своего народа! Но никто не помог. Чарльз остался один. Одинокий мальчишка в мире, где каждый мог пнуть, обмануть, убить.       Годы скитаний, голода, страха… Годы, в которые он строил себя, как крепость.Он учился терпеть боль, мороз и жару. Сквозь невыносимое напряжение постигал науку выживания в дикой природе. Работал до изнеможения, до слёз от боли в мышцах. Тренировал своё тело и дух. Его били, резали, душили — а он побеждал, выживал, мстил. Никому не позволял себя оскорблять. Отвечал на такое кулаками, если это был взрослый мужчина, или холодными насмешками, если это был старик вроде Дядюшки. Слабым быть нельзя. Слабых бьют. Мучают. Используют. Это он усвоил с самого детства. Но если в его силах было помочь плачущему ребёнку, кричащей женщине, защитить беззащитных, спасти слабых – он старался помочь.       Он стал тем, кого когда-то отчаянно ждал и не дождался. Защитником. Мстителем. Это было его гордостью. Да, именно так: он гордился своей силой, навыками, знаниями. Он ни у кого не просил ни помощи, ни защиты, потому что был уверен в том, что сможет справиться с любым врагом, сбежать из любого плена, выжить в любой ситуации. Но всё это время он не знал счастья… до последних нескольких месяцев.       Лагерь Датча. Песни девушек у костра, смех Шона и Ленни, бесконечные споры Хозеи и Датча, дурацкие шутки Дядюшки, сдержанная забота Сьюзан... И Артур. Сильный, угрюмый, честный Артур Морган. Настороженность между ними, которая так удивительно переродилась в доверие и тепло, такое хрупкое, такое невероятное после всех лет одиночества. Он обрёл семью. Место, где он был нужен, где его ждали, где для него всегда было место у костра и доля пищи, где была... любовь. Смутная, новая, пугающая и прекрасная. Любовь Артура.       Но его гордыня, его самоуверенность, его неспособность не лезть в чужие дела погубили всё. Хозея мёртв – из-за него. Хавьер, Билл, Мика, Сэди мертвы. Тайма мертва. Киран покалечен, Джон на грани смерти, женщины, старики и Джек – ограблены и изгнаны. Шон и Ленни – ранены и в плену. И Артур... Артур лежит там же, избитый, обескровленный, потерявший приёмного отца. Из-за него. И даже если он выживет... Их любовь умерла. Умерла в ту минуту, когда его собственная ярость и упрямство привели банду в ловушку.       А он сам, со всеми его навыками, знаниями, гордостью… он теперь никто. Просто вещь для использования, для удовольствия, для унижения. Он сам на это согласился. И это будет продолжаться. Каждый день. Каждую ночь. Он должен быть послушным. Иначе друзья будут страдать.       По щеке скатилась горячая, солёная капля. Горечь подступила к горлу.       Сзади послышались шаги. Чарльз не обернулся — он узнал походку. Тяжёлую, слегка раскачивающуюся, с пристукиванием каблука. Датч.       — А, это ты, — голос Датча был грубым, требовательным. Он подошёл, встал рядом. Чарльз не повернулся к нему, он был не в силах. Но он чувствовал, как Датч разглядывает его.       — Что случилось в лагере? Почему Сьюзан отдала общак? Говори. Я имею право знать.       Чарльз молчал. Из горла не вырывалось ни звука. Как он мог объяснить, что Сьюзан отдала деньги, спасая его? Что Реведор потребовал его в обмен на их жизни? Что он, Чарльз, согласился, и теперь из-за этого банда лишилась всего? Слова застревали в глотке комком, который невозможно проглотить.       Датч смотрел на него. Молчание затягивалось. И вдруг Датч резко, зло вздохнул. — О, — сказал он протяжно. — О, я понял. — Голос стал тише, злее. — Ты сделал это. Вы сделали это. Сегодня. Чёрт возьми.       Чарльз поднял голову. Он ждал сочувствия — глупо, по привычке, ведь Датч когда-то был для него почти отцом. Но в глазах Датча не было жалости. Было что-то другое — бешенство, обида, и ещё… обвинение.       — Ты всё-таки сделал это! — выплюнул Датч, и голос его сорвался на фальцет. — Я ведь просил тебя! Я говорил — сблизься с ним, узнай его планы, сыграй на его… на его интересе к тебе. А ты отказался. Ты сказал, что я всё выдумываю, что Реведор не смотрит на тебя так, как я думаю. Ты подвёл меня, Чарльз. А теперь, когда всё рухнуло, ты ему уступил?       Чарльз молчал. Ему нечего было сказать. Он так хотел быть уверен, что Реведор не хочет его, что отрицал очевидное. И вот теперь Датч тыкал его в это лицом.       — Я… я не понимал, — выдавил Чарльз. — Не понимал! — Датч рассмеялся — зло, отрывисто. — Твоя проблема, Чарльз, что ты слишком мало понимаешь и слишком много о себе думаешь! Я предупреждал тебя! Я тебя просил! А ты всё упрямился. Хороший, честный, благородный Чарльз Смит, который лучше всех знает, как правильно.       Чарльз хотел ответить. Хотел закричать: «Я тоже предупреждал тебя! Я умолял тебя не доверять ему! А ты, Датч, был очарован его золотом и манерами, ты слушал его больше, чем меня, больше, чем Артура! Это ты принял его у нас, это ты поверил в его обещания!» Но слова застряли в горле, растворились среди вкуса крови и чужих губ.       Датч, видимо, заметил его состояние. Он вдруг замолчал, прищурился, вглядываясь в лицо Чарльза. И — странное дело — его голос смягчился. Не стал тёплым, как прежде, нет. Но потерял злость.       — Ладно, — вздохнул он. — Ладно, парень. Не сейчас. Ты не в себе. Я вижу. — Он положил руку на плечо Чарльза — тяжело, не утешая, а скорее утверждая власть. — Мы выберемся. Я придумал план. Как только разберёмся с Греями — они умрут, все до одного, — мы заберём деньги и сбежим. Прочь из Лемойна… прочь из Штатов. Хоть в Австралию. Начнём сначала.       — Он… — начал Чарльз, пересиливая оцепенение. — Он обещал отпустить всех через неделю. Джон, Эбигейл, Дядюшка, Сьюзан… все они сейчас в Дьюберри-Крик. Я должен… слушаться, и через неделю ты сможешь к ним вернуться. Не надо трогать Греев. Не надо ничего делать. Пожалуйста, Датч.       Датч смотрел на него. В глазах его что-то дрогнуло — возможно, удивление.       — Ты веришь ему? — спросил Датч.       — Нет. Но у меня нет выбора. — Чарльз поднял на него взгляд. — Я могу только надеяться, что он отпустит вас… но не помогай ему с Греями. Ты же видел, он умеет притворяться. Он смог обмануть даже тебя.       Последние слова прозвучали горько, почти обвинительно. Датч вздрогнул, и в его глазах снова вспыхнула ярость.       — Обмануть меня? — переспросил он тихо, с угрозой. — Никто не может перехитрить Датча Ван дер Линде. Ты забываешься, парень.       — Я предупреждал тебя о нём. Ты не слушал, — сказал Чарльз, и в голосе его впервые за этот разговор прозвучала сталь. — Не слушал меня, не слушал Артура. Слушал его. Потому что он говорил то, что ты хотел слышать. А теперь банда разгромлена, деньги у него, и мы — пленники в его доме.       Датч сжал кулаки. Чарльз видел, как ходят желваки под тонкой кожей. Он готов был к удару — но Датч сдержался. Вместо удара он шагнул ближе, заговорил шипящим шёпотом:       — Ты прав. Я ошибся в нём. Но теперь я вижу его насквозь. И я использую его так же, как он использовал меня. Греи — наш шанс. Если мы ограбим их банк и сбежим, у нас будут деньги. Без денег мы никто. А Реведор… с ним я разберусь позже.       — Он убьёт тебя, — сказал Чарльз.       — Посмотрим, — усмехнулся Датч. — А ты — будь послушен, как обещал. Развлекай его. Пусть думает, что всё под контролем. А я сделаю своё дело.       Он развернулся и ушёл, не попрощавшись. Сапоги зашуршали по траве, и звук затих в темноте. Чарльз остался один. Луна скрылась за облаками. Стало совсем темно.       Первый день кончился. Осталось ещё шесть.