В облаках

Солнце стояло в зените и подмосковное небо казалось таким же лазурным, как море на тропических островах, но мысли Ивана были заняты не пейзажем, а предстоящими переговорами. Он знал, что Алексей Данилович, нефтяной магнат и олигарх, был человеком властным и требовательным, и Иван готовился к серьёзному разговору. Хоть его отец и был другом и партнером Басманова, самого молодого Ивана и его новаторские идеи Алексей Данилович не воспринимал всерьез.  «Ладно, Вань, заедь завтра ко мне на дачу, потолкуем в спокойной обстановке», — в пятницу в офисе сказал ему Басманов.  Иван и ожидал увидеть то, что в его представлении можно было назвать подмосковной дачей. Однако, добравшись до нужного места, он понял, что несколько ошибся. Миновав высокий забор с колючей проволокой поверху и серьезной охраной у ворот, Иван лишь присвистнул:  — И это дача? Скорее дворец какого-нибудь арабского шейха! Дом, в который молодой Ваня ступил в тот летний день, и был, без преувеличения, дворцом. Он не таил в себе налета благородной ветхости, как старые уютные московские дачи, хранившие память поколений. Напротив, дом Басмановых блистал свежей, даже дерзкой роскошью, слишком новой, слишком выверенной.  Белый фасад с колоннами, вензеля из кованого железа на перилах, пышные кусты пионов и роз всех оттенков, фонтан, брызги которого ловили солнечные зайчики — все выглядело богато, но вовсе не вычурно, а элегантно и со вкусом.  Иван еще не успел войти в холл, как воздух дрогнул от пронзительного, визгливого крика, от которого, казалось, задребезжали стекла. Это был не просто детский плач, а скорее гневный вой. За закрытой двойной дверью слышались быстрые шаги, топот, взволнованные голоса на русском и английском, звон фарфора — и всё это было пронизано пронзительным детским криком. Казалось, что там кого-то убивают.  Иван нахмурился и нерешительно остановился. Он знал, что Алексей Данилович мог быть жестким в бизнесе и даже жестоким, но неужели у него поднялась бы рука на собственного ребенка?! Другого объяснения такого душераздирающего крика Ване даже в голову не пришло.  К счастью, здесь его встретил дворецкий, но прежде чем он успел произнести хоть слово, из-за двери а донесся новый, ещё более истеричный вопль.  Дворецкий, совершенно невозмутимый, тихо сказал: — Иван Васильевич, верно? Прошу прощения, Федор Алексеевич сейчас… немного не в настроении. Проходите, Алексей Данилович примет вас с минуты на минуту. Иван нажал на бронзовую ручку двери и нерешительно шагнул внутрь. Гостиная, обставленная изысканной светлой мебелью, через высокие панорамные окна была сверху донизу залита солнечным светом, который отражался от блестящего мраморного пола. Посреди гостиной стоял роскошный детский стульчик, а перед ним – накрытый небольшой столик, уставленный, кажется, минимум десятью блюдами. Все это Иван заметил лишь мельком, его внимание привлекло совсем другое. Весь этот дикий визг, от которого дрожали стекла, производил один мальчишка шести-семи лет. И дело было вовсе не в том, что кто-то его наказывал, совсем наоборот. Он лежал на ковре, окруженный разбросанными яркими игрушками и подушками. Раскинув пухлые ножки в носочках с мишками, он катался из стороны в сторону, яростно стуча кулаками и пятками по толстому мягкому ковру. Щеки его пылали живым, свежим румянцем; из-под длинных густых ресниц катились слёзы. Кудри — густые, каштановые, ухоженные — разметались по ковру.   — Мороженое! Кола! Картошка фри! — кричал он, срываясь на новый виток истерики.— не хочу суп! Не хочуууууу! Убери! Не будуууууу! АААААА!!!! — он визжал до хрипоты, выгибаясь всем телом, захлебываясь слезами. Ваня сразу догадался: это и был Басманов-младший — единственный и долгожданный сын и наследник Алексея Даниловича, любимец всех в этом доме.  «Федя, кажется», — припомнил Иван. Басманов постоянно восторженно рассказывал о нем подчиненным, хотели они того или нет, показывал многочисленные фотографии и видео, и его суровое обычно лицо будто освещалось внутренним светом.  Вокруг визжащего мальчика суетилась целая свита. Мать, Катерина Михайловна, очень красивая и ухоженная дама с нежной, но тревожной улыбкой, неработающая и полностью посвятившая себя сыну, приседала рядом, уговаривая: — Федюша, солнышко, ну пожалуйста, хотя бы три ложечки, — лепетала она подобострастно,— Это же твой любимый супчик, с буковками, помнишь? Доктор велел каждый день кушать! А то опять животик заболит, как тогда, помнишь!?  — Я сказал не хочу! Не хочуууууу! Колу хочууууу!!!! Рядом металась няня-филиппинка, одетая в форменное платье с белоснежным передником, кроткая и уставшая, держа наготове носовой платочек и стакан воды и бросая тревожные взгляды на Катерину. Она тоже склонялась над мальчиком, пыталась что-то прошептать ему по-английски, но он только отпихивал ее ногами и вопил пуще прежнего. Чуть поодаль стояла бабушка, Елена Германовна, женщина в элегантной шали, с серьёзным лицом и яркими, несмотря на возраст, глазами. Она нервно поправляла очки, причитая:  — Он уже два часа не ел! У него же гипогликемия! Ах, какой же он у нас чувствительный ребенок! Какая тонкая натура…  Помимо этих трех женщин, на почтительном расстоянии замерло несколько горничных в накрахмаленных передниках, готовых подать и принести все, что пожелает маленький тиран по щелчку пальцев.  Все они словно танцевали вокруг этого неуправляемого мальчишки, который, казалось, вовсе не слышал их увещеваний. Иван смотрел на все это представление с неприязнью. Он терпеть не мог шумных и избалованных детей. В этот самый момент Катерина Михайловна заметила замершего у порога Ивана и всплеснула руками: — Ах, Ваня, ты приехал! Ты не обращай внимания, пожалуйста... У нас тут небольшое... недоразумение. Но вы проходите, проходите, — она почти силой провела его к белоснежному замшевому дивану, сбиваясь, и называя то на вы, то на ты,  — садитесь, не стесняйтесь. Мы уже обедаем, ну, вернее... пытаемся. Алексей Данилович с минуты на минуту должен подойти.  «Надеюсь, он скоро придет, — подумал про себя Иван, про которого тут же все забыли, вновь бросившись на очередной вопль Феди, — и хорошенько задаст своему сыночку. Видно мать и бабку он совсем ни во что не ставит, веревки из них вьет».  Он почувствовал, что у него от этого пронзительного визга уже начала болеть голова.   И действительно, не прошло и нескольких минут, как скрипнула дверь и послышались быстрые и уверенные шаги, и почти сразу вслед за ними раздался знакомый громкий голос, властный и не терпящий возражений: — Ну, вот я и дома! Почему это мой принц снова плачет?! Алексей Данилович Басманов, солидный, широкоплечий, с небольшой сединой на висках, с мягким запахом сигар и дорогого парфюма, вошел в гостиную, как человек, привыкший быть в центре любой сцены. Взгляд его остановился на Феде, который увидев отца, прекратил визг, но продолжал вздрагивать и всхлипывать, а  лицо его было все еще влажным от капризных слез. — Феденька, что случилось, а? Кто обидел моего ангела!? — Басманов широко улыбнулся и протянул к нему руки. Федя резво вскочил и бросился к отцу с обиженным криком: — Папочка! Они меня мучают!! Заставляют есть противный суп! А я хочу картошку фри! И мороженое! И колу!!! Он подхватил сына, легко поднял на руки, подбросил и прижал к груди, целуя в кудрявую макушку. Обратился к жене: — Катюша, пусть ест, что захочет, зачем ребенку нервы трепать?  Федя тут же довольно заулыбался, глядя на всех победоносным взглядом и показав язык  — как всегда, победа осталась за ним.  Наконец Басманов заметил Ивана, который чувствовал себя в этой чужой шумной семье совсем не в своей тарелке: — Ваня, приехал! Прости, у нас тут каждый обед как драма с кульминацией. Пойдем в кабинет, обсудим твои вопросы, не будем время зря тратить. Иван, кивнув дамам, поднялся с дивана и последовал за хозяином, думая с облегчением, что на этом его участие в семейных сценах Басмановых закончено.