И зацветёт на руинах белый лотос

— Теперь я понимаю...здесь действительно красиво! — воскликнула девушка. — Саске-кун, это невероятно! Сакура убежала вперёд, чтобы рассмотреть каждый уголок храма, пока Саске неторопливо поднимался по последним ступеням каменной лестницы. Небольшой храм стоял на краю утёса, окружённый плотными слоями облаков — так высоко, что трудно было понять, где кончаются горы и начинается небо. Утренние лучи скользили по каменным ступеням, пробиваясь сквозь лёгкую дымку, и солнце, поднимаясь всё выше, окрашивало облака в перламутровые оттенки — от нежного золотистого до розово-белого. Воздух был разреженным и чистым, пахнул холодом и сосновой смолой. Внизу клубились облака, а вершины дальних гор едва виднелись сквозь белесое марево. Крыша, покрытая серой черепицей, блестела от влаги. Деревянные колонны потемнели от времени; на них ещё различались вырезанные линии волн и птиц — местами стёртые, но всё же узнаваемые. Внутри стоял алтарь из той же древесины, украшенный керамическими чашами, а по центру свисал бронзовый колокол. — Здесь никого нет? — спросила Сакура, оглядываясь. Саске подошёл и остановился в нескольких шагах от девушки, которая с детским любопытством осматривала внутреннее убранство храма. — Мы здесь одни. — Как ты узнал про это место? — Сакура погладила рисунки птиц на колонне, которые оказались мокрыми от утренней росы, и кончики её перчаток потемнели от влаги. — Мой ястреб улетел сюда и не возвращался, — ответил он, следя за ней. — Пришлось пойти за ним. Ястребы любят высокие места. — Хмм, — протянула она и направилась за храм. За зданием открылся небольшой двор — тихий и ухоженный. Между стеной и каменным ограждением вела узкая тропа, усыпанная мелкой галькой. Сакура прошла по ней, чувствуя под ногами хруст песка, и остановилась. У низких каменных ограждений росли старые деревья с белыми цветами. Их стволы были широкими, с грубой корой, а ветви низко нависали над каменным колодцем. Сакура подошла к нему и наклонилась: в воде плавали лотосы среди опавших лепестков. — Здесь так прохладно, а сакаки всё равно цветёт, хотя уже сентябрь. — Я тоже удивлён, — ответил Саске, который всё это время шёл за ней. — А это кто? — Сакура обернулась и заметила за храмом статую женщины. Изваяние изображало женщину с высокой причёской и в украшениях; она держала лютню и сидела на лотосе. Белый камень потемнел, а в тонких углублениях, изображавших складки одежды, пророс мох. Сакура подошла ближе, чтобы рассмотреть статую. — Это же богиня Бэндзайтэн. Саске наконец догнал девушку — она всё время переходила от одного угла храма к другому, рассматривая каждую мелочь, и не заметила, как расстояние между ними исчезло. Он обнял её за талию, осторожно коснулся ладонью живота и опустил подбородок ей на макушку. От неожиданности его действий дыхание Сакуры сбилось. К такой смене поведения Саске, который с каждой неделей становился всё более тактильным, она всё ещё привыкала. Она посмотрела вниз: его потрескавшиеся от ветра и долгих тренировок, но всё ещё красивые и тонкие пальцы лежали на её животе. Сакура накрыла его руку своими ладонями. — В далёкой стране, где я был, — начал он, — её называют Сарасвати. Там она — богиня мудрости и знания. Говорят, она исцелила потерявшего силу Индру. — Индра?.. — по коже Сакуры прошла дрожь от одного упоминания древнего предка Учих. — Это тот Индра, о котором говорил тебе Мудрец Шести Путей? — Возможно, — коротко ответил Саске. Был ли это тот самый Индра, которого он знал как предка Учих, или всё же другая личность — для него было не так важно. Всё произошло настолько давно, что его существование обросло легендами в разных странах. Саске и вправду не придавал значения своей так называемой реинкарнации. Ему претила сама мысль, что когда-то он мог идти у кого-то на поводу; за свои поступки он хотел отвечать сам. — Богиня мудрости и знания?.. — задумчиво повторила Сакура и чуть улыбнулась. — Хотелось бы, чтобы наша дочь была похожа на неё. От её слов Саске опешил и убрал подбородок с нее. Он ещё не задумывался о том, кто у них родится. Он был бы рад и мальчику, и девочке — для него это не имело особого значения. И всё же где-то глубоко в сознании мелькнула мысль: в его роду почти всегда рождались сыновья. Наверное, поэтому он бессознательно ожидал того же. Но если она сейчас говорит о дочери…возможно, она чувствует то, чего он пока не замечает. Сакура развернулась к нему в его объятиях, и его рука тут же легла на её талию. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась его длинной челки, затем лба, медленно провела по бровям и задержала пальцы у его глаз. От её нежных прикосновений Саске закрыл глаза. — Тебе бы подошло стать отцом девочки, — прошептала она. — Мужчинам, которые страдали в этой жизни больше других, достаются дочери. Её голос, тихий и ровный, будто лёгкая тёплая волна, прокатился по нему, успокаивая то, что внутри него всегда оставалось настороже. Она чуть улыбнулась. — Как ты говоришь…"Сарасвати исцелила Индру". Ты и есть мое исцеление. Пока он в своих мыслях спорил с её словами, Сакура уже успела мягко высвободиться из его объятий. — Что ж, начнём подготовку, — сказала она, хлопнув в ладони. — Вытащи из свитка бочку с сакэ и приготовь чашки. А я пока принесу твоё кимоно. Она осмотрелась вокруг. — Где все вещи? — Я оставил их у входа в храм. — Сейчас сбегаю. Пока она ушла, Саске достал из набедренной сумки свиток, развернул его в воздухе и коснулся ладонью иероглифа 酒. В тот же миг из клубка дыма появился небольшой деревянный бочонок. Он успел подхватить его прежде, чем тот упал на землю. — Держи, это твоё кимоно, — Сакура уже вернулась, держа один из баулов. — А я пойду в другую часть храма, там переоденусь, — сказала она, собираясь уходить. — Почему не здесь? — было странно, что она вдруг теперь стесняется переодеваться перед ним. Сакура лишь обернулась, слегка улыбнулась и, не отвечая, скрылась за цветущими деревьями. Саске остался стоять один, в обнимку с бочкой сакэ и баулом в руке. Неумелый, растерянный, внезапно не знающий, что делать дальше Учиха Саске — редкое зрелище, но именно таким он сейчас и был. Всю жизнь он ходил в обычной кофте и штанах: простая, удобная, не требующая размышлений. Даже у Орочимару его одежда была лишь грубой имитацией традиционного наряда — свободная белая рубаха, современные штаны и короткая самурайская накидка. А настоящее кимоно он видел лишь однажды на отце, когда тот облачался для клановой церемонии. К сожалению, тогда Саске был слишком мал, чтобы ему показали, как правильно её надевать. А сейчас — слишком взрослый, чтобы признаться, что понятия не имеет, с какой стороны вообще подойти к этой ткани. И спросить Сакуру гордость категорически не позволяла: меньше всего ему хотелось выглядеть перед девушкой неучем. И так опозорился во время разговора о свадебных ритуалах. Он решил, что разберётся по ходу дела. Открыв баул, он увидел аккуратно сложенную стопку одежды: чёрный, белый и серый слои, пояса, белое ожерелье-пушок, пара чистых носков таби и маленький тканевый мешочек. Внутри оказались новые сэтта — именно его размера ног. Сакура обо всём позаботилась. Он снял с себя плащ и нагрудник. Затем стянул через голову кофтy, оставшись голым по пояс. Штаны решил не трогать: всё-таки он переодевался в храме, прямо перед статуей богини. Из стопки он выбрал самые привычные вещи — чёрное кимоно и белый нижний слой. Быстро надел их и затянул пояс. Всё это заняло у него одну минуту. Затем он взял в руку хакаму — широкие серые штанины со складками. Пояс к ним оказался слишком широким для его талии, да ещё и со свисающими в разные стороны завязками. Он просунул в них ноги и попытался завязать передние ленты с задними, но довольно быстро понял, что делает что-то не так. — Что за чертовщина… — пробормотал он, уже чувствуя, как от нервов начинает выступать пот. После нескольких попыток он всё-таки додумался: завязал переднюю часть на талии отдельно, а задние завязки — тоже отдельно, поверх. Получилось не слишком аккуратно, но будь что будет. Оставались только чёрный короткий пиджак хаори, шёлковый плетёный шнур и ожерелье с белым пушком, которое он понятия не имел, куда именно крепить. Шнур для него был самым знакомым элементом: когда-то он носил похожие и быстро управился, завязав его бантом вокруг пояса. А вот с пушком он решил не заморачиваться, отложил в сторону, быстро накинул на себя хаори и обулся в новую обувь. Интересно, чем занята Сакура? Насколько Саске помнил, у неё пояс должен завязываться сзади. Может, пойти и предложить помощь? Хотя… единственный, кому она была нужна, только что был он сам. От нервов и от мыслей, каким он сейчас предстанет перед Сакурой, пульс заметно участился. Он решил всё-таки проверить, как выглядит. Не то чтобы он сомневался в себе — нет, просто жениться он собирался один-единственный раз в жизни и больше никогда не возвращаться ко всем этим ритуалам и хитросплетениям своей одежды. Да и почему-то… он хотел предстать перед ней в достойном образе. Впервые в жизни Учиха Саске поймал себя на этом ощущении — на желании произвести впечатление на девушку. Поправляя челку, он подошёл к каменному колодцу. Тот был весь покрыт трещинами, местами осыпался старыми кирпичами, но, как ни странно, всё ещё удерживал воду и продолжал служить. Саске подумал, что этот колодец стоило бы разрушить и возвести новый. Единственное, что делало его подходящим этому живописному месту — это бледные лепестки сакаки, упавшие с деревьев вокруг и плавающие на поверхности, и пара почти раскрытых белых лотосов. Он аккуратно согнал рукой лепестки, чтобы увидеть своё отражение — занятие, которое он не любил и которого избегал с детства. В неподвижной воде полуразрушенного колодца отразилось его лицо. Намочив руку, он пригладил торчащие концы волос, поправил ворот кимоно, добиваясь, чтобы белая и чёрная ткань сходились идеально ровно. А потом, чуть дольше обычного, задержал взгляд на своём отражении. За годы странствий Саске стал немного смуглее, чем в годы, проведённые в логове Орочимару. На скулах выступили крошечные пятнышки от солнца, едва заметные…вроде бы называют их веснушками? Между бровями пролегла тонкая морщинка — наверное, от тех времён, когда в нём бушевал неистовый гнев и он слишком часто хмурился, стискивая зубы. Зато линия челюсти снова смягчились, и лицо обретало прежнюю сдержанную, стойкую невозмутимость. Он провёл пальцем по переносице, будто пытаясь стереть след тёмного прошлого, затем медленно спустился к подбородку…щетина. Редкие, жёсткие чёрные волоски торчали в разные стороны и придавали лицу Саске неаккуратный вид. Неужели он действительно ходил так перед Сакурой все эти дни? Хотя… она видела его и в куда худшем состоянии — тем вечером, когда его, измученного и исхудавшего, вывели из тюрьмы. Она была одной из первых, кто увидел его таким, и тогда он впервые ощутил стыд за собственный вид. Саске вернулся к своим вещам, достал из сумки кунай и снова наклонился над водой. Смочив лезвие, он аккуратно сбрил выступающие волоски. Закончив с лицом, он провёл ладонью по груди, стряхивая с кимоно чёрные ниточки щетины, и именно тогда его взгляд невольно скользнул по хаори. По обе стороны груди белой ниткой были аккуратно вшиты веера его клана. И лишь присмотревшись, Саске увидел: одна ручка вышла немного неровной — точно не работа тех мастерских, в которых они останавливались по пути. Он усмехнулся и кончиками пальцев провёл по этим несовершенным, но дорогим сердцу стежкам. — Так вот чем ты была занята по вечерам, пока думала, что я уже сплю. — Ты обо мне? Голос Сакуры послышался позади него и он обернулся, и в этот момент он замер от увиденного. Ему показалось, что здесь, на высоте горы, воздуха стало подозрительно мало. Или же его лёгкие, которые умели дышать сами по себе с момента его рождения, вдруг решили забыть, как это делать. Именно сейчас это естественное, автоматическое действие организма потребовало от него усилий — но ему было не до того. Всё его естество, мысли, весь его взгляд были прикованы к ней. Сакура стояла под раскидистыми ветвями цветущего дерева, и на ней было белоснежное кимоно — длинное до пола, тяжёлое и многослойное. По поверхности плотного шёлка разлетались вышитые ласточки: десятки маленьких, стремительных силуэтов, выполненных тончайшей золотой и серебряной нитью, словно летящих от длинных рукавов в сторону её лица. Из-под пояса слегка выглядывал кончик сложенного веера — того самого, что он подарил ей ранее. На её голове был большой свадебный головной убор — название которого Саске так и не запомнил, — а по бокам из-под него торчали серебристые заколки. Весь её белый образ подчёркивали лишь аккуратно накрашенные красные губы, перекликающиеся с красной подкладкой кимоно, и пара розовых прядей, мягко обрамлявших лицо невесты. Заметив, как взгляд Саске застыл на ней и он даже перестал моргать, Сакура, покраснев, спросила: — Как я выгляжу? — …Красиво, — выдохнул он, запнувшись на этом единственном слове. Врёт. Наглая ложь. Если бы Саске мог сказать правду — ту самую, что подступала к горлу, — он бы признался, что слово «красиво» слишком оскорбительно бедное, что он видел сейчас перед собой. ​​Что вообще такое «красота» в человеке? Никогда, ни разу в жизни он не думал о ком-то в ключе «красиво». Да, он видел красивые закаты на морском берегу, видел рассветы с пиков заснеженных гор — и думал, что это красиво. А думать о человеке в категории «красиво»… Для него это качество всегда было незначительным, недостойным внимания. Людей он оценивал по уму, по навыкам, по намерениям, по тому, кто они есть и что значат в его жизни. И всё же сейчас он хотел сказать, что на фоне облаков и цветущих деревьев она выглядела бесподобно. Он пожалел, что совсем недавно мысленно проклинал эту каторгу свадебных приготовлений. Если бы он знал, что Сакура, сбросив с себя униформу шиноби и уделив себе совсем немного времени, может выглядеть так…возможно, он бы женился на ней ещё тысячу раз. И ещё тысячу после этого. И ещё до ста других тысяч — сколько бы ни потребовалось. И в каком-нибудь гендзюцу это вполне возможно. В следующую секунду его посетила безумная мысль — запомнить всё шаринганом. Да, память у него и так была отличной, но шаринган мог бы сохранить этот момент навсегда. Если его глаза способны удерживать тысячи вражеских техник, почему он не может использовать их ради такого случая? Кто ему это запретит? Пожалуй, никто. Безумное желание выгравировать в своей памяти и возвращаться к нему в те дни, когда ему будет одиноко. Хотя… с чего таким дням наступать, если он вот-вот женится на ней, и они будут вместе? Он, его жена и их маленький ребёнок. От всей этой вереницы мыслей, которые показались ему глупыми и не похожими на него, промелькнувших за пару секунд, пока он стоял будто вкопанный, ему самому стало неловко. Саске быстро поморгал и чуть встряхнул головой. Сакуре показалось, что в какой-то момент его правый глаз вспыхнул алым. Или это просто солнечный луч так попал — возможно, издалека ей уже начинало чудиться. Парень заворожённо наблюдал, как она сделала первый шаг. Сакура двигалась медленно; кимоно тянулось за ней длинным белым шлейфом, и подол мягко скользил по каменной тропинке, собирая на себя опавшие лепестки сакаки. Она шла к нему, и в движении выглядела ещё красивее: прямая спина, плавное покачивание рукавов, неподвижный головной убор, который подчёркивал каждое движение подбородка. Саске поймал себя на том, что снова задержал дыхание, и громко выдохнул только тогда, когда понял — он просто не может отвести от неё взгляд. Каждый её шаг сопровождался глухим, отчётливым стуком деревянных гета о камень. Звук приближался, пока Сакура не подошла вплотную и одним уверенным движением развязала шёлковый шнур на его поясе. Саске застыл. Столь прямого действия он от неё не ждал. — Ты завязал его так, будто всё ещё подросток, — поддела она его с улыбкой. — А надо вот так. Саске встретил её взгляд, и она ни на секунду его не отводила — даже когда её руки легли ему на талию. Продолжая смотреть ему в глаза и едва заметно улыбаясь, Сакура провела ладони вдоль линии его талии, обогнула его тело и уверенно поймала концы шёлкового шнура. Саске невольно сглотнул, чувствуя, как сердце от каждого её движения начинает сбиваться с привычного ритма. Шнур мягко натянулся в её руках. Она затянула первый узел — так резко и сильно, что его тело, намного более крупное и тяжёлое, всё же колебнулось, и он невольно сделал полшага к ней. Это только сильнее напрягло его мышцы, ошеломив тем, что она смогла сдвинуть его с места. Сакура уже сосредоточилась на работе: ловкие пальцы быстро и умело собрали из шнура аккуратный крестовый узел. А он смотрел сверху вниз на её длинные ресницы, на тонкую открытую линию шеи под воротом кимоно, на красные губы и на то, как серьёзно она склонилась к его поясу… — Всё, — сказала она, выпрямляясь. Но едва она успела сделать шаг назад, Саске молча потянул её к себе. Сакура тихо выдохнула, едва понимая, что произошло, и инстинктивно упёрлась ладонями ему в грудь. На секунду им обоим показалось, что мир стянулся до точки между ними. Она ещё не успела полностью понять, что происходит, когда он медленно наклонился. Сначала он коснулся её лба — едва, почти невесомо. Потом поцеловал чуть выше левой брови, там, где едва заметно дрогнула кожа. Затем — её правое веко, лёгким касанием в уголок ресниц, и, наконец, коротким поцелуем коснулся её носа, будто уточняя, разрешает ли она ему быть так близко. Пока он блуждал взглядом и губами по её лицу, в поисках следующего места для поцелуя, Сакура от его тёплого дыхания вся задрожала и выдохнула, не скрывая, как сильно ей хотелось его тоже поцеловать. И, чуть медля, повторила за ним. Она коснулась поцелуем его щёки. Потом — его ресниц, как ответ. И в конце — уголка его губ, а затем осторожно, едва касаясь, провела губами хаотичную линию по его подбородку. Её действие заставило его на секунду замереть, будто это неожиданное, неровное прикосновение пробрало глубже, чем все предыдущие. Она подняла на него глаза, и секунду они просто смотрели друг на друга с той странной, новой откровенностью, которую ни один из них не успел ещё осознать. Он наклонился чуть ближе. Сакура почувствовала, как его лоб почти касается её, как дыхание смешивается с её собственным. И когда их губы наконец соприкоснулись, Саске ощутил, как её губы чуть дрогнули под его — почти невинно, будто она всё ещё пробует, разрешено ли идти дальше. Он ответил так же осторожно, но в следующую секунду что-то в нём сорвалось с места: дыхание стало глубже, рука на её талии сильнее притянула её к себе, словно он целовал её в первый раз. Сакура почувствовала это мгновенное изменение. Её пальцы, сжавшие ворот его хаори, соскользнули выше — к его шее, к линии волос, будто она хотела удержаться, когда его поцелуй стал серьёзнее. Её спина чуть прогнулась, когда он прижимал её сильнее; его ладонь легла ей под лопатки, уверенно, почти собственнически. Поцелуй стал неровным, прерывающимся, живым. Он целовал её так, как он раньше себе не позволял, и та спешка, что приходит, когда уже слишком поздно быть сдержанным. Она отвечала ему так же, подтягиваясь ближе, цепляясь кончиками пальцев за его волосы. Всё это продолжалось, пока он, наклонившись чуть сильнее, не задел лбом её свадебный головной убор. Тонкие шпильки в её причёске громко звякнули. Сакура замерла первой. Её глаза приоткрылись, и она резко отстранилась буквально на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы до сознания Саске тоже дошло, что пора бы остановиться. Они снова посмотрели друг на друга, тяжело дыша и рассматривая лица друг друга, измазанных помадой. — Поцелуй не входит в часть свадебной церемонии, — буркнула Сакура, поправляя головной убор и затем пальцами стирая помаду вокруг рта. — Извини, — смущённо вымолвил парень, поправляя наружное кимоно, которое успело соскользнуть с плеч Сакуры. — Ты вытащил сакэ и чашки? — Сакура пыталась сменить тему и отвлечь их обоих, одновременно пальцами стирая с его губ следы минутного забвения. Саске, измазанный её помадой, выглядел необычно и красиво. Ему шло быть зацелованным. — Они там, — он указал на стопку своих вещей, которые лежали на низком каменном ограждении вокруг дерева сакаки. — Начнём? — её голос прозвучал почти шёпотом. — Пора, — уверенно ответил Саске. Они молча вместе подошли туда. Сакура развязала фуросики, раскрыла его и аккуратно разложила кувшин для сакэ, а рядом — три чашки из лакированного дерева. Тем временем Саске вскрыл бочку, взял кувшин и налил туда до горлышка сакэ. Сакура взяла в руки самую маленькую из чашек и посмотрела на него. Он понял, что нужно делать, и налил из кувшина сакэ в эту чашку. — Сначала ты. Сделай три глотка. Саске взял чашку и осторожно сделал первый глоток. Когда он вновь поднял её ко рту, сакэ обожгло ему горло. Он не дрогнул: сделал второй глоток, затем третий — и допил чашку до конца. Она забрала чашку из его рук, и он налил туда снова. Сакура осторожно пригубила сакэ с того же места, что и он. Затем она взяла в руки чашку чуть больше предыдущей, и они повторили всё то же самое. В этот раз Саске выпил ещё больше. Закончив со второй, Сакура дала ему самую большую. Привыкнув ко вкусу, он уже сам доливал и снова, через три залпа, опустошил всю чашу. Сакура же только сделала вид, что пьёт. После она попросила его сорвать ветку с дерева над ними. Саске, не сводя с неё взгляда, поднял руку, легко отломил цветущую ветку и передал ей. Сакура приняла её и направилась к статуе Бэндзайтен, он последовал за ней. Она поставила ветку перед статуей и склонилась в глубокий поклон. Саске повторил за ней всё то же самое. Пока он пил сакэ, выполнял ритуал и теперь подносил эту ветку, одна мысль не отпускала его: как же было бы хорошо разделить этот момент со своей семьёй. Чтобы отец, мать и брат были здесь и увидели, как младший сын повзрослел и вступает в новую главу своей жизни. Отец… если бы вы научили меня, как пить правильно и как быть главой семьи...мне было бы чуть легче. Мама… ты рада за меня? Брат… мне двадцать, я женился и скоро стану отцом. Но ты в моём возрасте... В этот момент он вдруг ясно почувствовал — будто чья-то рука коснулась его плеча. Саске поднялся из поклона и резко обернулся. Но позади никого не было. Он положил руку на то место, где только что почувствовал чьё-то прикосновение, и улыбнулся. Действительно необычное место.

***

По склону холма неторопливо поднимался мужчина. Лишь когда впереди показались каменные ступени, ведущие к храму, он остановился. Взгляд его скользнул по округе — по примятой траве и отметинам на земле. На склоне виднелись следы костра. Он присел, опустив в золу ладонь, испещрённую старыми шрамами. Пепел был уже холодным. — Восемь… девять часов назад, — пробормотал он себе под нос. Мужчина выпрямился, легко подтянув ремень на плече, и пнул кострище носком сапога. Сухая зола взметнулась облаком и рассыпалась по ветру, исчезая в сгущающихся сумерках.