И зацветёт на руинах белый лотос

Молодой ястреб сидел на высокой ветке и неподвижно следил за редким движением внизу — короткими рывками травы и еле заметными шорохами кустов; из его цепкого взгляда не ускользало ничего. Когда из-под ветвей показался кролик, он просто сорвался вниз. Воздух хлопнул ему в спину, и через мгновение когти уже вгрызались кролику в хребет. Животное резко дёрнуло лапами, завизжало, но ястреб прижал его к земле всем телом и несколькими быстрыми рывками клюва сломал шею. Судороги стали короче, слабее, и вскоре под его когтями не двигалось уже ничего. — Круто! — Сакура вскочила с места и громко воскликнула. — Он поймал его! Ястреб с добычей в лапах взмыл в воздух и, сделав круг, уверенно спланировал в сторону Саске. Тот подставил обрубок руки, дождался, пока птица усядется, и аккуратно снял с её когтей ещё убитое животное. — Не знала, что ястребы умеют охотиться для людей, — Сакура подошла к ним, погладила птицу по спине. — Два года назад я забрёл в очень далёкие земли в поисках информации о Кагуи, — ответил он. — Земли там были скупые, люди не строили постоянных домов и храмов, как у нас. Поэтому я не нашёл ничего, что могло бы быть связано с ней или Мудрецом Шести Путей. Саске присел на камень, быстро выпотрошил кролика и отдал ястребу печень — тёплый, скользкий кусок, который птица сразу схватила клювом. — Но местные научили меня, как не пропасть, когда тебе нечего есть. Они показали, как охотиться с ястребом. —  Тогда где они жили? В пещерах? — Сакура слушала внимательно и не скрывала удивления: оказывается, Саске в своих странствиях заходил куда дальше, чем она думала. — Что-то вроде палаток, но всё было сделано из шерсти животных, — Саске снял шкуру с кролика, оставляя чистое мясо. — Они могли собрать свой дом заново где угодно.  — Прямо как ты, — тихо заметила Сакура. Она забрала у него тушку и принялась разделывать мясо. Говорила, не поднимая взгляда — будто проще было смотреть на мёртвое животное, чем на него. Саске наблюдал молча. Он уже примерно знал, что она скажет дальше. — Саске-кун, ты уже давно не привязан к одному месту. Всё время в пути.  Так и было. Это была компания из четырёх. Сакура — намекавшая ему на следующую ясность в их совместной жизни; ребёнок под её сердцем — немой, но самый весомый довод; непроизнесённый вопрос, тянувшийся за ними тенью с того дня, как они связали себя клятвой; и, наконец, сам Саске — тот, кто ждал, когда этот вопрос всё-таки прозвучит вслух, прижмёт его к стене и не оставит ему шанса уклониться от решения, которое придётся принять за всех. Когда ты молод, свободен и волен делать что угодно, ты не задумываешься о месте, которое сможешь назвать домом. Но будто вместе с супружеской клятвой, на следующий же день приходит понимание: прежний образ жизни придётся оставить, и пора задуматься о том, где будут жить он, Сакура и их будущий ребёнок. Он бы и согласился вернуться в Коноху — мысль эта уже не казалась такой невозможной. Но что-то внутри говорило ему, что дело с Кагуей ещё не закрыто. А оставить так он не мог. Иногда казалось, что только он один в этом мире задаётся вопросами: откуда взялась эта так называемая богиня? Что вообще есть «боги»? Почему та, кто должна была покровительствовать стремилась их поработить? Да он и не рассчитывал, что кто-то ещё вообще задумается об этом. Перекладывать ответственность — точно не в его привычках. Либо же… он снова копает слишком глубоко и только накручивает себя. И если бы это было так, он впервые порадовался бы тому, что ошибся в своём суждении. Как бы то ни было, никто из них не поднимал этот вопрос. Каждый понимал: стоит только сказать вслух — и та спокойная, непритязательная атмосфера, к которой они успели привыкнуть, может исчезнуть. Эти простые совместные моменты давали им то, чего не хватало после войны.  Но нужнее всего она была Саске. — Ты такой разговорчивый, когда рассказываешь о своих странствиях, — мило засмеялась Сакура, скрывая истинные мысли. — Мне нравилось читать о них раньше, в твоих письмах. Честно говоря, я их много раз перечитывала — после ночных дежурств или тяжёлой операции. Это так помогает отвлечься, когда ты сутками заперта в четырёх стенах больницы… Знаешь, иногда у меня глаза просто не выдерживают больничного света, и голова начинает болеть от запаха крови и спирта. Саске молча слушал, и только сейчас задумался, насколько в разных реальностях они жили последние несколько лет. — Я очень рада, что мы сейчас путешествуем вместе. У меня бы не было такой возможности, если бы не ты, — Сакура дорезала мясо, положила нож на доску и только тогда взглянула на него. — Это единственный год, когда я могу ходить с тобой бок о бок и видеть столько красивых мест. — Почему?  Она произнесла это с лёгкой горечью в улыбке, или Саске только показалось, что он уловил эту ноту. — Ну… мы ведь станем родителями уже в следующем году. А ребёнок забирает много сил. И, конечно, больше всего он будет нуждаться во мне. Мне придётся отложить всё — и врачебные обязанности, и работу шиноби, уже не получится путешествовать с тобой, как сейчас. Как же эгоистично и недальновидно было даже допустить мысль, что меняться будет только его жизнь — жизнь человека, привыкшего ко всему в одиночку, привыкшего идти один. Пока Сакура не сказала вслух о том, какие перемены ждут её, он об этом всерьёз не задумывался. Где-то в груди возникло слабое, но ощутимое чувство вины: изменения обрушатся на неё сильнее, чем на него. — Скажи, что ты хочешь. Я сделаю, — это единственное, что он мог сказать ей. Выполнить любую её просьбу, любой каприз. Дать ей понять, что сейчас её желания стоят выше, чем все его планы и цели.  Так для него выглядела любовь — и та ответственность, которая приходит вместе с ней. Сакура вгляделась в него — уж слишком серьёзно он это сказал. На её лице сперва вспыхнуло удивление, затем появилась благодарная улыбка. — Пока ничего особенного. Давай просто посещать больше красивых мест. Я слышала, что если будущая мама будет смотреть на красивые вещи, то и ребёнок родится красивым. Парень скептически вскинул бровь. Как это вообще работает? Он не понимал, как такие вещи могут влиять на ребёнка — внешность ведь определяется родителями. Вот он, к примеру — копия своей мамы.  — Сегодня отправим письмо Какаши сенсею?  — Да.  Саске вытащил из сумки лежащей рядом два письма — один отчет о ситуации в странах Горчих Источников и Земли, где они недавно побывали — они докладывали о политической ситуации в странах, и не грозит ли опасность стране Огня со стороны этих стран. Но после коалиции всех деревень шиноби во время войны, отношения улучшились, и данные отчеты были формальным делом оставшимся с прежних времен.  Второе письмо было куда короче с личной просьбой к Какаши. «Прошу помочь зарегистрировать брак в реестре Конохи. Данные для внесения: Учиха Саске, регистрационный номер шиноби 012606, и Харуно Сакура, регистрационный номер шиноби 012601. Фамилия в дальнейшем: Учиха Сакура». Саске сложил оба письма, привязал их к ноге ястреба и лёгким движением руки отпустил птицу в воздух. Провожая взглядом улетающую птицу, Саске подумал о том, что пока есть возможность, пока Сакура ещё может идти рядом с ним, он покажет ей всё, что видел сам. Он решил, что покажет ей зелёные холмы, цветущие поля, бескрайние морские просторы, дрожащие под солнцем пустыни и, хотя бы издалека — заснеженные пики гор.  Неважно, если их путь затянется: день обернётся тремя, дни — неделей, а неделя — месяцами.

***

Конец октября. Деревня Скрытой Травы. Сакура вступила в четырнадцатую неделю беременности*. Токсикоз, из-за которого им приходилось устраивать внезапные остановки — и она, мучаясь, убегала в кусты подальше от Саске, — наконец отступал. Но быстрая утомляемость девушки никуда не исчезла. Поэтому они больше не рисковали ночевать в лесу под палаткой: к вечеру двое всегда старались добраться до ближайшего городка или деревни — туда, где можно было спокойно перевести дух. Погреться в горячем онсэне, дать Сакуре возможность поесть всё, что ей захочется, и уснуть под тяжёлым, уютным одеялом. К тому же приближалась дата их первого приёма у врача. Пора было узнать, как там поживает будущий наследник… или наследница клана. Скрытая Трава подходила идеально: деревня, долгое время державшая нейтралитет во всех конфликтах, теперь ещё входила в Союз Шиноби. Здесь им не нужно было опасаться, что кто-то узнает о беременности Сакуры и задумает что-то нехорошее, узнав, что она носит ребёнка клана Учиха. Но был и ещё один повод остановиться здесь. Одно дело, которое Саске хотел завершить лично. Заселившись в гостевой дом и оставив Сакуру отдыхать, Саске отправился в прачечный дом, чтобы забрать их одежду, сданную утром. Ему передали аккуратно сложенные вещи, завернутые в фирменную хлопковую ткань. Перекинув свёрток в руку, он вышел обратно на улицу. Парень направился дальше по главной улице с торговыми рядами — оживлённой, шумной в меру, наполненной голосами продавцов, звоном вывесок и запахом горячей еды из открытых лавок.  Пройдя сквозь эту улицу и миновав несколько пересекающихся улочек, он свернул за неприметный угол. Там, в маленьком укромном дворике, стоял всего один магазин — мастерская Такеучи. В последний раз он был здесь, когда ему было четырнадцать. Тогда Саске жил и тренировался в логове Орочимару, что находилось неподалёку от этой деревни. Кабуто выдал ему одежду умершего подчинённого Кимимару — свободные белые рубахи, которые легко было сбросить с себя при активации проклятой печати. Но то были просто рубахи, без каких-либо отличительных клановых эмблем. А для тогдашнего Саске это имело почти священное значение: если он всерьёз вступил на путь мести за свой клан, он обязан был носить на спине герб Учиха. Получив от Орочимару немного доверия и редкое право выходить одному, Саске однажды нашёл время после тренировок и пришёл именно сюда — к мастеру Такеучи, чтобы тот занялся этим делом. И вот, спустя семь лет, он снова стоял перед старыми деревянными раздвижными дверями, с просьбой не менее важной, чем тогда. Саске отодвинул створку; колокольчик над дверью мелодично звякнул. Старик в тёмно-синем кимоно и маленьких круглых очках поднял голову от швейной машины и посмотрел на гостя. — Заходите, заходите. Добро пожаловать, — произнёс он, поднимаясь. Подойдя к стойке, он окинул взглядом высокого молодого человека в чёрном плаще, с торчащими прядями волос и длинной челкой, закрывающей один глаз. — О, красавчик… чего тебе надобно? — Мне нужно переделать клановый герб на одежде, — Саске положил на стол свёрток. — Ну-ка… — Старик развернул ткань, пару раз бросив взгляд на лицо парня. — Лицо у тебя знакомое. Ты здесь раньше бывал? — Да, — коротко ответил Саске. Такеучи достал первую вещь из стопки — красный ципао с нарисованным на спине кругом. — Мне нужно, чтобы вы перешили этот круг в веер, — Саске поднял правой рукой край плаща, показав герб на нагрудной защите. — О! Этот герб я узнаю! Так это ты, значит? — Старик заметно оживился, наконец узнав гостя. — Убрал бы челку с лица, сразу бы тебя опознал, гадёныш. Это сейчас такая мода, да? Саске, как обычно, пропустил мимо уха тон старшего поколения. — Ну, этот герб перешить в твой — не составит труда, — пробормотал старик, разглядывая женскую одежду. — Женился, что ли? В прошлый раз, когда ты ко мне заходил, ты был ещё мальчишкой.  Он перебрал оставшиеся вещи Сакуры, кивнул себе под нос и добавил: — Садись вон там. Это займёт около часа, должен успеть прошить всё. Саске оглянулся через плечо и просто сел на скамейку в углу мастерской. Старик тем временем открыл низкие выдвижные ящички, достал белые и тёмно-красные нитки и уселся за швейную машинку. Он нажал ногой на педаль, и старая машина сразу ожила ровным и мерным звуком.  Наблюдая за тем, как старик без тени недовольства принял его заказ, Саске вдруг вспомнил своё детство в родной Конохе. Ему тогда было восемь. Он уже вырос из одежды, которую носил в первый год обучения в академии: футболка начала неприятно давить ему под мышками. До начала учебного года оставалось всего ничего, а надевать оставшиеся от брата вещи он категорически не хотел. Взяв деньги, которые ему выделил Третий, он отправился на центральную улицу Конохи, к небольшому ателье, которым владела тучная женщина средних лет. — Я такое не шью, — сразу сказала она, даже не пригласив его внутрь. — У меня нет лекал, чтобы делать кофты с высоким воротом. — Но… мне надо, — тихо ответил маленький Саске, переминаясь с ноги на ногу. — Даже если принесёшь одежду из дома, герб Учих я шить не собираюсь! — женщина резко повысила голос. — Накличешь беду на мой магазин! Быстро вон отсюда! Испуганный, не понимающий, за что на него кричат, сирота выбежал из ателье. Вскоре он быстро понял, почему люди так избегали его: как единственный выживший после массовой резни, Саске в их глазах был «загрязнён»**, и чтобы не накликать беду на свой род, они старались обходить всё, что связано с кланом Учиха. Так он думал тогда. До тех пор, пока не услышал от Итачи и человека в маске другую причину этой неприязни. До начала первого учебного дня оставалось всего несколько дней, и маленький Саске решился на отчаянный шаг: поискать одежду своего размера в домах умерших соседей. Он помнил мальчиков, которые каждое утро шли в академию той же дорогой, и знал, на какой улице они жили. Покопавшись в шкафу их детской спальни, уже покрывшейся паутиной, сыростью и буро-чёрными запёкшимися пятнами крови на полу, он нашёл одежду, подходящую ребёнку его возраста.  Так он и решил вопрос с формой на следующие пять лет.  Когда речь заходила о его клане, люди шептались так, словно всё произошедшее укладывалось в одно слово — «Учиха» — или в строчку с количеством погибших. Будто этим можно приглушить масштаб случившегося. Смерть, сведённая к числу, перестаёт тревожить — она превращается в удобную абстракцию. Но Саске помнил имя каждого и никогда не забывал.  Учиха Кагэто — 8 лет. В сочинении, написанном за неделю до смерти и найденном Саске на его столе, мальчик писал, что хочет стать джонином и защищать деревню.  Учиха Исами — 9 лет. Любил мастерить бумажные лодки и пускать их в пруд. Как-то Саске нечаянно поджёг его лодки, тренируясь катоном. Исами накричал на него и убежал в слезах. Учиха Яхиро — 10 лет. Сладкоежка. В тумбочках и под кроватью его спальни Саске нашёл горы фантиков от конфет. Кажется, он тайком ел сладости, пряча это от матери. Учиха Кэнто — 11 лет. Брат Кагэто. Однажды его одноклассники подошли к Саске в академии во время перемены. Они плакали и передали ему белую лилию, прося отнести её на могилу их друга — их родители запрещали им идти на клановое кладбище Учиха. Учиха Гин — 12 лет. В его гардеробе Саске копался не раз: первая одежда Гина стала жертвой тренировок с Какаши над чидори, и перед экзаменом на чунина ему пришлось снова наведаться к нему домой за новой формой. Позже он узнал, что Гин, как и он, оказывается, пробудил шаринган. И узнал об этом самым ужасным способом: табличка с его именем и его вынутые глазные яблоки, плавающие в физрастворе, стояли в логове Обито как трофей. И, конечно же, первым делом, когда Саске получил вечный мангэкё и ему больше не нужно было оставаться рядом со вторым кланоубийцей, он уничтожил это место — похоронив всё под завалом. Так он и узнал, что над большинством тел его соклановцев надругались — все эти годы он приходил к могилам людей, у которых уже не было глаз. Тело человека с додзюцу даже после смерти не теряет своей ценности, поэтому в кланах вроде Учиха, а возможно и в Хьюга, обязательной частью похоронного ритуала было уничтожение глазных яблок — разумеется, по всем правилам и с должным почтением к усопшему. Чтобы силой семьи не овладели чужие руки.  Такая же участь ждала и его.  Но после его собственной смерти… кто проведёт этот ритуал для него? У него не только мангэкё-шаринган, но и риннеган — самое желанное оружие для любой скрытой деревни, мечтающей о силе массового уничтожения. Так кто же станет тем, кто выколет ему глаза? Его жена, Сакура? Смысл этого вопроса ударил по нему сильнее, чем он ожидал. Он никогда не позволил бы ей пережить такое. Но в его клане — в клане, который сейчас состоит всего из двух человек — нет никого, кому он мог бы доверить это дело. И тогда остаётся только она. Единственный человек, которому он способен поручить своё посмертное бессилие. И тогда… А значит… однажды кто-то должен будет сделать то же самое и с нашим ребёнком, чтобы не позволить осквернить его могилу…  Мысль захлопнулась в его голове, как капкан. Саске резко мотнул головой, будто пытаясь вырваться, но стальные зубцы только глубже вцепились в сознание. Он ударил кулаком по скамье пару раз, отбиваясь от пугающей картины будущего, в которое он не хотел заглядывать.  — Не нервничай, я уже почти закончил! — отозвался старик из конца комнаты, услышав резкие удары по дереву и тяжёлые вздохи парня. Саске, слегка покачнувшись, поднялся со скамьи и медленно подошёл к стойке. Старик Такеучи тоже вышел навстречу с другой стороны, и положил перед ним аккуратную стопку красных ципао, теперь уже с красно-белым веером на спине. — Проверяй. Этот круг очень легко было превратить в твой веер: снизу дошить овал, добавить ручку — и вот, будто герб твоего клана всегда был здесь. Ничего даже выпарывать не пришлось, — объяснял старик, тщательно проводя старыми пальцами по нашивке. — Сколько с меня?  — Обожди, закончу последнюю — и выставлю счёт, — ответил Такеучи и вернулся к своему месту. Он нажал на педаль швейной машинки, и её размеренный стук снова наполнил комнату. Рассматривая одежду Сакуры, Саске снова подумал о тех мальчиках, которые когда-то выручили его в детстве. Я отомстил за всех вас. Сделал все, что мог. Но я устал. Я просто хочу двигаться дальше и жить спокойно. Отпустите меня и спите спокойно. Клановый герб Учиха, который будет носить Сакура, был нужен прежде всего ему. Ради того, чтобы прошлое перестало держать его за горло. Это был его способ двигаться дальше. *** Купив по дороге домой сладкие, ещё горячие моти, Саске направился обратно в гостевой дом. Зайдя в номер, он тихо разулся, оставил плащ и вещи в коридоре и осторожно раздвинул дверь в главную комнату. Сакура всё ещё спала на боку, укрывшись тяжёлым одеялом почти с головой. Он лёг рядом прямо на татами, и начал рассматривать её лицо. Спала она шумно: сопела, приоткрыв рот, иногда тихо что-то бормотала. Другого человека с чутким сном такие звуки могли бы раздражать, но Саске, наоборот, чувствовал от них странное спокойствие. Когда человек кажется неподвижным, но сопит или понемногу ворочается — значит, с ним всё в порядке. — Я чувствую запах моти, — пробормотала она. Ресницы дрогнули, и Сакура приоткрыла глаза, потянулась, сдвинув одеяло вниз. — Не спала? — спросил Саске, всё ещё лежа и наблюдая, как девушка сонно ищет глазами пакет, откуда шёл сладкий аромат куcа-моти***. — Проснулась, когда ты зашёл, и сразу почуяла запах. Обоняние у меня сейчас работает просто идеально, — Сакура коснулась пальцем своего носа и состроила дразнящую гримасу. Саске ухмыльнулся, поднялся и принёс ей десерт. Девушка сразу же положила в рот большой кусок и, не дожевав, пробормотала: — Кстати… пришло письмо от Какаши сенсея. Я не стала открывать, прочти сам, — она кивнула на свиток с меткой Хокаге, лежащий на низком столике. Саске подошёл, взял свиток, развернул и застыл, едва прочитав первые строки: «Пришло известие от Мизукаге. Чино из клана Чиноике пропала. Предположительно — мертва.»