Requiem Vitae

О том, насколько все может быть плохо, я узнаю в течение следующих недель. План Донован с треском проваливается, потому что я не то что не могу служить мессы, я с трудом могу встать с кровати. Мое тело не принимает пищу, меня постоянно рвет. Голова разрывается от боли, в животе постоянно что-то двигается. Донован уверяет, что это не может быть ребенок, что это скорее всего газы, плод ведь еще слишком мал. Но я чувствую, что это не газы. Я знаю, что это он. Проверить, к сожалению, уже не выйдет. При попытке сделать повторное УЗИ аппарат просто сгорел и выключился, чем Донован была крайне недовольна, а достать второй такой невозможно. Теперь я живу в палате медпункта. Анне приходится ставить мне питательные капельницы. Дмитрий больше не ходит в рейды, почти все время он проводит рядом. Обнимает меня по ночам, согревая ледяные руки и ноги, убирает за мной, ведь рвота не прекращается даже с пустым желудком. В какой-то момент он не выдерживает. Однажды я просыпаюсь от его крика, я уже и забыла, как он умеет орать. Я не знаю, сколько я спала, не понимаю, день сейчас или ночь. От слабости я едва могу пошевелиться. - Да сделайте же что-нибудь! Вы что, не видите, она умирает! - Но Дмитрий, ребенок… - голос Донован звучит неожиданно вяло, но Дмитрий перебивает ее. - Мне плевать на ребенка! Я не могу ее потерять! Вытащите его, он ее убивает! Я пытаюсь возразить, но мне не хватает сил разлепить губы. Возразить? Но разве я не этого хотела? Разве я не… Не успеваю додумать мысль, потому что Донован уже поменяла трубку в моем катетере, и сознание покидает меня стремительно, как поезд, заезжающий в тоннель. Меня накрывает чернота. Я несусь в ней, подобно фотону света, я расширяюсь и сжимаюсь, я и есть свет. Может, это и есть смерть? Если так, то… Меня вырывает обратно в мое тело прознающая, ни с чем не сравнимая боль. Низ живота выкручивает, его будто стянули железные обручи, ломающие мои кости снаружи и изнутри. Это и есть аборт? Она уже делает его? Я с трудом разлепляю залитые потом глаза и вижу Донован, которая смотрит в мою промежность с выражением шока на лице. В ее руках нет никаких пыточных инструментов, только обычное гинекологическое зеркало, которое она растерянно сжимает в пальцах. Нахмурившись, она снова пытается его вставить, но меня скручивает дикая волна новой боли, и я кричу. Донован вздрагивает и отводит руку. В палату врывается бледный Дмитрий и кидается к ней. Он выглядит так, будто готов ее разорвать. Донован сжимается. - Я ничего не сделала! Она не пускает меня! – кричит она, и я вижу, что она по-настоящему напугана. - Что значит не пускает? – Дмитрий тяжело дышит и переводит взгляд с меня на нее. Донован встает, начинает ходить по палате, закуривает сигарету. - Все шло нормально, я вставила зеркало, - нервно начинает она.  – Но как только я попыталась поставить расширитель в шейку матки, она буквально сжалась и скрутилась узлом. Я вообще не знала, что такое возможно. Зеркало почти вылетело, и Лейн вдруг очнулась и начала кричать. О том, что она пыталась повторить свой опыт с зеркалом дважды, Донован конечно скромно умолчала.  Дмитрий кидается ко мне, вытирает салфеткой мой лоб. - Как ты? Все еще болит?   Я приподнимаюсь на постели и с удивлением чувствую, что боль прошла. Более того, утихла даже ты изматывающая, вынимающая душу тошнота, с которой я жила два последних месяца. Впервые после той неудавшейся мессы я чувствую себя более-менее сносно. - Все хорошо, - я пытаюсь улыбнуться, и Дмитрий порывисто чмокает меня в висок и обнимает  за плечи. От осознания, насколько сильно он меня любит, во мне что-то надламывается. Слышим хлопок двери – Донован покинула нашу обитель. Она не выносит нежностей. Я осторожно глажу живот, впервые за все время. Нечто внутри осторожно тыкается в мои пальцы. Может, Донован ошиблась со сроками? Разве могут это быть несчастные двенадцать недель? - Он защищался. Теперь все будет хорошо, - шепчу я, и живот снова шевелится, словно подтверждая мои слова. Я поднимаю глаза, и вижу, что Дмитрий смотрит на него с выражением шока на лице. Я улыбаюсь. Я должна родить этого ребенка.