Requiem Vitae

Они наступают всего через месяц. Двадцать четыре недели, слишком рано по обычным меркам, но мне уже в самый раз. Мой живот большой и тяжелый. Смотреть на него страшно, потому что за сутки до начала родов на нем проступили черные вены, совсем так тогда, когда Баал пытался сделать из меня зараженную. Кого я ношу? Кого – или что, я собираюсь родить? Схватки скручивают меня невыносимой болью, Дмитрий несет меня в медпункт на руках. Он бледен, как полотно, я чувствую, как подрагивают его руки. Мне нужно сказать ему что-то важное, но от боли мысли путаются, рассыпаются песком. Лишь когда он кладет меня на койку в палате, а вокруг суетятся Донован и Анна, я разлепляю губы и шепчу: - Если ты увидишь, что это он, убей его. Не дай ему прийти в мир. Дмитрий в растерянности смотрит на меня, но по глазам я вижу, что он понял. Он неуверенно кивает. Бледная сосредоточенная Анна подходит ко мне, чтобы помочь мне снять одежду, отгоняет брата, и меня наполняет тяжелое, почти осязаемое предчувствие. Будто чужая мысль, вложенная мне в голову. - Анна, когда переоденешь меня, уходите вместе с Дмитрием. Подальше, в другой корпус. Уведи всех отсюда. Язык ворочается во рту с трудом, как сухая половая тряпка. То, что я говорю, очень важно, хотя я и не понимаю, почему. Анна удивленно вскидывает брови, но что-то в моих глазах заставляет ее кивнуть. Она расстегивает лямки комбинезона, стаскивает с меня штанины, помогает стянуть свитер. Когда обнажается живот, она вскрикивает. Черные вены покрывают его целиком, а из пупка идет приглушенное голубоватое свечение. Стоящий рядом Дмитрий смотрит на живот в ужасе, и Анна буквально тащит его за собой, выталкивает за дверь. Я поворачиваю голову и вижу Донован. Она смотрит на меня со стальной улыбкой. На лице написано торжество. - Кесарево не предлагаю, дорогуша, тебе придется родить самой. *** Конечно, я много слышала о том, что рожать – это больно, но то, что переживаю я, напоминает полноценную агонию. Я теряю сознание, боль возвращает меня в мое тело, которое будто пытается вывернуться наизнанку. Донован застыла в ожидании между моими раскинутыми ногами, ей тоже не терпится, как и мне. Я хочу жить. Я хочу умереть. Я хочу, чтобы все закончилось. Минуты тянутся подобно плавленой резине, я не знаю, сколько времени прошло. Воды все не отходят. Возможно, их вообще нет? Я снова отключаюсь, но в сознание меня возвращает не боль, а крик Донован. Против ожидания она уже не сидит возле моих раскинутых ног, а в ужасе смотрит куда-то на пол и кидается к двери, дергает ручку. Я слежу за ее взглядом, а затем протягиваю руку и сжимаю кулак. Дверь захлопывается. - Ты. Примешь. Роды. Голос, что вырывается из моих губ, мне не принадлежит. Он гортанный, мужской, звучит, словно труба. Вот он, Глас. Донован трясется, как осиновый лист. - Там патоген, - скулит она, не отрывая глаз от огромной черной лужи на полу. Да, я видела, что исторгло из себя мое чрево. Дитя скоро будет здесь. Боль накатывает с новой силой, мой пупок светится еще сильнее, я кричу, и вместе с криком отдаю саму свою суть. Выворачиваюсь наизнанку и рожаю себя сама. Палату затапливает оглушительный свет. Последнее, что я вижу – безумные, вытаращенные глаза Донован.