Сидя на улице, Питер наслаждался чашкой чая, горечь которого не была присыпана сахаром. Он ценил эти моменты уединения. Однако вскоре его спокойствие было нарушено: к нему подбежал Симон, сжимая в руках дневник в кожаном переплёте.
— Питер. — Его имя вырвало его из задумчивости.
— Да?
— Не мог бы ты мне кое с чем помочь? Пожалуйста.
Питер, заинтригованный, приподнял бровь.
— Чем?
— Я назову слово, а ты должен назвать первое, что придёт тебе в голову.
— …всё в порядке?
Симон откашлялся, в его голосе слышалась лёгкая нервозность.
— Отражение.
Питер сделал глоток своего напитка, обдумывая это слово.
— Эхо.
Симон приподнял брови.
— Эхо?
— Да, ну, эхо — это как отражение звука, — объяснил Питер, пожимая плечами. — Оно не такое глубокое.
Симон кивнул.
— Логично.
Питер сделал ещё один глоток.
— Скажи мне ещё что-нибудь.
Симон задумчиво потёр подбородок.
— Шёпот.
— Секрет, — быстро ответил Питер.
Симон тихо усмехнулся.
— А, так мы движемся в этом направлении, да?
— Похоже на то.
Они продолжили обмениваться репликами, и их разговор приобрёл приятный ритм, пока они перебрасывались словами.
— Мечты, — предположил Симон.
— «Одиссея», — ответил Питер, и в его глазах на мгновение мелькнул странный огонёк.
Выражение лица Симона стало более серьёзным, и он тщательно подбирал следующее слово.
— Страх.
— Предательство.
— Свобода, — предложил Симон.
— Полет, — пробормотал Питер.
Саймон мягко улыбнулся, и его следующее слово, казалось, имело больший вес.
— Доверие.
— Уязвимость, — ответил Питер, наконец взглянув в глубокие голубые глаза Симона.
Симон глубоко вздохнул и произнёс мягким, но решительным голосом:
— Навсегда.
Питер уставился в жидкость в своей чашке, снова избегая взгляда Симона.
— Временно.
Симон на мгновение замолчал, заметив перемену в поведении Питера. Собравшись с мыслями, он продолжил, немного поколебавшись.
— Мгновения, — произнёс Симон более мягким тоном, чем раньше.
— Мимолётность.
Взгляд Симона смягчился. Он медленно кивнул, и на его губах появилась благодарная улыбка.
— Спасибо, Питер.
— Не за что.
После этого обмена репликами Симон встал, прижав книгу ещё крепче к груди.
— Увидимся позже.
Питер помахал рукой.
Симон благодарно кивнул, и в его взгляде смешались волнение и тревога. Он сделал шаг назад, ещё мгновение удерживая взгляд Питера, а затем развернулся и убежал.
Снова оставшись в одиночестве, Питер погрузился в свои мысли. Разговор с Симоном пробудил в нём странное чувство — смесь предвкушения и самоанализа. Зачем Симону были нужны эти слова? Солнце продолжало медленно опускаться, окрашивая пейзаж в тёплые тона, и Питер находил утешение в окружающей его природе. Шелест листьев и лёгкий ветерок, казалось, успокаивали его.
Остаток дня прошёл без происшествий. И только когда любопытство Питера взяло верх, произошло кое-что ещё. Он вернулся во временное жилище своего друга и направился в комнату Симона. Он постучал в дверь.
Никакого ответа.
Он постучал еще раз.
Никакого ответа.
Он потянул за ручку двери; она была не заперта. Он медленно вошёл и увидел Симона, который спал за своим столом, раскинув рыжие волосы по поверхности из красного дерева. Рядом с ним лежал раскрытый дневник. В чернильнице плавало гусиное перо. Питер осторожно приблизился, стараясь не шуметь, как будто один неверный шаг мог испортить момент. Или, возможно, его шпионскую деятельность.
Приблизившись, он взглянул на Симона. Его грудь мягко поднималась и опускалась при каждом ровном вдохе, черты лица смягчились в безмятежных объятиях сна. Мягкий рассеянный свет отбрасывал нежные тени на его расслабленное лицо, подчеркивая намек на улыбку в уголках его губ. Он заметил едва заметные чернильные пятна на пальцах Симона. Он аккуратно заправил прядь волос за ухо друга. Затем его взгляд упал на открытую страницу книги. Прежде чем начать читать, он почти не задумывался о том, что это может быть конфиденциально.
В мирах, где сливаются очи, сапфиров блистая небесным сияньем
Звучит гулко эхо, мой милый, ведь путь только мы начинаем.
Твой взгляд – ёкнет в сердце, топиться желая средь бликов и нежных приветствий,
И неиссякаемо пусть созерцает душонка твой свет бесконечный.
Мы как Одиссей путешествуем в мраке, пусть волны нас жизни качают,
И пусть с ненадёжным судьбы фонарём, воззвав к вере, не одичаем.
Зеркальный обман – покровитель дорог, что силой своей проложили.
И сила скрепит нити родственных душ, вовек что б их не разлучили.
Но тень не рассеется, всё же главенство упрямо отстаивал страх.
И шёпотом оберегал своё сердце от бед, что сотрут нажитое во прах.
Любовь, что прозвали бесстыдно греховной, уверен, сильнее ненастья.
В объятьях твоих, слившись с ласковым телом, я истинное узнаю счастье.
Улыбка, касанья – едины даны мне в мире души исцеленья.
И в бурном потоке деньков и ночей – несметны брега вдохновенья.
Любовь, что прозвали бесстыдно греховной, сокрыто до глаз твоих сходит,
Доверье, однако, по сей день душа лишь в этих воротах находит.
Улыбка, касанья – едины даны мне в мире души исцеленья.
Опора моя, твои руки и шрамы – сокровища в моём хранении.
Наш узенький взор на бесспорную ценность находит красу, упоенье.
Их чистая сущность для нас – нечто большее, общее мировоззрение.
В сих строках безлестно я вам открываю огромное множество истин.
Быть может, последний разок обнажаю секрет чувств мимолётных и мыслей…
Питер ещё раз перечитал текст.
Он закрыл книгу, провёл рукой по волосам Симона и вышел из комнаты.
