Kalopsia

      Он бежал.       Дождь хлестал его по лицу, словно тысяча крошечных хлыстов.              Это не имело значения.              Сердце Питера бешено колотилось в груди, а непрекращающийся ливень промочил его до нитки, пока он бежал по лабиринту узких переулков. Каждый поворот, казалось, заводил его всё глубже в лабиринт, а блестящие булыжники отражали жуткое сияние далёких масляных ламп. Их вытянутые тени извивались и тянулись, превращаясь в гротескные фигуры, которые хватали его за ноги, угрожая утянуть в бездну, из которой он, несомненно, и появился.              Его ботинки были тяжелы от грязи, и каждый шаг сопровождался глухим эхом, разносившимся по пустынным улицам Лондона. Несмотря на то, что он бежал изо всех сил, звук приближающихся шагов становился всё громче и настойчивее. Его охватила паника, он начал задыхаться.       Когда он свернул за угол, перед ним предстал знакомый фасад лавки Блэкторна. Но что-то было… не так. Повсюду валялись осколки стекла и травы, а тёплое сияние свечей внутри помещения теперь казалось зловещим и мерцающим. В центре хаоса стоял мастер Бенедикт, и его лицо было искажено горем и слезами.       Внезапно сцена изменилась, и он оказался в другом месте. Он был на улице, дождь остался в прошлом, и он стоял над мальчиком, распростёртым на земле. Нога ребёнка была неестественно вывернута, а лицо искажено от боли.       Ботинок Питера упёрся в колено мальчика.       Чья-то крепкая рука схватила его за плечо, не давая сдвинуться с места. Прикосновение было холодным, и он не осмелился обернуться, чтобы увидеть лицо.       — Я доверял тебе, Питер, — раздался голос Бенедикта, полный печали и чувства предательства. — Я впустил тебя в свой дом. Наш дом.       Пауза.       — И вот как ты мне отплатил.       Конечности Питера словно налились свинцом, невыносимая тяжесть пригвоздила его к земле. Он пытался пошевелиться, заговорить, сделать хоть что-нибудь, но тело отказывалось слушаться. Он мог только стоять, парализованный, и наблюдать за происходящим.       Воздух вокруг него наполнился шёпотом, призрачными обвинениями, которые гудели и пульсировали, становясь всё громче с каждой секундой. Они проникали в его разум, их коварные слова опутывали его мысли, словно удушающие лианы.       Его зрение затуманилось, искажённое болью лицо мальчика слилось с тенями, плясавшими вокруг него. Шепот превратился в какофонию, симфонию обвинений, которая пронзила его до глубины души.       Питер попытался закричать, но с его губ не сорвалось ни звука.       — …Питер…       Сквозь бедствие прорвался другой голос.       — Питер.       Оно доносилось откуда-то издалека, становясь всё громче и настойчивее, словно спасательный круг, пытающийся вытащить его из пучины.       — Питер!       Голос сопровождался ощущением — настойчивой, требовательной дрожью, которая вернула его в мир бодрствования. Он с трудом разлепил веки, и суровая реальность столкнулась с остатками ночного кошмара. Он встретил обеспокоенный взгляд Симона, чьи сапфировые глаза были широко раскрыты от тревоги.       — Питер, — повторил Симон слегка дрожащим голосом. — Ты что-то бормотал и беспокойно ворочался. — Симон провёл рукой по влажным простыням. — Ты весь вспотел.       Сердце Питера всё ещё бешено колотилось, а тело дрожало, как будто сон физически поднял его с кровати и уложил обратно. Возвращение в реальность было медленным, каждый вдох давался с трудом, пока он пытался прогнать туман, застилавший его разум. Симон крепко сжимал плечо Питера, словно якорь, пытающийся удержать его в настоящем.       — Теперь ты в безопасности, — заверил его Симон. — Это был всего лишь сон.       Он вглядывался в лицо Питера, пытаясь уловить хоть какие-то эмоции, но его поиски ни к чему не привели: тусклые, беспокойные глаза ничего не выражали. Он осторожно помог Питеру сесть, и простыни прилипли к его коже.       — Дыши, Питер, — тихо сказал Симон, дыша медленно и размеренно, чтобы Питер мог последовать его примеру.       Питер последовал его примеру, делая глубокие, прерывистые вдохи. С каждым вдохом он немного приходил в себя, немного отдалялся от кошмара. Это был редкий момент, когда Питер был опасно близок к тому, чего он по-прежнему боялся больше всего, — к потере самообладания перед другим человеком.       — Ты хочешь поговорить об этом? — мягко спросил Симон через несколько минут. Он говорил едва слышно, словно боялся нарушить хрупкое спокойствие, которое, как ему казалось, воцарилось между ними.       Питер замешкался, слова застряли у него в горле.       Симон, казалось, почувствовал его нерешительность и ободряюще сжал его плечо.       — Ничего страшного, если ты не хочешь. Просто знай, что я здесь. Ты не один.       От искренности в голосе Симона Питера передернуло.       — Что бы это ни было, мы… мы справимся с этим вместе, хорошо?       Питер смог лишь слабо кивнуть в ответ, пытаясь подавить нарастающую тошноту.