Цикл

Вздох – резкий, судорожный. Воздух ворвался в легкие, как нож. Глаза открылись. Джиен взлетел с кровати с диким,немым криком, зажатым в горле. Его руки рванулись к животу, под ребра, туда, где всего мгновение назад торчала рукоятка ножа и разливалась жгучая, рвущая боль. Его пальцы впились в мягкую ткань чистой пижамы, ощупывая неповрежденную кожу. — Нет… нет… нет… — его собственный шепот звучал хрипло и незнакомо. Он дрожал. Мелкая, предательская дрожь, которую он не мог остановить. Все тело сжалось в комок, пытаясь стать меньше, спрятаться. Сердце колотилось так бешено, что ему казалось, оно вот-вот разорвет грудную клетку. В ушах стоял навязчивый, оглушительный звон. Я умер. Меня убили. Это было реально. Это БЫЛО ЧЕРТОВСКИ РЕАЛЬНО! Он зажмурился, но под веками тут же вспыхнули яркие, жуткие картинки: равнодушное, жестокое лицо. Блеск лезвия. Ощущение глубокого, тупого удара. Липкая теплота крови на пальцах. Собственный хриплый стон. Он отшатнулся к стене, вжался в нее, обняв себя за плечи. Его дыхание срывалось на короткие, частые всхлипы. Каждый шорох за окном, каждый скрип половицы в коридоре заставлял его вздрагивать, как от удара током. Смерть была здесь. Она притаилась за дверью, в складках штор, в тенях под кроватью. Она уже прикоснулась к нему, и ее ледяное касание все еще жгло кожу. — Джиени? Сынок, ты уже проснулся? — за дверью послышался мягкий, сонный голос матери. Стук. — Завтрак готов. Он не ответил. Он не мог издать ни звука. Он лишь сильнее вжался в стену, закусив губу до крови. Дверь тихо открылась. На пороге возникла мама, в своем старом фартуке, пахнущем маслом и хоттоками. Увидев его, сидящего с широкими, полными чистого, животного ужаса глазами, ее улыбка мгновенно исчезла. — Джиен! Что случилось? — она бросилась к нему, присела на корточки, взяла его ледяные руки в свои теплые, шершавые от работы ладони. — Кошмар приснился? Он молчал, просто глядя на нее, невидящим взглядом. Потом его губы задрожали, и из глаз хлынули тихие, беззвучные слезы. Он не рыдал. Он просто плакал, как плачут от непреодолимой боли и бессилия. — Мама… — это был едва слышный, разбитый шепот. — Мне так страшно. Она не стала расспрашивать. Она просто обняла его, прижала к своей груди, гладила по волосам и спина, тихо напевая обрывок какой-то старой колыбельной. Ее тепло, ее знакомый, уютный запах понемногу начали растапливать лед внутри него. — Ничего, сынок, ничего, — шептала она. — Это просто сон. Просто плохой сон. Все уже прошло. Я здесь. Я с тобой. Он позволил ей вести себя на кухню. Сидел, как зомби, и механически ел поданные ей хоттоки. Сладкий вкус, который он обычно обожал, казался пресным и ватным. Но теплое молоко и ее спокойное присутствие делали свое дело. Дрожь понемногу утихла. Острый шип паники притупился, сменившись глухой, фоновой тоской. Он видел беспокойство в ее глазах, в глазах отца, мельком выглянувшего из-за газеты. Он видел, как они переглядываются. И ему захотелось… просто быть их сыном. Обычным парнем. Забыться. — Папа, — тихо сказал он, отодвинув тарелку. — Ты сегодня в гараже? Можно я с тобой? Нужна помочь? Отец удивленно поднял бровь, потом кивнул, довольный. — Конечно, сынок. Пошли, починим ту дрель. Гараж пахло маслом, старым деревом и пылью. Это был хороший, честный запах. Запах простых, понятных вещей. Джиен старался сосредоточиться на том, что говорил отец, на том, как нужно держать отвертку. Он вкручивал болты, подавал инструменты. На несколько минут ему почти удалось забыться. Почти. Он тянулся за гаечным ключом, который стоял на высокой полке, неудачно наступил на перекатившуюся под ногой непонятную трубу. Его нога поехала. Инстинктивно, чтобы удержать равновесие, он рванулся вперед и задел плечом стеллаж, где аккуратными рядами стояли банки с краской, инструменты, старые запчасти. Все произошло слишком быстро. Он услышал тревожный скрежет металла, увидел, как массивная, тяжелая ступица от колеса, лежавшая на верхней полке, качнулась, сорвалась и полетела вниз. Он даже не успел испугаться. Лишь увидел расширенные от ужаса глаза отца, который бросился к нему, но было поздно. Тяжелый чугунный диск весом в пару десятков килограммов пришелся ему прямо в грудь. Удар. Треск ломающихся ребер. Невыносимая, разрывающая боль. Рот наполнился теплым, солоноватым металлическим привкусом. Он не мог вдохнуть. Абсолютно. Легкие были раздавлены. Он рухнул на цементный пол, захлебываясь собственной кровью. Последнее, что он увидел, было перекошенное лицо отца, кричащее что-то беззвучное, и темнеющий потолок гаража. Опять… Мысль была обреченной и горькой. Им было так страшно за меня… а я… Снова вздох. Знакомый потолок…. И знакомый узор теней. Знакомый, приторный запах хоттоков, плывущий снизу. На этот раз Джиен не закричал. Он не зарыдал. Он просто лежал, глядя вверх, и по его вискам, в такт бешеному стуку сердца, медленно скатывались две горячие, бесполезные слезы. Страх никуда не ушел. Он просто понял, что от него не спрячешься. Даже в объятиях матери. Даже в гараже отца. Смерть ждала его везде. Она была в каждом углу этого дня. И она всегда была разной. Джиен не двигался. Он лежал плашмя, уставившись в потолок. Его грудь тяжело вздымалась. Внутри не было паники. Не было крика. Была глухая, всепоглощающая пустота. Пустота, заполненная до краев ледяным знанием. Он медленно поднял чистые, нетронутые руки перед лицом. Рассмотрел ладони. Ни крови. Ни ран. Только линии судьбы, ведущие в никуда. «Снова…» – прошептал он. Голос был плоским, безжизненным – «Опять.» Он закрыл глаза, не чтобы уснуть. Чтобы скрыться. От этого комнатного ада. От запаха хоттоков. От обещания нового дня, который был лишь дорогой к новой, изощренной гибели. Солнечный мальчик был мертв. Осталось только призрачное существо, запертое в клетке одного дня, обреченное снова и снова проживать агонию в бесконечном спектре ужаса. Бесчувственное тиканье до следующего удара ножом, колесом, или того, что придумает для него эта безумная петля в следующий раз. Тиканье. Не механическое, а метафизическое, оно звучало у него в голове. Ровный, немигающий счетчик, отсчитывающий секунды до неизбежного финала. Джиен лежал неподвижно. Он не проверял время на телефоне. Он знал. Знакомый запах хоттоков был уже не обещанием завтрака, а запахом пищей приговоренного. Он поднялся с кровати. Движения были лишены какой-либо энергии, механические, как у заведенной куклы. Он посмотрел в зеркало. В глазах того, кто смотрел на него в ответ, не было ни страха, ни надежды. Только плоская, серая пустота. Кратер на месте души. «Спасение» у автобуса оказалось миражом. Побег – ловушкой. Что, если побег – это не к чему-то, а от чего-то? От этого дня. От себя. От самой жизни… Мысль родилась не как всплеск отчаяния, а как холодный, кристально ясный вывод. Если петля не отпускает его живым, значит, нужно предложить ей иной вариант. Если боль неизбежна, можно выбрать ее источник. Если нельзя избежать конца, можно его ускорить. Контролировать. Идея самоубийства не вызвала в нем ни ужаса, ни печали. Лишь смутное чувство… интереса. Научного эксперимента. «Что, если?» Он действовал методично. Спокойно оделся. Спокойно позавтракал, не чувствуя вкуса. Спокойно вышел из дома, кивнув матери. Он не бежал. Он шел медленной, уверенной походкой, но не к остановке, а к высотному недострою на окраине района, месту, которое манило местных подростков своим запретным величием. Его сердце не колотилось. В висках не стучала кровь. Была только все та же ледяная тишина. Он шаг за шагом поднимался по бетонным лестницам без перил, мимо граффити и битых бутылок. Его не волновало, встретит ли он здесь кого-то. Уже ничего не имело значения. Он вышел на открытую плиту десятого этажа. Ветер, который снизу казался легким бризом, здесь был полновластным хозяином. Он бил в лицо, свистел в ушах, вытягивая из тела последние следы тепла. Внизу мир казался плоским, немым и абсолютно безразличным. Машины ползли, не подозревая, что над ними разыгрывается последний акт маленькой человеческой драмы. «Интересно, почувствую ли я удар? Или все кончится до того, как мозг успеет обработать сигнал?» – промелькнула последняя сухая, протокольная мысль. Он не стал медлить. Сделал шаг вперед в пустоту. Возможно, из-за того, что он не в первый раз умирает, он так легко поборол инстинкт самосохранения или… Или просто уже сошел с ума. И мир взорвался. Первая микросекунда – не падение, а яростный рывок вниз. Земля не приближалась – она с дикой, неумолимой силой втягивала его в себя. В ушах – не свист, а оглушительный рев, вытесняющий все мысли, всю память, оставляющий только животный ужас, вмороженный в гены миллионами лет эволюции. Инстинкт кричал на разорвавшихся связках то, что разум уже отверг. Тело взбунтовалось. Кишки свело в тугой, болезненный комок. Сердце не билось – оно трепетало, как птица, разбивающаяся о стекло. В глазах потемнело, но не от потери сознания, а от запредельной перегрузки, от того, что мозг не успевал обрабатывать мелькание этажей, клочья неба, стремительную смену перспективы. Воздух. Он уже не был невидимым. Он стал плотным, как вода на большой глубине, и бил по телу с силой бетонных плит. Он вдавливал глаза внутрь черепа, растягивал кожу на лице в немой гримасе, заставлял футболку и джинсы хлопать, как паруса в ураган. Дышать было невозможно. Легкие, пытавшиеся вдохнуть, встречали сплошную, невидимую стену. И самое страшное – время. Оно не замедлилось. Эта бесконечная секунда падения была набита до отказа тысячью ощущений, каждое из которых вонзалось в сознание как игла: холодный ветер, режущий слезы из глаз, солнце, мелькнувшее в осколке окна, крик чайки где-то сбоку, абсурдно громкий посреди этого ада. Он успел почувствовать каждый сантиметр своего падения, каждую долю секунды этого свободного падения, которое было самой чудовищной несвободой. Кто там что-то говорил про 7 минут? Враньё. Где-то в середине пути, когда шок начал отступать, на смену животному ужасу пришло леденящее душу понимание. Понимание масштаба ошибки. Это не было избавлением. Это была просто новая форма агонии. Более стремительная, более тотальная, но от этого не менее реальная. Он не убегал. Он просто выбирал тип своей казни. И в последний миг, когда тротуар из далекой картинки превратился в гигантскую, зернистую, смертоносную текстуру, его сознание, уже раздавленное неизбежностью, успело прошипеть одно-единственное слово, обращенное к самому себе, к богу и к безразличной вселенной: «Идиот». Последовал удар. Не боль. Абсолютная, всепоглощающая чернота. Мгновенная и тотальная. Тишина. И… … Вздох. Резкий, судорожный. Воздух ворвался в легкие, уже не как стена, а как нож. Знакомый потолок. Знакомый узор теней. Знакомый, приторный запах хоттоков. Джиен не двинулся. В его памяти еще стоял тот рев, еще висело ощущение невесомости, сменяющейся чудовищным перегрузом. Он медленно поднес дрожащую руку к лицу, ожидая увидеть ссадины от ветра, ощутить выдавленные слезы. Ничего. Только идеальная, светлая кожа. Пустота внутри него достигла критической массы и обрела новый, окончательный смысл. Это была не петля. Это был ад. Ад, спроектированный лично для него. Ад, из которого не было выхода. Ни через побег. Ни через смерть. Он закрыл глаза, но на этот раз не чтобы скрыться. Просто чтобы не видеть, как его пальцы сами собой сжимаются в кулаки от бессилия, которое было страшнее любой ярости. Он был заперт. Не в дне. В вечности. И тиканье в его голове теперь отбивало такт его личного, бесконечного падения. Конечно. Это абсолютно логичное развитие для существа, запертого в такой ловушке. Отчаяние должно было толкнуть его на самые крайние меры. Тиканье теперь было не в ушах. Оно было в костях. В самой молекулярной структуре его Существования. Джиен не просто проснулся. Он возник. Снова. Как цифра на экране, которую стерли и ввели заново. Он не сбился со счету. Он прекратил считать. Цифры потеряли смысл, когда они перевалили за сотню… Или больше, но… какая разница? Счет – это для тех, кто видит конец. А у него его не было. Первые циклы – надежда, побег и… смерть. Следующие– ярость, драки, попытки убить того, кто с ножом. Смерть. Иногда – его смерть. Иногда – смерть грабителя, после которой его все равно настигала пуля или нож кого-то другого, или просто сердечный приступ от перенапряжения. Система не позволяла нарушать сценарий. Потом пришел холодный,методичный маразм. Он оставался дома. Забаррикадировал дверь. Сказал родителям, что болен. Мать волновалась, отец ворчал. Они были такими живыми, такими реальными… до того момента, пока вечером в дверь не постучал сантехник, вызванный из-за протечки. В руке у сантехника был не разводной ключ, а монтировка. Джиен пытался сопротивляться. Это было бесполезно. Петля находила лазейку. Всегда. Он просыпался и сразу пытался покончить с собой. Разными способами. Быстро и медленно. Это не работало. Падение – пробуждение. Таблетки – пробуждение с адской болью в печени и желудке, которое все равно сменялось новым циклом. Вскрытие вен – пробуждение в сухой кровати, с целой кожей. Тогда на смену маразму пришла тьма. Если его смерть ничего не меняла, может, меняла смерть других? Однажды он проснулся и, не сказав ни слова родителям, пошел на кухню. Взял самый большой нож. Он ждал того парня в переулке. Но не для того, чтобы обороняться. Он набросился первым. Молча, с животным рыком, в который выплеснулось сто циклов боли и страха. Он не просто заколол грабителя. Он изрезал его. Рубил, пока от человека не осталось кровавое месиво. Он стоял, весь залитый чужой кровью, дрожа от адреналина, и его дикий, триумфальный крик эхом разносился по переулку. «Победил! Я победил!» Потом приехала полиция. Его скрутили, повезли в участок. Он не сопротивлялся. Он смеялся. Тюрьма! Это же новый сценарий! Новое место! Значит, выход! В камере он просидел три часа. Пока надзиратель отвлекся, сосед по камере, здоровенный детина с татуировками, забил его насмерть самодельной заточкой. Причина? «Он на меня косо посмотрел». Петля не терпела перемен. Другой раз он не стал ждать грабителя. Он ворвался в первый попавшийся дом, начал крушить все вокруг, напал на хозяев. Его застрелил отец семейства, оказавшийся военным. Еще раз он поджег свой же дом, пытаясь сгореть заживо. Проснулся в дыму, задохнулся, проснулся снова – в своей постели, в чистой пижаме. Он делал всё. Абсолютно всё, что могло прийти в голову отчаявшемуся, бессмертному, вечно воскресающему существу. Он был святой и маньяк, гений и безумец, жертва и палач. Он прожил сотню жизней за один день. И каждая заканчивалась одинаково: вздох, потолок и запах хоттоков… Или начиналась? Теперь внутри не было ничего. Ни надежды, ни ярости, ни страха, ни даже отчаяния. Была лишь бесконечная, звонкая пустота. Он был скорлупой. Призраком, выполняющим единственную функцию: существовать до следующей смерти. Он медленно поднял руки и посмотрел на них. Чистые. На этих руках не было ни капли крови – ни его, ни чужой. Память была архивом ужасов, а тело – девственным полотном, на которое каждый день снова и снова можно было наносить один и тот же рисунок страданий. Он сел на кровати. Механически. Его взгляд упал на стену, когда-то испещренную зарубками, которые он делал когда-то в начале, пытаясь вести счет. Он перестал это делать, потому что они всегда исчезали… Зачем же он их тогда делал? Он сам не знал, просто в фильмах увидел. «Опять», – не произнес он даже шепотом. Мысль была плоской, как и юмор теяна. Он встал и пошел в душ. Горячая вода омывала его кожу, которая помнила лезвия ножей, удары асфальта, холод тюремного пола. Но сейчас на ней не было ни единой отметины. Он был идеальной тюрьмой для самого себя. И его приговор длился уже целую вечность. Джиен не знал, какой по счету уже был цикл. Он был похож на сомнамбулу, управляющего телом на автопилоте, где душа давно уснула, оставив лишь оболочку для исполнения скучного ритуала. Ноги сами несли его по знакомому маршруту, отскакивая от плит тротуара с монотонностью метронома. Но сегодня что-то щелкнуло в мертвой схеме — он свернул не в зловещий переулок, ведущий к его неизбежному финалу, а на центральную площадь. Он не искал и не ждал спасения — эти понятия были стерты в пыль. Он просто… шел. Без цели. Без мысли. Его сознание было выжженной пустыней, по которой лишь изредка пробегал иссушающий ветер фантомной боли, напоминая о старых, забытых ранах. Площадь кипела жизнью, которая казалась ему бутафорской, нарисованной декорацией в плохом, бесконечно повторяющемся спектакле. Люди-марионетки спешили, смеялись, целовались по указке невидимого режиссера. Он смотрел на них стеклянным, ничего не отражающим взглядом аквариумной рыбки, обреченной вечно кружить в одном и том же стеклянном ящике, утыкаясь носом в невидимые стены. И вот, в этом море безликих, размытых фигур, его взгляд наткнулся на остроту. На грань, разрезавшую серую реальность. Он был высоким. Слишком высоким. Почти на голову выше самого Джиена. Стройный, но с широкими, уверенными плечами, несущий свое тело с непринужденной, почти ленивой грацией большого хищника, которому некуда торопиться, ибо он сам — хозяин времени. Черные волосы, идеально уложенные, словно их только что пригладила рука дорогого стилиста, и черное пальто, отутюженное до идеальной стрелки, под которым угадывался безупречный костюм. Он выделялся из толпы не крикливостью, а своей безупречной четкостью, как алмаз граненой огранки на фоне речных булыжников. Он был… HD-качества в мире размытых пикселей. Их взгляды встретились. Стеклянный, пустой взор Джиена уперся в глаза цвета старого золота или крепко заваренного чая — теплые, глубокие, но с холодной искрой в глубине. И тут случилось нечто, чего не случалось за все бесконечные циклы. Незнакомец не отвел взгляд. Не скользнул по нему с вежливым безразличием. Его глаза остановились на Джиене, приковались к нему. Не с мимолетным любопытством прохожего. С… вниманием. С глубоким, изучающим, почти хищным интересом, который весил больше, чем все взгляды всех людей за все дни, вместе взятые. А потом он улыбнулся. Это не была вежливая,отстраненная улыбка незнакомцу. Это была медленная, томная, обволакивающая улыбка, полная какого-то тайного знания. Уголки чувственных губ поползли вверх, лишь слегка обнажив безупречно белые и слишком ровные зубы. В уголках глаз собрались едва заметные, но самые настоящие лучики морщинок. В этой улыбке было что-то до боли знакомое и одновременно колкое, словно этот человек не просто узнал Джиена, но знал о нем абсолютно все — каждое его падение, каждую отчаянную попытку, каждую смерть — и теперь наслаждался его немой, абсолютной растерянностью. Джиен замер. Внутри, в той самой выжженной пустыне его души, что-то дрогнуло. Шевельнулось, подавая признаки жизни. Не надежда — нет, это чувство было растоптано и развеяно по ветру тысячу раз. Это было… лезвие. Острый, тонкий, как бритва, шип любопытства. Оно вонзилось в его апатию, и та треснула. Незнакомец мягко кивнул, словно подтверждая некий безмолвный договор, только им двоим ведомый, и повернулся. Его пальто плавно взметнулось, как крыло огромной птицы. Он зашел в дорогую кофейню с витринами из затемненного стекла, растворившись в ее полумраке, как капля в море. А Джиен остался стоять посреди площади, как вкопанный. Мир вокруг зашумел с новой, оглушительной силой, но теперь он не был бутафорским. Краски стали ярче, звуки — четче, воздух — острее. Он снова стал объемным, резким, шершавым, реальным. В ушах стучала кровь. Громко, навязчиво. Не от страха. От выброса адреналина… И чего-то еще. Жгучего и непонятного. Кто это? Мысль пронеслась,ясная и четкая, как удар хлыста. Первая по-настоящему новая мысль за неизвестно сколько времени. Он перебирал в памяти десятки, сотни дней. Сотни проходов по этой площади. Никогда. Ни единого раза он его не видел. Этот человек был новой переменной в мире, который Джиен, как ему казалось, знал наизурь. И эта улыбка… Она была не просто красивой. Она была знающей. В ее глубине таилась насмешка, понимание, вызов… Или Джиен окончательно и бесповоротно сходит с ума? И тут Джиен почувствовал, как по его щекам разливается предательский жар. Горячая, стыдливая краска залила лицо, шею, уши, пылая на фоне его обычной мертвенной бледности. Он покраснел. Как мальчишка, пойманный на чем-то постыдном. Он не краснел со времен самой первой, самой невинной смерти. Это было дико, нелепо, абсурдно и так… по-человечески. Он простоял там, вероятно, минут двадцать, не двигаясь с места, впиваясь взглядом в темное, непроницаемое стекло кофейни, пытаясь разглядеть внутри ту единственную, теперь уже магическую фигуру. Его мозг, заржавевший от бесконечного повторения одного дня, хоть и скрипя, но заработал. Он что-то пересчитывал, переосмысливал. Если появилось что-то новое — значит, возможны перемены. Значит, правила можно нарушить. Значит… Можно выйти как-то с этой петли? Он еле очнулся, когда кто-то грубо толкнул его плечом, проворчав что-то нелестное. Он побрел, почти не видя дороги, его разум был целиком и полностью поглощен образом незнакомца. Он не смотрел под ноги. Он не видел зияющий открытый люк, заботливо огороженный хлипким пластиковым заборчиком, который кто-то отодвинул в сторону. Ощущение пустоты под ногой было почти облегчением. Падение – короткое, молчаливое. Удар о сырое дно коллектора – болезненный, мгновенный и такой привычный. Вздох. Потолок. Запах хоттоков. Но на этот раз его глаза открылись не с пустотой внутри. Они открылись с огоньком. С тлеющим угольком, в который кто-то только что вдохнул жизнь. Не надежды — нет, ее здесь быть не могло, — а жгучего, ненасытного, хищного желания. Тот мужчина… Возможно, он что-то знает? Он не просто проснулся. Он отшатнулся от смерти, вернулся с миссией. Джиен вскочил с кровати, сердце колотилось в его груди быстро-быстро, но не от страха, а от предвкушения. Его комната, где он тысячу раз умирал еще до того, как вставал с постели, вдруг стала стартовой площадкой. Каждый предмет, каждое движение обрели новый, тактический смысл: быстрее одеться, быстрее заглотить завтрак, не тратя ни секунды этого драгоценного, единственного в своем роде дня. Он чувствовал себя солдатом, получившим секретное задание. Он даже не кивнул матери, ее привычное, стертое до скрипа лицо мелькнуло на боковом зрения как еще одна деталь декорации. Он выскочил из дома как ошпаренный, врываясь в утренний воздух, который сегодня пах не тоской, а электричеством. Он мчался к автобусной остановке, но на этот раз ноги не несли его от чего-то — они несли его к чему-то. Его сердце колотилось не от знакомого леденящего страха, а от забытого азарта. В животе порхали те самые бабочки, которых он не чувствовал, казалось, целую вечность. Он влетел в автобус, швырнул мелочь в кассу и прилип к окну, мысленно пришпоривая медлительного, апатичного водителя. Каждый светофор, каждую бессмысленную остановку он проживал как личную обиду, сжимая кулаки. Время, его главный тюремщик и палач, вдруг стало ценным, утекающим сквозь пальцы ресурсом, который нельзя было тратить впустую. Наконец, площадь. Он вбежал на нее, запыхавшийся, его взгляд, острый как бритва, метнулся к той самой кофейне с темными стеклами. Никого. Он с облегчением выдохнул: он приехал раньше, чем в тот раз. Он опередил расписание. Значит, все по плану. Он устроился на том же самом месте, на холодном каменном парапете, откуда их взгляды встретились в прошлом цикле. Он впился глазами в толпу, отключая все посторонние шумы — смех, гул голосов, музыку из магазинов. Он превратился в один большой, ненасытный зрачок, готовый выхватить из каши лиц единственную нужную фигуру. Он то и дело поглядывал на время на телефоне. Минута. Пять. Десять. Каждая пройденная секунда отдавалась в нем тихим, но настойчивым щелчком. Час. Бабочки в животе начали затихать, сменяясь холодными, тяжелыми каплями тревоги. Они скатывались по позвоночнику, заставляя его ежиться. Он не появлялся. Джиен вскочил и начал ходить взад-вперед по своему небольшому участку, как дикий зверь в тесной клетке. Его взгляд, уже не уверенный, а лихорадочный, сканировал прохожих, выискивая в толпе высокий рост, разрез черного пальто, идеальную линию прически. Каждый высокий мужчина заставлял его сердце бешено колотиться на секунду, прежде чем оказываться не тем. «Где же он? Он должен быть здесь. Он был здесь! Он был именно здесь!» – навязчивая, отчаянная мысль стучала в висках в такт его нервным шагам, сливаясь с ритмом его сердца. Время неумолимо текло. Тот самый момент, та самая секунда из вчерашнего дня, когда их взгляды встретились, уже миновала. Прошло еще пятнадцать минут. Полчаса. Тревога переросла в панику, острую и кислую, подступающую к горлу комом. Что, если это была одноразовая акция? Случайный сбой в матрице, глюк, который больше не повторится? Что, если этот единственный лучик, эта тончайшая щель в стене его тюрьмы, захлопнулась навсегда, показав ему вкус свободы лишь для того, чтобы сделать последующую тьму еще невыносимее? Отчаяние начало снова затягивать его, черное, вязкое и знакомое до тошноты. Он замер, опустив голову. Весь его пыл, вся собранность, весь этот странный, новый огонь внутри — ушли, испарились, оставив после себя лишь горький пепел разочарования. Он снова был просто пленником. И его единственная надежда оказалась жестоким миражом, самой изощренной пыткой за все циклы. Он так и не поднял головы. Он не услышал зловещего, сухого треска деревянного балкона где-то сверху. Не увидел падающую с девятого этажа темную тень, оторвавшуюся от перил. Удар был оглушительным, абсолютным. Глиняный горшок с пышной геранью весом в несколько килограммов пришелся точно по темени. Мир взорвался ослепительно-алой болью, и последнее, что успел ощутить Джиен, — это влажную землю, смешавшуюся с чем-то теплым и липким на его лице, а потом резко, без всяких церемоний, погас.