Цикл

Вздох. Потолок. Запах хоттоков. И тишина, в которой звенела лишь одна мысль: он не пришел. Этот цикл начался не с запаха хоттоков, а с тактики. Джиен вскочил с кровати, быстрее, чем когда-либо. Его движения были выверены, лишены суеты — лишь холодная, стальная решимость. Он не просто собирался – он готовился к операции. Он продумал все: взял из копилки больше денег, зная, что они все равно обесценятся с его смертью, надел темную, неприметное худи, чтобы стать тенью, призраком в интерьере кафе. Дорога в город была мукой. Каждый красный свет, каждая пробка заставляли его ногу нервно подрагивать. Он сжимал и разжимал кулаки, повторяя про себя план: занять место с хорошим обзором, в углу, и ждать. Только ждать. Игра началась. Кофейня оказалась такой же, как и все в его мире – знакомой до тошноты, но впервые он видел ее изнутри. Интерьер был выполнен в стиле лофт: кирпичные стены, темное дерево, низкое гулкое эхо от голосов. Воздух был густым и сладким от аромата свежемолотых зерен и ванильного сиропа. Он подошел к стойке, пробежался глазами по меню. Цены заставили его непроизвольно сморщиться. Он заказал самый дешевый черный кофе, занял столик у окна, откуда был виден и вход, и большая часть зала, и уставился в свою чашку с горькой жидкостью, пытаясь растворить в ней тревогу… Он не особо любил кофе. Время тянулось невыносимо медленно. Джиен не отрывал взгляда от входа, пропуская каждого посетителя через внутренний сканер: нет, не он; нет, ниже; нет, не тот стиль. Кофе остыл, превратившись в неприятную жижу. Официантка с жалостливым взглядом предложила налить ему другой. Но он молча покачал головой, чувствуя, как знакомое, горькое разочарование снова подползает к горлу. Опять не придет. Это была всего лишь жестокая шутка. И тогда дверь открылась с легким, почти музыкальным звонком колокольчика. И в нее вошел Он. Джиен обомлел. Весь воздух из его легких вышел разом со тихим, почти неслышным выдохом. Он инстинктивно вжался в кресло, стараясь стать меньше, невидимее, превратиться в часть обстановки. Незнакомец был еще прекраснее вблизи. Каждое движение было отточенным и плавным, словно танец. Он сбросил с плеч черное пальто, и Джиен увидел идеально сидящий на нем серый костюм, подчеркивавший линию плеч и большую… Душу. Он не стал подходить к стойке, а уверенно направился к свободному столику в глубине зала, как человек, который знает здесь каждую деталь. Джиен не мог оторвать от него взгляда. Он изучал каждый жест, каждую деталь: как тот поправил манжету, обнажив дорогие часы на аккуратном запястье; как положил на стол телефон, поставив его строго параллельно краю; как провел длинными пальцами по идеальным волосам, от которых, казалось, исходило собственное сияние. Его сердце колотилось где-то в горле, громко, предательски громко. Он боялся, что этот стук разносятся по всему залу. И тогда Незнакомец поднял глаза. Его взгляд, золотисто-медовый, теплый и пронзительный одновременно, скользнул по залу с ленивым любопытством и… остановился на Джиене. Не с удивлением. С тем же самым томным, все понимающим выражением, что и на площади. В его глазах не было вопроса. Уголки его идеальных губ дрогнули, сложившись в едва уловимую, но совершенно отчетливую улыбку. Как если встретить старого знакомого. И в этот миг с Джиеном случилось нечто непоправимое. Это не было просто любопытство или азарт охоты. Это был удар под дых. Тихий, внутренний взрыв, который разметал по ветру всю его холодную решимость, всю тактику, всю стальную концентрацию. Что-то в груди сжалось болезненно и сладко, а потом расправилось, наполнившись странным, ослепительным светом. Он почувствовал не просто жар — он почувствовал, как по его коже пробежали тысячи искр. Его мир, который секунду назад состоял из тактических схем и наблюдения, вдруг сузился до одного этого человека. До глубоких глаз, смотрящих на него с насмешливой лаской. До изгиба губ, который он уже хотел видеть снова и снова. Странное необъяснимое чувство… Ранее неведомое Джиену. Безумно и мгновенно как падение в люк, как удар цветочного горшка по голове. Это была не надежда на спасение. Это было спасение само по себе, дикое и пугающее. Этот человек был не просто ключом к выходу из цикла. Он был самим выходом. Воплощением всего, чего не было в сером, повторяющемся аду Джиена — красоты, тайны, силы, изящества. Он попытался отвести взгляд, сделать вид, что смотрит в окно, что полностью сосредоточен на своем напитке и даже отхлебнул чучуть и тут же поморщился от отвратной холодной и горькой жижи. Он пожалел, что вообще решил попробовать именно тогда, когда на него смотрят. Джиена словно парализовало. Он был пойман, как кролик в свете фар, и ему уже было неважно, что это за свет — спасительный или смертельный. Он готов был сгореть в нем заживо. Его лицо пылало. Но теперь это был не стыд. Это было признание. Признание самому себе в том, что игра окончена, прежде чем успела начаться. Он проиграл. Он был пойман, покорен, разоблачен одним лишь взглядом. И самое ужасное, самое прекрасное было то, что ему это нравилось. Незнакомец не удостаивал его постоянным вниманием. Это было бы слишком просто, слишком прямо. Вместо этого он сделал заказ той самой официантке, что предлагала Джиену кофе. И теперь она улыбалась новому гостю совсем иначе – широко, подобострастно, с подобранными крыльями бровей. Он что-то сказал ей тихо, и она рассмеялась, закатив глаза, – смех, который Джиен никогда не слышал в этом месте. Затем Незнакомец устроился поудобнее, откинулся на спинку стула и погрузился в чтение чего-то на своем телефоне, излучая ауру полного, безмятежного спокойствия. Но время от времени, будто следуя какому-то внутреннему таймеру, его взгляд, тяжелый и теплый, как солнечный луч сквозь листву, скользил в сторону Джиена. И каждый раз тот замирал, чувствуя, как по его щекам и шее разливается волна предательского жара. Он был под прицелом, и ему одновременно было и невыносимо страшно, и блаженно. Они просидели так, возможно, пол часа, Джиен – в ступоре, превратившись в один сплошной нерв, ожидающий следующего взгляда. Незнакомец – в расслабленной, почти томной позе, наслаждаясь своим эспрессо. Он допил его одним изящным движением, поставив крошечную чашку на блюдце без единого звука. Потом он поднялся. Его движения были плавными, как у большой кошки. Надел пальто, небрежно накинув его на плечи. И вместо того чтобы сразу уйти, медленно, с театральной неспешностью, направился к выходу… пройдя прямо мимо столика Джиена. Он не остановился. Не склонил голову. Не сказал ни слова. Но, поравнявшись с Джиеном, он на мгновение – всего на одно мучительно растянувшееся мгновение – задержал на нем свой взгляд. И подмигнул. Легко, почти небрежно, словно делясь с ним самой сокровенной шуткой на свете. А потом вышел, оставив после себя не просто пустоту, а шлейф дорогого, сложного парфюма… нечто утонченное, интеллектуальное, немного отстраненное и безумно стильное. Незнакомец пах дорого, сложно и андрогинно. Его запах — это смесь дымного сандала, кожи, ладана и прохладных амбровых нот. Пахнет как дорогой бутик или… современная арт-галерея, расположенная в старом, отреставрированном здании с кожаными диванами. Джиен сидел, словно громом пораженный. Его пальцы непроизвольно сжали холодную, липкую от пролитого кофе чашку. В ушах стоял оглушительный, высокочастотный звон, абсолютно заглушавший все остальные звуки кафе – гул голосов, шипение кофемашины, музыку. Он не видел ничего, кроме пустого пространства у двери, где только что растворялась та единственная, гипнотизирующая фигура. К нему подошла тень. Он не заметил ни движения, ни приближения. —Молодой человек? Голос прозвучал как будто из-под толстого слоя воды, глухо и искаженно. Джиен медленно, очень медленно, словно противясь гравитации, оторвал остекленевший взгляд от двери и поднял глаза. Перед ним стояла та самая официантка. Ее улыбка теперь казалась вымученной, профессиональной, но в глазах читалось любопытство. В ее руках был небольшой черный поднос. — Это вам, — она поставила перед ним высокий стакан с идеальным молочного напитка молочного темно-коричневого цвета, украшенный пирамидкой взбитых сливок, карамельной сеточкой и крошечной золотой полоской сусального золота. Рядом аккуратно положила маленькую фарфоровую тарелочку с безупречным кусочком чизкейка, на котором даже ягодная капля лежала с математической точностью. — Комплимент от того господина. И он оплатил ваш заказ. Она кивнула, бросив на него последний любопытный взгляд, и отошла, а Джиен продолжал смотреть на этот роскошный, абсурдный поднос, не видя его. Его мозг, заторможенный переизбытком эмоций, с трудом цеплялся за слова. Комплимент? Оплатил? Он не испытывал ни капли благодарности. Он испытывал нечто иное — щемящее, леденящее душу чувство тотальной видимости. Тот человек не просто его заметил. Он его отметил. Выделил из толпы… Джиен снова рванулся взглядом к окну, вжавшись лбом в прохладное стекло. И увидел — далеко впереди, уже почти скрывающуюся в утренней толпе, спину в черном пальто. Ту самую, уходящую. Элегантную, уверенную и абсолютно недосягаемую. Он впился в нее глазами, совершенно забыв про поднос с дорогим угощением, Он не видел его красоты, не чувствовал приторного, пьянящего аромата. Все его существо, каждая клетка, была сконцентрирована на той удаляющейся точке. Он ловил каждый ее поворот, каждое мелькание в толпе, пытаясь угадать маршрут, вычислить, понять, куда же он идет. Это был единственный маяк в его бесконечно повторяющемся тумане. Он был так слеп в своем новом мире, что не видел, как в кафе ворвался взволнованный мужчина с красным, заплаканным, искаженным яростью лицом. Не слышал его сдавленных, хриплых рыданий и грубых ругательств в адрес растерянного бариста. Не заметил, как тот, рыдая и что-то беззвучно крича, достал из-под рваной куртки тяжелый, грубый металлический молоток — видимо, с ближайшей стройки. Первый удар пришелся по стойке, с оглушительным грохотом разбив стеклянную витрину с пирожными. Визги женщин, крики мужчин, звон бьющегося стекла — все это пролетало мимо сознания Джиена, как помехи на плохом радио. Его взгляд был прикован к окну. Куда? Направо? За угол? Или налево, к парку? Он не почувствовал стремительного, неистового приближения безумца. Не увидел тень, накрывшую его, не заметил занесенный над его собственной головой молоток, блеснувший в утреннем свете люстр тусклым, смертельным блеском. Удар был страшным, глухим, раскалывающим череп. Мир взорвался ослепительной, алеющей болью и на мгновение окрасился в цвет клубничного сиропа, разбрызгавшегося со столика рядом, а потом резко, без всяких церемоний, погас. Вздох. Опять потолок и опять запах хоттоков. Джиен лежал, уставившись в знакомые, до боли родные трещинки на штукатурке. Но на его лице не было ни ужаса, ни боли, ни отчаяния. Было одно лишь лихорадочное, абсолютно сосредоточенное выражение охотника, получившего зацепку. На его языке, парадоксальным, волшебным образом, отчетливо стоял вкус карамели и взбитых сливок, которые он так и не попробовал. Призрачный, сладкий вкус, как самое настоящее обещание. И горьковатый, терпкий привкус остывшего кофе, который за него уже заплатили. Он медленно поднял руку и провел языком по тыльной стороне ладони, пытаясь поймать и удержать тот самый мимолетный, роскошный вкус. Потом его губы растянулись в странной, неживой, но невероятно одухотворенной улыбке. Джиен не вскочил с кровати. Вместо привычного адреналинового толчка его тело пронзило иное, странное и тягучее ощущение. Оно зародилось глубоко внизу живота — горячий, ленивый комок, пульсирующий в такт затихающему сердцебиению. Он замер, прислушиваясь к этому новому сигналу, к этой теплой тяжести, растекающейся по жилам и приковывающей его к матрасу. Потолок был прежним. Запах хоттоков — прежним. Но внутри все перевернулось. Перед глазами, против его воли, снова встал тот образ: высокий, в черном пальто, с взглядом цвета старого золота. Только теперь этот образ действовал. Его рука сама потянулась вниз, скользнула под резинку штанов. Прикосновение к собственному напрягшемуся теплу заставило его резко выдохнуть. Он зажмурился, и картинки поплыли сами, яркие, постыдные, непреодолимые. Он представил не просто взгляд. Он представил руки. Большие, с длинными пальцами и прохладными ладонями, которые медленно, изучающе скользят по его телу, будто сминают дорогую ткань. Они обжигают холодом его горячую кожу, оставляя мурашки на животе, цепляются за его худые бедра, заставляя его вздрагивать от каждого прикосновения. Он представил язык. Горячий, влажный, грубый. Он проводит им по его шее, заставляя Джиена выгибаться в немом стоне, скользит вниз, к соскам, к трепещущему животу, туда, где пульсация становится невыносимой. А потом — поцелуи. Не нежные, а глубокие, властные, почти грубые. Те, что не дают дышать, в которых тонешь. Рука Незнакомца в его волосах, жестко притягивая его, а его язык заполняет собой весь его рот, весь его мир. А его голос… низкий, бархатный, он шепчет прямо в губы, в ухо, похабные, грязные слова, от которых по телу бежит разряд тока. Иногда его губы отрываются, чтобы прикусить мочку уха, и эта смесь боли и наслаждения заставляет Джиена тихо скулить. Стыд смешивался с животным наслаждением, образуя гремучую, опьяняющую смесь. Он сам не понимал, что с ним происходит. Никогда — ни в старшей школе, ни в тех попытках флирта с девочками — он не чувствовал ничего подобного. Это было всепоглощающее, дикое возбуждение, сметающее все на своем пути. Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить собственное тяжелое дыхание. Он начал двигать бедрами, тереться о грубую простыню, и это трение, тупое и прямое, сводило его с ума. А в голове продолжался развратный фильм. Потом он привстал на колени, выгнув спину, подставив воображаемым ладоням свою задницу в немой, унизительной и невероятно возбуждающей мольбе. Одной рукой он продолжал дрочить, а другой вцепился в простыню. Джиен прикусил губу до крови, чтобы не простонать слишком громко, чтобы не выдать себя, чтобы родители за стеной не услышали эти дикие, непонятные ни ему, ни им звуки. Когда он кончил, это было похоже на взрыв — тихий, сокрушительный, выворачивающий наизнанку. Спазмы выжимали из него все силы, оставляя пустым и дрожащим. Он рухнул на бок, и его взгляд упал на руку, измазанную в белой, липкой жидкости. И тут же, будто прорвало дамбу, на него обрушился настоящий, всепоглощающий стыд. Жар залил щеки, уши, шею. Он с отвращением отвел глаза. Что я сделал? Мысль билась в висках, как пойманная муха. Как я мог? С незнакомым человеком. С… с мужчиной. Это осознание обожгло его сильнее, чем любая фантомная боль от прошлых смертей. Он свернулся калачиком, отчужденный от собственного тела, от этих следов его позора. Он чувствовал себя грязным, извращенным, сломанным. Циклы довели его до этого. Одиночество свело с ума. Он лежал и смотрел в потолок, а внутри бушевала буря из стыда, страха и… остаточного, предательского сладкого воспоминания об тех фантазиях. Это было самое страшное. Он должен найти его Мысль пронеслась в голове, острая и безоговорочная, сметая весь тот стыд и смятение, что мучили его секунду назад. Они были роскошью, которую он не мог сейчас себе позволить. Цикл уже начался, секунды тикали, и каждая из них могла отделять его от очередной мимолетной встречи с Ним. Стыд был отброшен, как пустая оболочка. Его место заняла лихорадочная, слепая одержимость. Тот постыдный, животный акт лишь сильнее привязал его к незнакомцу невидимой нитью, сделав его не просто загадкой, а навязчивой потребностью. Джиен сорвался с кровати. Его движения были резкими, лихорадочными. Он не стал тратить время на душ — его тело все еще казалось ему чужим, причастным к тому стыду, и он не хотел к нему прикасаться. Он натянул первые попавшиеся джинсы, футболку, не глядя, схватил какую-то джинсовую куртку. Он не поел. Комок в горле был слишком велик, чтобы протолкнуть в себя даже кусок хоттока, да и время было слишком ценным. Мысль о том, что он может опоздать на тот самый автобус, что проедет мимо и унесет его единственный шанс, заставляла сердце бешено колотиться. Он выскочил из комнаты и почти столкнулся в узком коридоре с матерью. Она что-то говорила ему, протягивая тарелку. Ее лицо, привычное и размытое, сегодня казалось особенно чужим, частью другого, ненужного мира. — Ма, я… я побежал, — выдохнул он, пролетая мимо нее, даже не взглянув на еду. Его голос прозвучал хрипло и неестественно. — Джиен! Хоть позавтракай! — ее голос, полный привычной заботы, донесся ему вслед, но он уже не слышал. Он уже рванул к входной двери. — Прощай! — крикнул он через плечо, уже на лестничной площадке, и это прозвучало не как прощание, а как отрезание себя от всего старого. Он слетел с порога перепрыгивая через ступеньки. Джиен выбежал на улицу, под холодный утренний воздух, и побежал. Не бегом трусцой, а с настоящей, отчаянной скоростью, на которую давно уже был не способен. Он бежал, чувствуя, как грудь разрывается от жжения, но не сбавлял темпа. Его взгляд был прикован к концу улицы, где должна была появиться автобусная остановка. Он добежал как раз в тот момент, когда автобус, пыхтя, подъезжал к тротуару. Джиен, запыхавшийся, с пересохшим горлом, вскочил в него, швырнул водителю мелочь, и упал на первое свободное сиденье. Сердце колотилось где-то в висках. Он сжал дрожащие руки в кулаки, пытаясь унять дрожь. Он не смотрел в окно. Он смотрел внутрь себя, туда, где горел теперь только один образ — медовые глаза, смотрящие на него с насмешкой и обещанием. И он знал, что сделает все, что угодно, лишь бы снова встретить этот взгляд. Джиен влетел в автобус, едва не зажатый дверьми. Запыхавшийся, с колотящимся сердцем, он швырнул водителю мелочь, даже не дожидаясь сдачи, и провалился на первое свободное сиденье, у окна. Дыхание сбилось, в горле першило. Он судорожно глотал воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Мир за стеклом проплывал размытым пятном — он не видел ни домов, ни людей, только искаженное отражение своего собственного встревоженного лица. Внутри все было пусто и громко одновременно. Стыд от утреннего безумия притих, придавленный новой, всепоглощающей целью — найти Его. Это было похоже на жажду, на физическую боль, локализованную где-то в груди. Он чувствовал себя голодным зверем на охоте, отбросившим все лишнее, все человеческое. Он не замечал, как автобус трясло на колдобинах, как разговаривал водитель с кем-то по телефону. Его пальцы нервно барабанили по колену, выбивая неслышный, лихорадочный ритм. В голове крутилась од на-единственная мысль, навязчивая и неотступная: «Успеть. Только успеть». Он боялся опоздать на секунду. Боялся, что в этот раз Незнакомец появится на мгновение раньше и снова исчезнет, оставив лишь шлейф парфюма и горькое разочарование. Эта мысль сводила с ума, заставляя сердце сжиматься. Автобус, будто издеваясь, замедлил ход у каждого светофора, подолгу стоял на остановках. Джиен едва сдерживался, чтобы не закричать от нетерпения, не начать стучать кулаком в стекло. Каждая потерянная секунда казалась вечностью. А ведь раньше он не замечал, как медленно ехал автобус… Наконец, знакомый поворот. Площадь. Автобус еще не полностью остановился, когда Джиен уже рванулся к выходу, оттолкнув кого-то плечом и пробормотав невнятное «Простите». Он выпрыгнул на тротуар и замер, жадно вглядываясь в толпу. Его взгляд, острый и отчаянный, метнулся к темным витринам кофейни. Никого. Сердце упало, но лишь на мгновение. Паника не успела охватить его полностью — он был готов к этому. Он не стал ждать. Он начал двигаться, быстро и целеустремленно, как акула, чувствующая кровь в воде. Его глаза выискивали в толпе высокую фигуру, черное пятно пальто, любую деталь, которая могла бы выдать Его присутствие. Джиен ждал. Не так, как вчера — с трепетом и надеждой, а с нервной, хищной энергией. Он не сидел на парапете, а метался по площади, его взгляд, острый и беспокойный, пробивал толпу, выискивая, сканируя, фильтруя лица. Минуты растягивались в часы, солнце поднялось выше, а его не было. Отчаяние начало подкрадываться снова, холодное и липкое. Что, если прошлая встреча в кафе была ошибкой? Что, если Он больше не появится? Эта мысль была невыносимой. Она заставляла нутро сжиматься в ледяной ком. И тогда, на самом краю его поля зрения, мелькнуло движение. Плавное, уверенное. На другом конце площади, у входа в парк. Черное пальто. Сердце Джиена остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. Это был Он. Без тени сомнения. Мысли сплелись в один сплошной, оглушительный гул. Все тактики, все планы, все разумные доводы испарились, сметенные слепым, животным порывом. Он не думал. Он действовал. Джиен рванул с места. Он бежал, расталкивая прохожих, не слыша их возмущенных вскриков. Его мир сузился до одной-единственной цели. Незнакомец только что закурил сигарету, прикрывая пламя зажигалки ладонью от ветра. Он услышал быстрые шаги, обернулся — и его золотистые глаза расширились от легкого удивления. Джиен настиг его и, не сбавляя инерции, в буквальном смысле накинулся на него. Он схватил Его за лацканы дорогого пальто, сжал ткань в кулаках, впиваясь в нее пальцами. Его собственное дыхание срывалось на хрип, лицо было искажено смесью отчаяния, ярости и безумной надежды. — Кто ты? — выдохнул он, его голос звучал хрипло и срывался, почти шепотом, но в нем была такая неистовая интенсивность, что казалось, он режет воздух. — Кто ты?! Почему ты здесь? Ты знаешь? Ты ведь все знаешь!? Он тряс Его, не сильно, но с отчаянной силой, его глаза, широко распахнутые, сияли лихорадочным блеском. Он был похож на заблудившегося в метели путника, нашедшего наконец другого живого человека и не верящего в свою удачу. Незнакомец не оттолкнул его. Не выразил ни страха, ни злости. Его удивление медленно растаяло, сменившись тем самым изучающим, глубоким интересом, который так сводил Джиена с ума. Он позволил Джиену висеть на себе, сжимая его пальто. Его губы тронула та самая медленная, томная, все понимающая улыбка. — Ну и напор, — произнес Он наконец. Его голос был спокоен, низок и пронизывающе бархатен. Он казался невероятно живым и реальным в этой истеричной вспышке Джиена. — Я что-то пропустил? Мы знакомы? Но во взгляде Джиена ясно читалось: «какая разница знакомы или нет. И я знаю, почему ты так себя ведешь». Он играл с ним. Играл, как кот с мышкой, и наслаждался каждой секундой. Внезапно Джиен осознал, что он делает. Он смотрел на свои костяшки, побелевшие от того, как сильно он вцепился в дорогую ткань пальто. Он чувствовал тепло тела Незнакомца сквозь ткань, ощущал его спокойную, ровную мощь по контрасту с собственной дрожью. И тут же, как удар хлыста, перед его внутренним взором вспыхнуло утро. Его комната. Его собственная рука, скользящая по телу под влиянием фантазий об этом самом человеке. Тот стыд, тот жгучий, сжигающий позор. Краска залила его лицо мгновенно, алая, предательская. Он резко разжал пальцы, отшатнулся, будто обжегшись. Его взгляд упал на асфальт, не в силах встретиться с тем насмешливым золотом. — Я… извините, — он просипел, голос вдруг стал тихим и сдавленным. — Я просто… Мне нужно знать… Он был растерян, пристыжен и все так же одержим. Это сочетание делало его уязвимым и по-детски беспомощным. Незнакомец не спеша поправил лацканы, разгладил помятость от пальцев Джиена. Его улыбка не исчезла, она стала еще более выразительной, будто он видел каждую мысль, каждую вспышку стыда в голове юноши. — Успокойся, — сказал Он, и его голос звучал как приказ, облеченный в бархат. — Ты ищешь ответы. Это похвально. Но вцепляться в людей на улице — не самый правильный метод. Джиен молчал, сжимая и разжимая кулаки, все еще не в силах поднять глаз. — Так кто ты? — снова вырвалось у него, уже почти шепотом, полным отчаяния. — Почему ты… видишь меня? Или как это вообще спросить… Ты ведь такой же? В той же ситуации? — Вопросы, вопросы, — Незнакомец мягко вздохнул, сделав затяжку и выпустив струйку дыма, которая закружилась в воздухе между ними. — Стоять здесь и кричать о таком… нелепо. У меня есть предложение. Мы можем пойти в ту самую кофейню… — он кивнул в сторону заведения с темными витринами, — …или прогуляться в парк. Там тише. И уединеннее. Что выберешь? Предложение повисло в воздухе. Кофейня — публичная, полная чужих глаз и ушей. Парк — тихий, с укромными тропинками, где можно говорить о чем угодно. Где можно остаться наедине. Мысль об уединении с этим человеком заставила кровь снова прилить к щекам Джиена, но на этот раз не только от стыда. Где-то глубоко внутри, под грузом страха и стыда, шевельнулось что-то темное и сладкое, напоминающее о утренних фантазиях. Он колебался всего секунду. —Парк, — выдохнул он, наконец подняв на Незнакомца взгляд. — Давайте в парк. Тот лишь улыбнулся шире, как будто именно этого ответа и ждал. —Отлично. Пойдем. — Он легко бросил окурок и раздавил его каблуком, вероятно, очень дорогих туфель, затем двинулся по направлению к парку, не оборачиваясь, с абсолютной уверенностью, что Джиен последует за ним. Что Джиен и сделал. Он шел следом, как загипнотизированный, его сердце бешено колотилось уже не от бега, а от осознания того, куда и с кем он идет. Стыд грыз его изнутри, но любопытство и та необъяснимая, магнетическая тяга были сильнее. Он шел навстречу разгадке. Или навстречу чему-то гораздо более опасному. Они шли по аллее, и Джиен чувствовал себя так, будто его ведут на поводке. Незнакомец двигался с той же неспешной, хищной грацией, его черное пальто развевалось за ним как знамя. Джиен шел чуть сзади, сгорбившись, руки засунуты в карманы, взгляд прикован к спине своего… что? Похитителя? Спасителя? Объекта навязчивой, постыдной фантазии? В парке было тихо и безлюдно. Утренний туман еще не совсем рассеялся, цепляясь за оголенные ветви деревьев и окутывая все мягким, серебристым светом. Шаги по гравию казались неестественно громкими в этой давящей тишине. Незнакомец свернул с главной аллеи на узкую, едва заметную тропинку, ведущую вглубь зарослей. Она вела к небольшой беседке, спрятанной от посторонних глаз. Он вошел внутрь и облокотился о резную деревянную колонну, повернувшись к Джиену. — Ну вот, — произнес Он. Его голос в тишине парка звучал особенно глубоко и звучно. — Теперь мы можем поговорить без лишних глаз. Ты же так сильно хотел поговорить. Джиен замер у входа в беседку, не решаясь войти внутрь. Он чувствовал себя в ловушке. В ловушке собственного любопытства, стыда и этого невыносимого влечения. — Кто ты? — снова спросил он, но теперь его голос звучал не как обвинение, а как мольба. — Почему ты только сейчас появился? Где ты был? Ты… ты знаешь? Про дни? Про то, что все повторяется? Незнакомец изучал его несколько секунд, его золотистые глаза, казалось, видели каждого Джиена из каждого прожитого дня. — Можешь звать меня Сынхен... Чхве Сынхен — наконец сказал Он, и его губы тронула легкая, почти невидимая улыбка. И да, я знаю. Я знаю о твоей маленькой… временной петле. Слово «петля» прозвучало из его уст как что-то незначительное, досадное недоразумение. Джиен почувствовал, как у него перехватило дыхание. Сынхен. У него было имя. И он знал. — Почему? — прошептал Джиен, делая шаг вперед. — Почему это происходит? Как это остановить? Сынхен мягко покачал головой, словно отчитывая непонятливого ребенка. — Сначала вопросы о главном, да? Не о том, кто я и почему я здесь, а о том, как сбежать. Предсказуемо. — Он оттолкнулся от колонны и сделал шаг навстречу Джиену. Тот инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на дверной косяк беседки. — Ты меня увидел, потому что тебе стало интересно. Потому что ты наконец перестал просто умирать и начал… жить. Искать. Хотеть. Пусть даже это желание, — его взгляд скользнул по лицу Джиена, и тот почувствовал, как снова горит, — было таким… непосредственным. Джиен сглотнул. Этот… Сынхен, он что-то знает. — Ты… наблюдал? — голос Джиена сорвался на шепот. — Наблюдаю всегда, — легко признался Сынхен, делая еще один шаг. На самом деле он ничего не знал, но видя как Джиен краснеет чуть глядя на него – это забавляло и нагоняло интересных предположений. Теперь между ними оставалось меньше метра. Джиен мог чувствовать тот самый аромат — Ты стал гораздо интереснее в последнее время. Раньше ты был просто… фоновым шумом. Пешкой. А теперь… — Он протянул руку, и Джиен замер, не в силах пошевелиться. Длинные пальцы Сынхена не дотронулись до него, а лишь провели по воздуху в сантиметре от его щеки, словно ощущая исходящее от него тепло. — Теперь в тебе есть огонь. Пусть даже огонь стыда и отчаяния. Это уже что-то. — Что ты хочешь от меня? — выдохнул Джиен, загипнотизированный этим близким взглядом, этим почти прикосновением. — Хочу посмотреть, на что ты способен, — тихо сказал Сынхен. Его голос стал почти интимным, предназначенным только для Джиена. — Хочу увидеть, как далеко ты готов зайти ради свободы. Или ради того, чтобы просто не быть одиноким в этом своем аду. Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала прямо у уха Джиена, горячим шепотом: — Ты ведь готов на многое, да, Джиен? Суди по утру. И прежде чем Джиен успел что-то ответить, отшатнуться или, наоборот, приблизиться, Сынхен выпрямился. Его выражение снова стало отстраненным и вежливым. — На сегодня, думаю, достаточно. У тебя есть над чем подумать. До следующей встречи. Он легко вышел из беседки и растворился в тумане, оставив Джиена одного с бьющимся сердцем. Джиен стоял, вцепившись пальцами в резную колонну беседки, пытаясь перевести дух. Слова Сынхена висели в воздухе, густые и двусмысленные, как утренний туман. — Ждать? — его голос сорвался, прозвучав громче и отчаяннее, чем он плани ровал. — Я не могу ждать! Я ждал десятки, сотни раз! Ты говоришь, что знаешь выход? Так скажи! Что я должен сделать?